спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

Теперь черное жерло с дымком, похожим на дымок Крематория, было так четко направлено прямо в лоб, что у Левши защипало глаза. Левша перевел взгляд на роевого с противной надеждой увидеть на его лице что-то вроде удовлетворения. Но роевой был сух, зол и смотрел на него с ледяной яростью убитой змеи.

– Кукарекай шесть раз, – сказал он одними бледными губами.

Теперь все стало убийственно безнадежно. Теперь хоть закукарейся, единственным удовлетворением для этой бешенной собаки будет расстрел Левши в клочья, а “кукареку” будет просто сладкой приправой.

Вот так Левша застрял на крыльце Марта, как на сцене, перед толпой, навострившей глаза в ожидании казни. От беспомощности Левше хотелось хотя бы плюнуть в поганое дуло, но во рту пересохло.

Сейчас, Горват еще секунду посмакует последнюю секунду чужой жизни, как барбарисовую конфетку, потом легко тронет гашетку, тяжелый пулемет дернет приятной стальной дрожью, и на крылечке парадной станет сыро от крови.

Но вместо этого гуляй-голова почувствовал смутное беспокойство, будто что-то забыл. Это ощущение в секунду выросло в невыносимо гадкое чувство, как будто у него чека на пальце, а где граната, он не знает. Кадавр крутанулся под Горватом, резво, как крыса, так что седок чуть не вылетел из кабины.

В следующий миг в скрипучей морозной тишине из арки послышались шаги и легкий посвист. Шаги приближались, а Горват уже ничего не видел и не понимал, ужас, похожий на жар открытого пламени, душил его, лез в беззвучно раскрывшийся рот и снова корёжил лицо. Мозги будто пилило ножовкой с мелкими кривыми зубьями, каждый из которых был злым словом "опять".

Левша тоже почувствовал на себе подступающий полевой вал, но после растянувшейся секунды на мушке пулемета его будто свежим воздухом обдало.

По арке во двор, лязгая железом, вошел задом наперед проводник в тяжелой кислотной броне. Левая нога его, сломанная в колене, гнулась при каждом шаге то внутрь, то наружу, сорванные суставные ограничители гремели, а часовщик, насвистывая незатейливую мелодию, пятился, выставив перед собой кислотное копье. По номеру “37” на плече и двум скрещенным свечам на шлеме и алым лентам на шейной защите Левша узнал в отступающем старого проводника Свита.

Тут и Левше стало не сладко. Полевой вал все еще нарастал, и он уже наверняка знал, от чего пятится проводник. В следующую секунду в арке показалась босая и синевласая Яна Лисовская. Неспешно и задумчиво, будто что-то припоминая на ходу, она вошла во двор и остановилась.

Свит не успел вовремя отвернуть и оказался в ловушке. Он уперся спиной в стену, и теперь ему некуда было отступить, а Лисовская стояла всего в десятке шагов от него. Левша слышал, как скрипит его полевая броня и как тихо стонет Свит.

Тем временем раненые упали на брусчатку, попрятали головы в воротники и, суча ногами и стеная, будто от нестерпимой зубной боли, поползли подальше от Лисовской, за высокое крыльцо Марта. Там масса белых егерских полушубков и шинелей медленно, как под водой, стала забиваться в дальний угол и слипаться в один стонущий ком.

Обезумевший кадавр вместе с Горватом заржал, выбил искры железными копытами и бросился в угол, полный егерей и рыкарей, – захрустели солдатские ребра.

Яна же, не обращая внимания на производимый ей беспорядок, прошла через двор, поднялась на крыльцо Марта, по-обезьяньи небрежным движением вырвала дверь и вошла внутрь. Поле поползло за ней.

Спустя некоторое время послышались первые робкие стоны задавленных в углу. Солдатская масса разлиплась и осела. Как новорожденные зверьки бойцы стали неуклюже расползаться по двору ища себе простора и воздуха. Только Левша и безучастный Аллегро остались на ногах. Кадавр и ухом не повел, а Левше потребовалось некоторое усилие, чтобы прийти в относительный порядок.

