спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

Всё это позже, а пока что станция “Полуторолицая Панна”. Зеркальная дверь щелкнула невидимым замком и дружелюбно распахнулась.

– О, мои маленькие, а я вас и не ждала сегодня. Чмок. Чмок. Заходите, мои хорошие. Ох какие вы! Как из света сделались, аж дух захватывает. Ох, батюшки, прямо голубиные ангелы с неба. Проходите. Как раз к ужину. И гости у нас глядите какие.

Панна ввела Левшу и Иванку в свою избыточно роскошную гостиную, на сорок слоев украшенную сотнями дорогих, ценных и бесполезных вещей… Левша и Иванка остановились и замерли.

На почетном месте справа от Панниного обеденного престола, сидел и внимательно глядел на вошедших Самозванец Дюк.

– Гости у нас, – сказала Панна, лукаво ломая голос.

После того как нехорошо вышло с гуляй-головой, такая встреча была едва ли не самым опасным, что только могло случиться. Левша мгновенно оценил обстановку, просчитал шаги до всех окон и дверей. Все пути отступления по всем тайным коридорам до самых темных недр Крематория промчались перед глазами, как киноленты на бешенной перемотке, но Левша остался на месте – если это ловушка, то спастись от матерых рыкарей ему никак не удастся. Прошла секунда – ничего не случилось, сзади не напали и из-за шторы не выскочили. Дюк ленивым и дружелюбным жестом позвал Левшу и Иванку.

За столом, по обыкновению накрытом как у маркиза людоеда из детской сказки, помимо Дюка сидели столовые подруги Панны: Ионовна и Томила, обе – несколько тучнее самой хозяйки, они были ей соратницами в застольях, собеседницами во всех рыбакитских сплетнях и перетолках под рюмочку наливки. Ионовна заведовала кухней Омута, а Томила – прачечной Крематория.

– Милые мои, наливайте чаю, угощайтесь. Всё хорошо, господин царевич нас не обидит. Пейте, кушайте, мои красивые. – Панна приказала, и Иоановна принялась ухаживать за гостями, энергично кряхтя и раскачивая своими преобильными телесами, она налила Левше и Иванке чаю, а Томила наложила в тарелки кусочки радужной белой рыбы под сливочным зо-зоем, пододвинула сдобу, варенье вишневое и абрикосовое.

Левша отпил чая. Свежий солоноватый кренделек, проведенный боком по варенью, даже вкуснее, чем кажется. Быстрого взгляда на самозванца поверх кружки сквозь чайный дымок было достаточно, чтобы понять, что он не прячет за пазухой зла, обеспокоен своими делами, а неожиданная встреча с золотыми людьми только вызвала в нем естественное любопытство.

Панна тем временем суетилась у стены, где висели афиши ближайших и недавно прошедших концертов в большом зале “Марта”. Зачем-то среди них висела неуместная карта Дельты. Причем держалась она плохо, в какой-то момент покосилась, и из-под нее показался кусок другой афиши с чьими-то черными волосами. Под золотым светом ничто не ускользает от внимания – что она там прячет?

– А мы так мило беседуем с царевичем, – приговаривала Панна. – И с господином гуляй-головой уже все в порядке. Верно? – обратилась Панна к Дюку.

– С господином гуляй-головой не все в порядке… – ответил лжецаревич.

Он как будто не закончил фразу, прервался и потер шею. Да-да, именно здесь поперек горла сидел у него плохо управляемый Горват со своими злобными выходками. Но все же сейчас наискосок от него сидел этот странный юноша со своей очаровательной спутницей. Буквально час назад, даже меньше, Панна умолила Дюка не мстить Левше за инцидент с Горватом, ведь злой гуляй-голова хотел обидеть мальчика ни за что. А мальчишка сам большой враг Сцилл, и именно он искалечил Холоса этим летом в столице. Хоть никто и не знает за что. Ладно. У Дюка и без того голова была занята, и он поклялся с рукой на погоне, что ни он, ни его люди не будут мстить за Горвата. Поклялся-то Дюк поклялся, но, естественно, он ожидал, что зловредный мальчишка в жизни никогда не встретится на его пути. Но вышло так, что Дюк и второго чая не успел допить, а в дверь покоев позвонили, Панна заохала, проверила, кто пришел, вернулась, быстро-быстро залепила зачем-то афишу с какой-то черноволосой певичкой, попавшейся под руку картой Дельты, затем только отворила дверь и ввела пред Дюковы очи эту парочку. Неловкости в их неуместной встрече было бы больше, но боже, эти двое были похожи на ангелов.

Дюк впервые видел золотых людей и был чуточку смущен их красотой и безмятежностью. Несколько часов назад чертов часовщик выглядел болезненным, взбудораженным и был похож на обиженного сироту. А теперь, поглядите-ка на него.. Сциллу покалечил, Горвата чуть не убил, и сидит чай пьет как ни в чем не бывало. Еще и светится. Впрочем, спутница Левши вызывала у Дюка куда больший интерес. Несколько часов назад при первой встрече она и так показалась ему весьма хорошенькой, но сейчас.. Дюк старался на нее не слишком заглядываться. Мало того что она обрела этот ангельский золотистый свет, так еще и как будто.. да не как будто, а точно, неисчислимо прибавила в каком-то драгоценном достоинстве. Несколько часов назад Дюк, встретив несколько ее лакричных взглядиков из-под накинутых ресниц, легко мог представить соседнюю клетку жизни, где в каком-то подсобном местечке он, намотав на кулак ее светлые волосы, таранит ее так, что у нее каблучки от пола отлетают.

Теперь же она и ее юный спутник похожи на картинку с атласной страницы новой дорогой книги, еще пахнущей красками небесной типографии. Оба исполнены такой чистоты, что нет желания касаться их даже грубым взглядом. Чудно. Чудно. Дюк сто раз слышал про волшебные расширители и золотых людей, но представить не мог, до чего же они удивительно красивы в жизни. Так же и с Проклятым Полем, пока не увидишь над Детским Морем его живой чернильно-синей туши – не поймешь по-настоящему, о чем столько разговоров.

Проклятое Поле. Не хотел Дюк вводить в свою игру еще одну неподвластную ему коварную силу. Да пришлось. Он долго петлял своим войском по внутреннему простору, нанося врагу чувствительные уколы. Он употреблял все свое искусство маневра и скорость, шел от победы к победе, громил неуклюжие и не очень стойкие отряды Сцилл, но беда в том, что врага становилось только больше, а его опыт и выносливость росли под обидными, но не смертельными ударами. В итоге неделю назад в стычке на Бродах свино-собаки Горвата понесли большие потери убитыми и ранеными, а это было самое любимое и быстрое оружие Дюка. Возможность обескровить противника до недееспособности, заклевать его до смерти, и без того таявшая, погасла окончательно. Требовалось менять тактику. Самым разумным было бы в пару ходов покинуть Внутренний простор и до поры оставить борьбу за ставрийскую корону.

Так бы Дюк и поступил наверняка, но тут пришло известие о том, что Сцилла женится на своей сирене в январе. Это означало, что если Дюк оставит свои притязания и позволит случиться ублюдочной свадьбе, то Холос ввиду отсутствия других охотников за короной получит царство по Праву Покорителя. Игра и закон признают новый царский род Сцилл, произойдет обряд панцарского коронования, и с того момента новый царь получит знаменные бумаги и государственные гарантии от любого посягательства на свой ставрийский трон и безопасность.

Так что выбор был прост: или признать поражение и отступить, или идти до конца, сорвать нечестивую воровскую свадьбу, разгромить магнатские отряды, найти себе невесту-сирену, призвать поместных отцов трех надежд, совершить обряд привития, после чего уведомить панцарскую власть о переходе короны к наследнику по Праву Привитка. Тогда корона, знаменные бумаги, панцарские гарантии, полное царское право и место в царской ложе при панцарском престоле достанутся Дюку и его наследникам на самых законных основаниях.