Какое уж тут сияние, два часа – и лепестка не осталось, а можно было месяц плыть на верхней палубе и чувствовать во рту не кровь и боль, а муравьиный мед. Но от чего-то сейчас Левша ощутил не опустошение и усталость, а приятную полноту – во рту кровь, в носу ледяной запах грязного снега, легкие обожжены холодом, хочется жить, и по сусекам еще струится последняя золотая пыль. Сияния от нее уже не хватит на золотой свет снаружи, только чтобы немного греть внутри. И на том спасибо. Левша рассеянно зашарил по карманам – хотелось папиросу, какую-нибудь конфету или орешков. Ничего такого не нашлось. Вспомнились барбариски в его номере.

– Ох ты ж, батюшки мои. Дьявол, силы нечистые, – услышал Левша знакомый сиповатый голос Свита. Он заворочался, закряхтел в своем углу, попытался подняться на корточки, но взвыл в голос от боли в сломанном и вывернутом колене. С проклятиями он стал крутить на браслете подачу чистоты.

Левша спустился к Свиту, убрал его трясущуюся руку с дозаторов и выставил нужные значения. Свит успокоился, затих и откинулся к стене. Через минуту Левша снял подачу препаратов и приоткрыл забрало шлема, чтобы побаловать товарища морозным воздухом.

Это проводник с длинной русой бородой, заправленной за отворот комбинезона, много раз работал в командах, встречавших и провожавших Левшу, Лисовскую и других часовщиков. Но сейчас он был так крепко заправлен “каравеллой” и обезболивающими, что не мог узнать Левшу, в глазах его все плыло и троилось. Кто это? Еще, кажется, и под легким золотом. Но тут проводник услышал хорошо знакомый голос:

– Здравствуй, Свит.

И расплывчатый образ незнакомца мгновенно собрался в Левшу.

– Вот тебе раз – пробормотал Свит и потрогал Левшу за плечо. – Веришь – нет, а я знал, что ты не сгинул, – Свит укоризненно погрозил пальцем Левше, все еще соображая, не морок ли это и не видение ли опустилось перед ним на колено. Но Левша достал из его набедренного пенала пару ключей и принялся аккуратно чинить поломанный коленный ограничитель. Не ожидал Свит, что прочности его легкого костюма не хватит для задачи, не связанной с погружением. Но чертова Янка погрузила его как следует, как будто на границе Клятвы побывал. Левша быстро справился с ограничителем и убрал инструмент на место. – А я знал, братец, что ты живой. У меня на розыгрыши чутье, меня не проведешь.

Левша сел рядом. Дюковцы еще ползали и стонали. Послышался горестный вой гуляй-головы:

– Вася, Вася, да что за дрянь! Ва-ася!

Свит приобнял Левшу. Хорошо – остатки золотого света тронули его сердце, аж задышалось легче и в глазах прояснело. Видно, Левша с добычей. С хорошей добычей.

– Чуял я, что ты не сгинул. Думал обдурил всех, удрал и где-нибудь на Овиде устроился, коктейли пьешь… пока мы тут за твоей Янкой бегаем.

Свит вязко ворочал языком и, казалось, вот-вот уснет на последних золотых перышках золотого крыла. Но он не уснул, а путано и обрывисто стал выговаривать сегодняшний день, выблевывая его, как кошка, нажравшаяся женских волос.

Рассказал, как рано утром они заправились “каравеллой” и в очередной раз пошли за Яной, но подошли не очень удачно, когда она просто стояла ссутулившись, ковыряла пальцем гранитный парапет набережной, глядела на Проклятое Поле и бормотала что-то на обратном языке. Свит зарядил копье и дал ей тройную дозу красного оборотника с двойным растворителем.