И у Дюка, и у Сциллы, помимо необходимости уничтожить соперника и жениться на сирене, имелось еще одно узкое место на пути к заветной короне – нужно было провести достойный обряд, который примут и светские, и духовные силы. Здесь Сцилла мог рассчитывать на свои деньги и связи, а Дюк – на свою славу. Он от всей души ненавидел Сцилл, и его солдатское сердце ломило от желания покарать паскудных магнатов за их богатство и безнаказанность.

"Был бы жив царь Ставрии, мы служили бы ему верой и правдой, но раз нет, а над остатками родной земли глумится жестокий хищник, то благое дело поднять упавшую корону, вернуть порядок на несчастные земли", – так кричал Горват на совете, когда принято было решение вернуться в Ставрию и бороться за корону. С Горватом соглашался и Ригард, но, положа руку на сердце, Дюк знал, что обоим война нужна больше, чем мир, оба искали скорее смерти, чем жизни. У Горвата от постоянного рыка и табачной водки уже начали происходить изменения в мозгу. Он стал мало управляем в бою и невыносим между схватками. Потерь в его отряде все больше, а толку от него, как от самого быстрого оружия полка, все меньше.

Теперь вот еще и сегодня, в решающий день всей компании, накануне главного боя, когда бойцам нужно было поесть и передохнуть, Горват устроил черт знает что, а по итогу лежит теперь в медицинском прицепе и бредит про какие-то шесть двадцать. Проблема в том, что не Горват поет своим голосом, а голос поет Горватом. Да, его яростное одухотворение порой приносит самые сокрушающие победы в самых безнадежных положениях. Но вот в последнем бою, когда Горвата вновь накрыло вдохновенным жаром, он поперек приказа бросился со своими свино-собаками поперек отступающих мирмиланцев, завяз в каком-то мелком ручейке с широкой топкой поймой, попал под сильный огонь, сорвал голоса всему своему эскадрону, насилу выбрался оглушенный и без семерых матерых братьев. Дюк был в тихой ярости, а Горват хоть бы что! Доволен собой и своими парнями, как обычно: "Все по реке прошло, все по руслу. Вася видел нашу кровь". Так что даже хорошо, что брат Горват выбыл из строя. Сегодня не до шуток, все на кону. Сегодня Дюк сам поведет свино-собак в бой, сегодня на сцене понадобится первый голос, все его искусство и хладнокровие.

Этой ночью все решится – так или иначе. Так или иначе… Кажется, впервые эта мысль не нравилась Дюку. Всегда раньше он знал, что будет так! А не иначе. И уж особенно когда он сам поведет свинособак в атаку. Еще утром он чувствовал себя прекрасно, когда в штабной рубке ковчега вплывал в Васильков. Глядя поверх крыш на силуэт Крематория с косматым столбом дыма и на жуткую полосу Проклятого Поля, он ощущал вполне привычное приятное волнение от скорой решающей схватки. Даже когда у него на глазах отчаянный и бесстрашный Горват превратился в визжащее ничтожество, рвущее на себе бороду, Дюк не потерял ни толики привычной уверенности. Хотя… хотя чего греха таить, вся совокупность: происшествия с Горватом, нестихаемый шепот Проклятого Поля и сам болезненный дух всего окружения – сподвигли Дюка к ошибке. Кляста! Не надо было этого делать, но Дюк решил наведаться к провидице Крематория, чтобы испросить благословения на добрый пламень и намек на грядущий день, а точнее ночь. На Великом Просторе, дважды в тяжелых обстоятельствах, он посещал священные места и обращался к пророчицам. Одна была прокаженная девица с детским голоском – она напиликала ему большую удачу, победы, костер, чужую корону; и запомнилась в основном едким запахом какой-то мази и гниющей плоти. Другая была молодой красавицей, она попросила покормить ее с ложечки перловой кашкой с какими-то черными ягодками и рассказала, что Дюка ждут победы, седьмая строчка, чужая невеста и бесконечное путешествие на горящем корабле, которое будет длиться полсекундочки.