Свит подтянул к себе копье и потряс его – легкое, зарядная камора пуста – значит, весь состав ушел по назначению, а уж в том, что укол был глубоким, он был уверен. До сих пор руки помнили ощущение от пробития неживой плоти. Свит был уверен, что Яне этого хватило. Да кому бы не хватило?

Потом на тросах обмякшее тело затащили в кузов фургона и довольные повезли на Исходник.. Ну и награда им немалая полагалась. Все б как по маслу и прошло, но тут в город заходили дюковцы, и заняли всю улицу.

Свит и Шмелев остановились в сторонке, подождать, пока пройдет ковчег и егеря с рыкарями. От Лисовской в кабине очень фонило. Тяжело было. Товарищи проводники поддали еще по паре капель "каравеллы", чтоб продержаться. Дорогу открыли, поехали через город как положено, с сиреной. Но на перекрестке Санаторской и Староцерковского переулка на них выскочил дюковский броневик. Водитель, видно, хватил Яниного поля, бросил руль, как девка, и влетел в фургон проводников.

Машину перевернуло посреди дороги, Шмелев голову разбил, крови натекло как со свиньи. Лисовскую надо было доставать, убирать с дороги, подмогу вызывать, а сил уже никаких. Пока оклемались, пока “каравеллы” приняли, смотрят, а Лисовской нет. Задняя дверь фургона выломана, внутри пусто.

По полевому следу пошли за Лисовской. Скоро стало понятно, что идет она к Крематорию. Вот брал бы ее огонь как настоящую плоть, и проблем бы не было. Тут Шмелев отстал, совсем его развезло, сдавать стал, уже не тот, что раньше. Свит пошел один, дошел до Виевых ворот, думал, Янка уже в арке, а она какого-то черта из-за угла показалась и подперла Свита. Хуже всего было, когда они в арке оказались. Там так поле сжало, что костюм не выдержал. Колено вдребезги. И внутри все перекрутило. Вот так он здесь и оказался.

– Сижу в углу и думаю, еще пару шагов в мою сторону, и все, вывернет навыворот, и прощай. – Свит помолчал. Потом покосился на сорванную с петель дверь в Март. – Там? – спросил он.

Левша кивнул.

– Знаешь, раз уж ты вернулся, то иди-ка ты сам за ней. Будем честны, братец, это твоя работа. А я не могу больше, я ослепну к черту. Нет сил, – сказал Свит еле ворочая языком, всучил Левше копье, отстегнул от груди и передал ему портупею с ампулами и ударными зарядами.

Глава 8.3

Левша поднялся на крыльцо Омута, прошел по зеркальному коридору и, уже подходя к стеклянным дверям, почувствовал край поля Лисовской. Левша взял копье наперевес, осторожно заглянул внутрь.

В зале из духовой машины негромко играл медленный вальс. Старинная мелодия хорошо подходила для завтраков на верхней палубе белого лайнера, но сейчас в больших окнах за черным плечом Проклятого Поля село солнце, и его жидкий розовый свет грязно смешивался со светом недавно зажженных желтых ламп. Было похоже на актовый зал школы после последней рождественской репетиции.

Здесь они виделись с Яной последний раз. С настоящей Яной. Сама виновница происшествия устроилась за барной стойкой в дальнем конце зала. Яна вскинула руку и резким голосом крикнула.

– Ефоки. Дярзар йывреп! Юньлапук йуротв!

В окне Панниного кабинета из портьеры выглянули полтора бледных лица. Левша показал Панне копье. Она благодарно прижала штору к груди. Левша сделал несколько осторожных шагов и переступил за невидимую черту, пол под ним будто наклонился, как на тонущем корабле, но все предметы остались на своих местах, только его одного потянуло вперед.