И на этот раз Дюк ожидал подобного расплывчатого и таинственного пророчества. Он сказал Панне о своем намерении повидаться с знаменитой печальной Воробушкой. Панна позвала свою подругу Томилу и велела проводить царевича в котельную. На медном лифте они спустились в роскошный просторный зал с двенадцатью дверьми: по количеству больших и малых зверей Бога, оттуда прошли коридорчиком и оказались в черной, пахнущей сырым углем и угарным дымом громадной котельной Крематория. Там напротив разинутой печной пасти с оранжевой горой непрожеванных бревен пела свою песню краматорская пророчица. Подождали немного, Воробушка допела и спустилась со своей площадки, чтобы попить воды и поесть приправленного сажей черного хлеба с солью. Томила подтолкнула Дюка, он подошел к пророчице и поклонился. Она, увидев его, как будто расцвела, Дюк увидел в ее неожиданно живых и милых глазах вполне себе женский интерес. Как следует разглядев красивого царевича, горбунья усмехнулась, криво и громко, чтобы пересилить гул и грохот котельной, сказала: "Сегодня вы все умрете. Но некоторые спасутся".

Вот тебе спасибо. Ни побед, ни короны, только скорая смерть, как глухая стенка поперек жизни.

Дюк никому, даже Ригарду не сказал, что накаркала Воробушка. Отмахнулся, усмехнулся улыбочкой горбуньи: "Ерунда, не ведьм надо слушать, а храбрость рыкарского сердца и Василисков задорный крик, он всегда гонит вперед и вверх, он раздирает упавших и никогда никому не велит остановиться. Сегодня лучший день для победы, достойной высшей похвалы старшего брата! Враг уже ликует, уже чует глоткой скорую выпивку победы и горячие бедра награды на ляжках. Но нынче ляжки врага будут быстры или холодны. Единственный способ одолеть сильнейшего противника – это дать ему попробовать на кончик штыка неминуемость успеха, чтоб голова у него закружилась от чувства безнаказанности и скорейшего торжества. Впервые Сцилла показал свою осторожную голову из безопасных мест, чтобы вблизи посмотреть свою победу. Прекрасно! Пусть сунет наглую свою морду еще поближе. Еще поближе! Этой ночью я лично проведу свино-собак в ставку противника. Язык муравьеда достанет из кислого меда поганого короля. Он умрет от разочарования и досады прежде, чем мой рык превратит его в холодную кашу. В ту же секунду злые чары рухнут, наемники почувствуют себя больше ненужными, и весь муравейник разбежится. Такое Мое пророчество. И будет Так!” – закончил Дюк читать свои, несколько приукрашенные Ригардом, слова.

Дюк закрыл черновик.

– Так все и будет. Так все и будет. Сегодня же.

Дюк допил чай одним глотком. Вокруг его стакана образовалось немного сора, пара масляных бумажек от пирожных, салфетки, зубочистка, он сгреб это вместе с приборами, стаканом и блюдцем в кучу, решительно двинул от себя, окинул сотрапезников быстрым веселым взглядом и сказал:

– Всё на семерку! – рассмеялся сам себе, надел фуражку набекрень, набросил на плечи китель, встал из-за стола и по гвардейскому обычаю не прощаясь ушел за Ригардом.

Глава 8.2

Панна проводила самозванца взглядом и вздохнула. На ресницах у нее вдруг заблестели слезы, и она замахала на них ладошками, чтобы спасти тушь.

– Ох матушки мои, видели, глаза какие? Как у покойника. Хорохорится, конечно.. Это ему Воробушка что-то недоброе начирикала. Вернулся от нее серый весь… Слишком уж ему везло.. хотя, может, и опять повезет?

Панна поглядела на Левшу, он пожал плечом. Золотой человек не будет строить предположений, если недостаточно данных. Панна высморкалась в большой шелковый платок.

Часы на башне пробили пять раз. Панна со вздохом поднялась и пошла к образам на вечернюю молитву, зажгла от лампадки свечку под большой старинной иконой Дунавы, одетой в золотые чеканки на обнаженное тело. Помолилась шепотом и негромко запела напутственный гимн "Белые Лебеди Вия":

Левшу от этого тягучего молитвенного заговора поклонило в золотой сон. Расширитель в нечетные часы, бывает, располагает к недолгим и глубоким погружениям в дрему. Тогда далеко отступают картонные декорации настоящей жизни и вперед выходят, как сказочные звери, образы далекого прошлого и скорого будущего. А все-таки, что так суетливо закрывала Панна картой Дельты на стене с афишами? На самом деле, Левша знал, что под картой, но золотое волшебство берегло его от этого знания.

Левша поднялся и пошел к стене с картой.

– Левушка, ты куда? – забеспокоилась Панна, но было поздно.

Левша уже подошел к стене, карта чуть вогнулась внутрь, будто под ней была дыра и сквозняк. Он поддел ногтем неприятно острый край канцелярской кнопки, отцепил ее, край карты отогнулся, за ним открылась непроницаемо черная дыра, и потянуло солнечным прибрежным духом с пряным запахом морской травы. Левша сорвал карту, отверстие в стене было размером с ладонь. Он сунул в него нос и заглянул внутрь одним глазом. В кромешной тьме слышался тихий шум волн и отдаленные голоса с летней набережной Герники в окрестностях ратуши. Еще он услышал, как его детские ноги шуршат по песку с тополевыми сережками и как рядом пружинисто ступает еще кто-то, от чьих черных и запутанных, как муравьиные норы, волос пахнет приторно-сладким лаком. Хотелось бы Левше повернуться сейчас, но как? Он сунул пальцы в отверстие и попытался расширить его, чтобы хотя б голова влезла, но края были из сырого, твердого камня. Своими тщетными попытками он как будто что-то нарушил внутри, звуки родной Герники, запах Маргаритиных волос и моря сменила глухая тишина с запахом старого молитвенника и сырой известки, зато черноту вдруг смыло белым снежным вихрем, сквозь который на Левшу шла, звеня консервными банками, его несчастная подруга Севастьяна Лисовская.

– Левушка, малыш. Задремал, что ли? – Левша вздрогнул и очнулся обратно в золотой день, где золотые лепестки тут же уютно укутали его, а сон немедленно забылся. Панна, сидевшая уже на своем месте за столом, продолжила свое размышление, начало которого Левша пропустил. Рассказывала она о том, что если Дюк одолеет Сцилл, то тогда ему и корона и слава. Да, близок локоток, вот только…

– И все то он охотника из себя строит. Голова в петле, а все хорохорится.

Потом она рассказала, что, оказывается, Дюк сговорился со Скрипкой, они тут сидели часа полтора назад, карту смотрели. Решили, что Скрипка проведет Дюка вместе с его ковчегом и свинособаками через Старый Порт и Муравейное Поле, и там в районе Слепой Рощи устроить засаду на колонну Сцилл. Дюк выскочит, как из под земли и разом всех… – Панна показала руками, как открывают банку с пудрой.

Скрипка объяснял ему, что муравьиное поле тяжело пройти, может, и все там остануться. Или в таком виде выйдут, что не до драки будет… Нет, ну если повезет, звезды лягут, карты встанут, то, может, и проскочат. Тогда шанс есть, потому что оттуда удара точно не ждут. А Дюк говорит, что это будет не удача, а проведение судьбы. И капитан с ним был, обгоревший который, сам молчит и за Дюком все записывает.