Край поля чувствовались очень остро и плотно, как на границе Клятвы, ощущались выбросы отторгнутого отсекателя – Свиту использовал неплохой сплав, Левша бы тоже согласился с таким составом, но в полевых делах нет однозначно верных формул, так в хорошем стихе следующая строчка может быть любой, пусть она только красиво звучит и рифмуется со всей поэмой. Какие бы законы и правила не выводили кислотники в своей смертельно опасной игре и десять раз они работают как часы, а в одиннадцатый приводут к катастрофе. А Свитов состав уже показал себя не лучшим образом. Так что Левша решил добавить в зарядную камеру больше ясеневой кислоты, меру Замыкателя и побольше Оборотника. В Свитовом подсумнике все нашлось, кроме Ясеневой Кислоты, Левша заменил ее Мертвецкий спирт и зарядил ампулы. Казимиров бы не одобрил такой состав, а Лисовская была бы довольна. Бог даст, она и будет довольна. Левша медленно пошел вперед. Иногда в полевых делах нужно поступать неожиданно даже для самого себя, и, повозившись с браслетом, он на ходу, достал и добавил в камору получасовую каплю росы. В голове сам собой закрутился Василисков псалом “На опускание тела в жаровню,” он накинул удила, крепко взялся за спусковой рычаг. До Лисовской оставолось дюжина шагов, она сидела спиной говорила какую-то непонятную белиберду:

– Ешлоб енм ишип ен и ящорп ящорп.

Левша не хотел бы узнать, что скрывается в этих вывернутых наизнанку словах, возможно, не сказанных при жизни и вот теперь каверкающихся бессмысленной звуковой кашей.

Хорошо, что она сидела спиной – для Левши было бы лишним увидеть ее лицо. Достаточно изгиба ее длинной худой шеи с прозрачной белой кожей, с родинками, похожими на подсохшие кофейные брызги, и криво торчащей стрелой.

Пристрелить Аллегро, похоронить Яну и навсегда удрать отсюда… Еще бы отдать Иванку в чьи-нибудь добрые руки… Последний золотой свет таял. Надо было поторопится, иначе может случиться, что придется закусить удила, а это даже для него слишком – тогда несколько ближайших дней он будет малодееспосбен.

—Атсулажопидохуьвобюлюупулгундоаноклотатсемецдресемьчеволечмеовтвимиклеммикатяслазакотычтоолшывкакемуанябетуочтесвотэмосологмынйопорпсакчивепяаннярдонваресвебетоньлобнечоемншеаледсочтшеанзыт – рассуждала Яна скрипучим выворотком.

Пока она говорила, поле вокруг нее вибрировало, как кипящее масло. С каждым шагом слова звучали все резче и знакомей. Главное – не отвлекаться и идти не путая шагов. Как заводной солдатик. Левой – правой, левой – правой. С каждым шагом все тяжелее, пол под ногами клонится вниз, как под самой стеной Проклятого Поля. Левша перехватил копье так, чтобы удобнее было при необходимости воспользоваться крюком на обратной стороне. Шаг, еще шаг. Под краем синих волос крупный бугорок в основании шеи, за ним вниз между лопаток бегут бугорки поменьше. Еще год назад, если бы он подкрадывался к ней, то для того, чтобы напугать старшую подругу, запустить ей пальцы под ребра и вызвать смех, похожий на стаю взбудораженных ворон вылетающих изо рта, она обернулась бы, накинула на него свои худые длинные руки и прижала бы к горячей плоской груди своего прохладного юного друга.