Скрипка и Мурашин говорили ему, давай выведем вас краем Паутинной рощи, там поле легче и можно выскочить на запад к переправе в Рорьские леса, а уж оттуда беги куда хочешь. Нет. Он ковчег бросать не хочет, а нынче же ночью вырезать обоих Сцилл и всю их верхушку – очень хочет.

Левше надоело слушать про самозванца. Пропади он пропадом, раз посягнул на чужую корону. Известие о том, что Казимиров в городе, интересовало его куда больше.

– Да бог с ним, с самозванцем. Давай лучше про Казимирова, ты сказала, он в городе?

Панна и правда увлеклась судьбой царевича, и ей резануло слух, когда Левша назвал Дюка самозванцем. Они здесь его так никогда не звали, Дюк – честный соискатель на корону, и все добрые люди желают ему успеха… но он, бедолага, сгинет сегодня или в Проклятом Поле, или в лапах Сцилл. Одно утешение – друг Казимиров вернулся. И Панна рассказала, как сегодня, вскоре после неприятности с гуляй-головой, заявился Казимиров, раньше срока. Нанял Свита изловить Янку, сообщил, что в девять сегодня надо встретиться в Исходнике, и ушел в подземелья в свою тайную мастерскую.

Левша чувствовал радость от скорой встречи с Казимировым. Без него даже в золотом состоянии он просто не знал, как провернуть дело со сбытом такой бесценной добычи. Так или иначе, все равно пришлось бы выходить на него, а тут Казимиров сам приехал. Пора было действовать. Левша решил не мешкать и быстро сходить в номер, достать из тайника добычу. Левша, попросил Иванку подождать и взял со стола маску.

– Буду через пять минут.

Сказал он и сразу же пожалел о категоричности своего утверждения. Всегда, когда Левша слишком четко обозначал время, оно как будто обижалось и мстило ему. Поэтому обычно он использовал слова “скоро”, “пару часов”, “недельку-другую” и тому подобное, а тут "пять минут" – прости, товарищ время.

Левша спустился в красный коридор, зашел в большой зал. Здесь было пусто, ни души, в южном окне первые сумерки, мелкий снежок, и Проклятое Поле в этот раз как будто спавшее, даже шепот его почти стих. Все вымыто, убрано, проветрено, и на столах лежали свежие скатерти и стояли чистые, еще мокрые пепельницы.

Левша прошел через зал к зеркальному коридору, через него об руку с красивым отражением золотого человека вышел на злосчастный двор, где часов десять назад его чуть не пристрелил Пулев.

Тут, к сожалению, оказалось, что не все дюковцы убрались из Крематория, или зачем-то вернулись – вернувшийся гость хуже незваного. Егерей и стрелков было человек десять, все по виду легкораненые. При входе в арку стоял рыкарский кадавр, рядом с ним санитарный прицеп с открытой крышкой и рыкарем, укрытым с головой буркой. Раненые чему-то радовались, может, тому, что избежали сумасбродного похода через Проклятое Поле, или близость скорой гибели их так развеселила, но на гулком дворе играла гармошка, гудел и корчился солдатский гогот – ах вот в чем дело… смеялись над уродливым бедолагой Аллегро. Смешной им казалась роскошная попона, которой Левша укрыл своего кадавра. Да, старое тупомордое животное выглядело нелепо под расшитым бархатом с алой бахромой. Заводил толпу маленький рыжий усач. Он расхаживал вокруг нарядного коня и строил из себя ухажера, а Аллегро получался смущенной престарелой жертвой обольщения.

Даже сквозь золотую броню Левша почувствовал досадную жалость. Колючим ветром сдуло немного пыльцы и пару лепестков.

Бедный Аллегро – про него-то Левша совсем забыл. Когда он с Иванкой уйдет тайным ходом, то уже не вернется, а кадавр так и будет стоять здесь под снегом и ждать, пока на смену смешливым дюковцам явятся живодеры присциллы. И никого, кроме Левши, он не послушает, даже сахара ни от кого другого не возьмет. Совсем гадко стало. Что ж такое! Кадавра сейчас жалко сильнее, чем Лисовскую, когда они встретились утром на набережной. “Это мне себя жалко,” – подумал Левша и сбежал по ступенькам во двор, прошел через толпу и предельно предупредительно отодвинул от коня заводилу егеря. Гогот стих, гармошка запнулась. Все удивленно посмотрели на дерзкого мальчишку-часовщика в невидимом небесном свете и расступились с непривычным чувством благоговения перед высшим существом.

Левша снял с коня попону, отряхнул ее от снега и набросил обратно. Потрепал Аллегро по спутанной гриве, заглянул в мутный глаз под большими ресницами, погладил по тупой и упрямой морде, и твердо решил, что ни за что не уйдет из Василькова, пока не пристрелит своего верного друга.

Оставив у копыт Аллегро еще пару волшебных лепестков, Левша сунул руки в карманы и пошел к парадной.

Уже поднявшись на крыльцо башни, он вдруг услышал позади злой окрик сорванным слабым голосом.

– Эй, зайчик! – следом раздался лютый пронзительный свист, от которого у Левши под шинелью между лопаток будто бритвой провели. Левша обернулся – ну конечно, это был клятый Горват, бледный и очень злой.

Это он спал под буркой в санитарном прицепе и, видно, проснулся, когда стихли смех и гармошка. Поднялся и – о радость! – увидел на ступенях своего обидчика.

Горват был очень зол. Мало того что от этого кислотного гаденыша он пережил худшие минуты в своей удалой жизни, так еще Дюк не взял его на решающую схватку. А она сулила две развязки, и обе хорошие – славная победа, или смерть. Причем смерть казалась вернее и слаще. Вместо этого он будет ждать исхода среди раненых и слабых, и славы не получит точно, а погибнет в лучшем случае на денек позже. Проклятье, Дюк сам поведет в бой его славных свинособак. Обида. Все из-за этого носатого хорька и трижды проклятого поля. Горват чувствовал, что внутри у него, вместо привычного сухого пороха, жеваная бумага и горькие таблетки. Что-то тлеет в потрохах, но ни огня, ни тепла, один вонючий дым. Ничего, немного справедливости не повредит этому поганому миру. Горват отпил из фляги.

– Так, так… На чем мы остановились? – сипло заговорил он, не спуская с Левши глаз, и проворно, как паук, полез из прицепа в кабину своего кадавра.

Даже благорожное золото не смогло удержать Левшу от дерзости.

– Кажется, вы плохо себя почувствовали, – ответил он, понимая, что ничего Горват не посмеет ему сделать поперек обещания самозванца. Только вот Горват уже забрался в седло и рывком поставил пулемет из походного положения в боевое.

– Эй, Горват, не дури. Дюк не велел местных обижать, – крикнул кто-то по-настоящему взволнованным голосом.

Горват усмехнулся, навел прицел на Левшу, дернул затвор пулемета и дал очередь.

Оглушительный грохот тяжелого пулемета встряхнул двор. Левша конвульсивно дернулся и впечатался спиной в дверь, весь его золотой человек сошел, как ошпаренная кожа, а лепестки и пыльцу сбило, будто ударом сапога. Гуляй-голова стрельнул наугад, по вдохновению, убьет не убьет, пятьдесят на пятьдесят. Левше повезло, пули прошили дверь близко по сторонам, на уровне живота. Ему понадобилось время, чтобы сообразить, что он цел. С толку сбивала острая боль во рту и вкус крови – язык прикусил. Проклятый двор – точно убьют здесь, подумал он слабым голосом. Гуляй-голова дал разряд на стремена и подвел кадавра к крыльцу, вороненый ствол оказался на расстоянии вытянутой руки.