Левша продолжал считать шаги. Воспоминания о прошлом сбивали его, если не опомнится от двоемыслия, то запутается. На его запястьях и голенях уже как будто затянулись веревки, стоит ему сбиться со счета, нарушить ритм шагов, и часовой механизм сломается, часовщик будет наказан, черные хлысты щелкнут по спинам рвущих сил, под ногами почувствуется дрожь от уносящихся копыт, послышится плаксивый скрип распрямляющихся берез, и до смертельного рывка останется доля секунды. Но Левша продолжил единственную и главную мысль: левой, правой, левой, правой. Еще с десяток шагов, хорошо, что место укола прикрыто синими волосами. Жалко колоть шею, уже пробитую стрелой. Не жалко. Нечего жалеть – полностью мертвый обмылок, плотяная кукла, бродящая по забытым путям покойницы. Совсем не жалко, хоть и плечи такие же острые, как у Яны. Раньше надо было жалеть. Осталось пара шагов, Левша размахнулся и резко ударил иглой под основание черепа. Игла воткнулась будто в деревянный столб. Левша едва успел нажать на спуск, прежде чем Яна повернулась к нему, копье вывернуло у него из рук, игла сломалась с испуганным звоном, но злые чары не разрушились. Копье отлетело в бутылочную стену бара, упало в осыпающемся звоне битого стекла. В следующее мгновенье Яна оказалась перед Левшой лицом к лицу. Она пошла на него, как ведущий в танце, схватила одной рукой за пояс, а другой за плечо и прижала к жалу стрелы, торчащей из ее груди. О, это слишком близко, Левша потерял вес и чувствовал себя насекомым на острие булавки.

– Алинмопазеняилшорп. Шиламиулецопинделсоп – говорила она вполголоса, склонив голову набок и ища слепыми кукольными глазами взгляд Левши.

Левша изо всех сил пытался вырваться, или хотя бы отстраниться, но его будто затягивало в дробилку Крематория. Лицо Яны с отстраненным выражением и задумчивым взглядом приближалось рывками, а в солнечное сплетение остро давил наконечник стрелы.

Если Лисовская обнимет покрепче, то Левшу уже не достанут живым из ее объятий. За все надо платить. Может, и поделом ему. Но сдаваться было еще рано, Левша чувствовал, что ее хватка слабеет, видел, как начинает действовать сплав, как мутнеют черты Лисовской, будто сбивается фокус на ее лице. Замыкатель заставляет ее повторять движения, зацикливая и ослабляя каждую попытку обнять его крепче. Кукла на глазах теряла черты Яны, силы внешнего мира наконец добрались до нее и стали месить сначала как твердую глину, но через несколько движений уже как тесто. Вся она заклокотала, яростно зашипела, стала горячей и липкой как кипящий сироп, но хватка ее ослабла и Левша освободился из вязких объятий и грубо оттолкнул обессилившую Яну. Сам он стал тяжелым, как чугун, каменный пол под ногами хрустел, как тонкий лед на озере без дна. Он отшатнулся, не удержал равновесия, попятился, перебрал непослушными ногами с десяток шагов и врезался спиной в голосовую машину, за спиной затрещало дерево, заскрипели стеклянные панели и лампы, струны лопнули, как гнилые нити на ране, и из снятого духового бака вытекла глухая песенная смесь.

Лисовская сделала еще несколько слепых шагов, пытаясь выудить в пустоте своего юного друга, но не нашла его, упала на пол и замерла неподвижно, как рисунок мелом на месте преступления. Левша поднялся и поспешно отошел на несколько шагов. Все тело казалось рыхлым и, как губка, пропитанным тошнотой и слабостью. Зато дело было сделано.

Теперь немного отдохнуть, и останется только увезти несчастные останки к месту погребения. Левша потянул за маску, чтобы снять ее. Маска не поддалась, и Левша бессильно опустил руки. Проклятье. Только сейчас он понял, что не чувствует лица, вместо этого под маской ощущалось тугое онемение. Все-таки танец с Лисовской не прошел даром. Левша еще раз попытался – крепко ухватился руками за края, и на этот раз сорвал маску.

Правую руку, которой он отстранял Яну, тоже исковеркало. Левой рукой он ощупал лицо – холодная бугристая мерзость. Левша почувствовал сильный рвотный позыв, и его сломало пополам, но не стошнило. Он достал изо рта и на этот раз нераскушенные удила, сплюнул под ноги густую, будто чужую слюну из не своего рта с толстомясым и кривым нутром пасти, которая теперь даже и не закрывалась. Плевок упал на осколок зеркального стекла голосовой машины. Левша поднял его и смог насладиться своим новым отражением – будто бы две половины разных поросячьих морд косо соединили в одну. Левша отбросил стекло и нащупал кривой рукой стену.

Но откуда-то со дна печени еще подогревали остатки золотого тепла, и Левша не мог испытать отчаяния, оно не могло завладеть им полностью. Какое удивительно крепкое получилось сияние. Если б не все неприятности последних часов, то можно было бы месяц жить под его золотой лампой, как в тихом раю.

Да, по правде, ничего непоправимого не случилось. Он даже не раскусил ампулу в удилах. А это очень даже неплохо. Левша хотел устало усмехнуться, но с новым лицом получилось только неуклюже хрюкнуть.

– Левша! – окликнул его сверху голос Панны.

Левша поднял голову. В окне стояли Панна и Иванка. Увидев его обезображенное лицо, они закачали головами.

– Поднимайся, герой, сестрица тебя починит.

Левша поднялся к Панне. Иванка усадила его в кресло напротив окна на Проклятое поле, быстрым шепотом помолилась на иконы в углу, закусила свои маленькие удильца, подошла к своему безобразному Левушке с чемоданом наподобие того, что тот прятал в вентиляционном продыхе своего номера, достала из него флакон и крышку с тонкой стекловидной иглой. Она макала кончик иглы во флакон с Мышиным ядом, наносила Левше частые неглубокие уколы, шептала над его поросячьей мордой со слезящимися красными глазками и слюнявой редкозубой пастью, а потом тихонько пропела заговор Мышиного Царя "Со дна норы".

После заговоров рассеиватель начал действовать, память, подобная колючему электрическому току, распространилась по изуродованным тканям лица. Иванка закрыла глаза, точно представила любимое остроносое личико Левушки, и, терпя колючую боль, стала пальчиками помогать его лицу вспомнить себя и обрести прежние черты.

– Уф, готово, милый.

Иванка устало отошла от Левши. Получилось даже очень хорошо, хотя руки теперь ломило до плеч.

Но Левша попросил зеркало и долго вглядывался в него под разными углами. В итоге лицо его сделалось печальней и уже не таким свежим. Ладно, пойдет и так. Иванка поставила ему уколы закрепителя и начертила на щеках, подбородке и переносице закаленные знаки.

Теперь если Левша будет спокойным и сосредоточенным, то лицо сохранит свой обычный вид, но стоит ему сильно задуматься или выйти из себя, и его снова разворотит, как кукурузное зерно в кипящем масле. Тогда только с помощью нюхательной "щавельной язвы и большого психического усилия он сможет возвращать себе нормальный вид. Так или иначе в ближайшие пару недель ему понадобятся ежедневные процедуры с закрепителем.

Левша откинулся в кресле с зеркальцем на коленях и знаком подозвал Иванку, она подошла, и он поцеловал ее больные его болью руки своими еще немного онемевшими губами.

Во время процедуры Панна куда-то убегала, теперь она вернулась, похвалила Иванку за хорошую работу, поблагодарила Левшу за Лисовскую, но необходимо поскорее увезти тело несчастной и до ночи похоронить, а то, чего доброго, в город вернутся присциллы, и тогда дело снова может оказаться незаконченным. А на дорожку надо перевести дух и выпить чаю, иначе никакого дела не будет.

Пока Панна возилась с самоваром, Иванка села рядом с Левшой и задремала золотым сном. Увидев, как спит Иванка, Левша вспомнил свой, казалось, прошлогодний сон про карту Дельты и дырку в стене. Левша посмотрел на афишную стену. Итак, что же Панна так неловко прятала под неуместной картой?

Хоть Левша и не признался еще себе, но на самом деле он уже знал, что там, и сердце его взволнованно забилось. Он поднялся, подошел к стене и сорвал со стены карту.

И конечно же, под ней оказалась афиша Маргариты Най-Турс. Надменная брюнетка в желтом платье смотрела на него, и в ее язвительном прищуре мерцали огнем черные угли. “Прощальный тур ставрийской невесты. 7 января – Лефкас, 9 января – Васильков, 11 января – прощальный концерт в Смольне.“

– Девятое января – Васильков. Через девять дней.

Левша почувствовал, что теряет самообладание и что его лицо снова расползается в мерзкое хрючево.

Он отошел, опустился в кресло и расхохотался, прихрюкавая и брызжа слюной, – проклятое Проклятое Поле, оно его просто так не отпустит. Посмотрите на него, он чувствовал себя смешным раздавленным жуком на книжной странице, и чьи-то огромные глаза скользили по буквам его жизни, моргали, огромное лицо смотрело на него и то кривило громадные губы, то шмыгало носом, то зевало, то посмеивалось над его глупой судьбой и свиной рожей.

Иванка проснулась от жалобного хрюкающего хохота, увидела вновь изуродованного Левшу, злосчастную сирену на афише, сразу же все поняла, и с нее разом осыпалась половина золотой пыльцы. Всё – никто никуда не поедет. В Приполье много чудес, но одно чудо невозможно – выбраться отсюда и быть счастливой. Когда золотой свет сойдет, Иванке не будет больно, она уже добудет себе чегира, с золотых ладоней свалится в приторную зеленую карамель, а дальше уже не важно. Она тихонько встала от Левши и не прощаясь пошла к лестнице. У двери она остановилась, чтобы напоследок поглядеть на Левшу, но передумала и, чтобы не стать полуторалицей, вышла не оборачиваясь.

Левша не заметил, как ушла Иванка, она и из памяти его пропадала мгновенно, как только ее прекрасное личико переставало мелькать перед глазами.

Панна села в кресло напротив и подала ему флакон "щавелевой язвы" и стакан чая. Левша собрался, вздохнул, открыл крышку, понюхал-понюхал, и к нему вернулся зыбкий человеческий облик. Осмотрев себя в зеркало, которое так и оставалось у него в руках, и вытерев рукавом лицо, он поглядел на Панну и вопросительно указал на афишу с Маргаритой.

Панна тоже вздохнула, отпила чаю и недовольно повела плечом, досадуя на то, что так и не убрала афишу подальше к черту.

– Видно, не судьба тебе просто взять и уехать. Я, сам видишь, хотела, чтоб ты не узнал… Слушай, а может, ну ее, догони Иванку и бегите отсюда. – Левша как будто не слышал ее и спросил:

– Что значит прощальный тур невесты?

Панна махнула рукой – против судьбы не отоврешься – и рассказала ему все как было, и про то, что Холос Сцилла, чтобы получить корону по Праву Покорителя, берет себе в жены сирену – она кивнула на Маргариту, и про то, что Маргарита выступит с прощальными концертами и закончит этим свою недолгую карьеру вольной птички, – и про то, что если он сейчас разобьет последнего лесного царя, то сыграет свадьбу и станет законным Холосом Первым.

– И как его род будет называться? Холосовичи? Это холосо – Левша усмехнулся, ему показалось ужасно неуклюжим это родовое имя. Он снова дыхнул из флакона.

– Сейчас прощальные концерты, а в конце января свадьба. – закончила Панна.

За окном вечерняя синева лежала на розоватом снежном просторе замерзшего Детского Моря. Проклятое Поле замерло, обычно угрожающий шепот его сменился знакомым, словно из детства, добрым голосом, который будто звал гулять. Левша прикрыл глаза, Рита Най распустила по его сердцу душистые черные волосы – она где-то близко, и как бы то ни было, скоро он увидит ее…