спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

Расправив кожаные ремни, Линас надел маску, шелковая подложка, лощеная чужими лицами, еще пахла одеколоном прежнего покойного владельца. Маска тяжело легла на плечи, Сцилла услышал свое дыхание, которое показалась ему змеиным шипением. Он обернулся к привратнику-зайцу, тот съежился под взглядом змея и низко поклонился. Линас закрыл саквояж и, зажав подмышкой футляр со Змеебритвой, зашелестел вниз по ступеням.

Сцилла аккуратно приоткрыл высокую резную дверь и остановился на пороге церемониального зала с отодвинутыми по углам столами для игры в Некрономикон трибунами для гостей мистерий. То, что он увидел, совсем не походило на обычное собрание общества. В середине зала под громадной люстрой с ястребиными ангелами, вооруженными огнем, был грубо разобран каменный пол. Над образовавшийся дырой с вывернутыми гранитными краями была установлена огромная жаровня, под ней тлели, мерцая красным, большие поленья. Белый дым поднимался под потолок и лениво выползал в слуховые окна. Спиной ко входу стояла высокая удивительно стройная девица в белом платье и алом платке, скрывавшем ее лицо. Она горько негромко причитала на старопеласгийском языке, расхаживая вокруг жаровни.

Справа от плачущей, на длинной трибуне у стены под портретами мастеров Бэздэза стоял мальчиковый хор. Мальчики-зайчики в помятых ушастых масках и серых костюмчиках монотонно раскачивались в лад и пели на древне-ставрийском что-то из гимнов Василисковой Памяти. Сиповатые из-за масок, дыма и, видимо, усталости, детские голоски с недетским почтением протяжно окали на северно-пеласгийский манер. Видимо, у хора было два состава, и второй спал в дальнем углу среди поминальных статуй на расстеленных одеялах, подложив под головы пушистые маски.

Позади жаровни стоял длинный стол, заставленный химическим оборудованием, какими-то хитрыми машинами, скрежетавшими током и мигавшими желтыми и зелеными лампами. Это была целая лаборатория, впрочем, походившая одновременно на колдовской стол ведьмы. Слева от стола возвышалась – тут Сцилла присмотрелся – человеческая фигура, состоящая из переплетений стеклянных трубок, резиновых шлангов, керамических цилиндров и ярко-оранжевых медных проводов. За фигурой в неосвещенной дальней части зала стоял высокий белый шатер, на его флаге Сцилла разглядел золотого петуха с растерзанной змеей в когтистых лапах.

Вокруг фигуры расхаживали двое, в белых халатах, с зажженными паяльными лампами, они грели трубки, по которым поднимались пузырящиеся и дымящие фиолетовыми нитями черные сгустки. Двое гнали их наверх в стеклянную чашу черепа. В одном из странных химиков Сцилла узнал Лютовика Яворова, мастера Бэздзза, сына приснопамятного профессора. В этом году, когда ему исполнилось двадцать лет, он занял место отца в нижней палате Совета Зэмблы и заседал на соседнем от Сциллы месте, являлся он крайне редко, и всегда от него пахло табаком и как будто бы электричеством. Что за фокус он готовил сейчас, Сцилла даже представить себе не мог.

Второй с ним, кажется, был Казимиров – большая ученая голова, он зачем-то вернулся из Василиссы, чтобы работать с чокнутым молодым Яворовым.

В стороне, за другим просторным столом колдовали трое поваров в высоких белых колпаках и картонных заячьих полумасочках. Самого старшего из них, коротышку с золотым сердцем на белоснежном лацкане, Сцилла знал неплохо – это знаменитый повар Аразов из трапезной подворья при храме Ионы Самоотступника. Он со своими помощниками не просто готовили еду, они строили целые города-пиры из огня, пара, ароматных дымов, груд кабанятины, лебединых крыльев, россыпей голубики, клюквы, золотых гор жареных перепелок, из серебряных осетровых спин, бритых, ошпаренных мамонтовых хоботов и многого прочего.

Сцилла так залюбовался работой поваров, что не заметил, как к нему подошла высокая худощавая гостья с синими волосами под красноклювой маской цапли-змееловки. Раскланялись – это была Севастьяна Лисовская, молодая княжна старинного и богатого рыбакитского рода с гнездом в Лукомарах и третий голос юной палаты под сенью Рыкова Трипястья. К тому же она сирена с острым, как гвоздь в ухе, голосом и закадычная подружка Лютовика. В общем, у них тут колдунско-химическая банда на Зэмбле. На голове у нее был васильковый венок с длинными алыми лентами, положенный ведущей возлежания, в руках она держала несколько священных книг с множеством пестрых закладок. Лисовская проводила Сциллу к возлежанию, указала его место и дала программку.

Позади поварских столов стояла большая медная печь, похожая на жабу, набитую горящим жаром, с раскаленной до бледно-розового цвета трубой, выходящей в слуховое окно. У топки орудовал низкорослый толстенький кочегар в оленьей голове, он то и дело шуровал угли длинной кочергой. Это местный лесной дух, он же поминальный жрец старой надежды, Яквинта. На печи стояли два медных двадцатитольных сосуда и бурлили, поднимая над собой клубы пара. В стороне от печи стояли три таких же сосуда, но покрытых ледяной испариной.

Сцилла расположился на подушках по соседству от спящего коротышки в морском мундире и маске Дятла Чревоклюя. Несколько мест с другой стороны были свободны, напротив на своем походном троне клевал журавлиным носом толстый Царь-Колесо. Сцилла открыл программку и пробежал ее глазами.

Глава 10.2

Вступительное представление. (Священные лицедеи Богомильского монастыря.) 20:00 29.11.911

1. Хоровод по Обру. 00:03 30.11.911

2. Отпевание. (Поют тенор Егор Ледогоров и сопрано Людмила Тихозватова.) 04:00

3. Погребение. 06:00

4. Поминальные рассолы, круговой кисель. (Хор Василики.) 11:00

5. Бани. 14:00

6. Битва на могиле. Чемпион Габо, претендент Загрид. 18:00

7. Прощальный костер. Акробаты цирка Торомболь.

8. Призвание. Хор валетов Ставросской пайдеи. Плакальщицы Русалко-Прорубьского монастыря. 23:00

9. Извлечение (смотреть молча). Отсечение (не отворачиваться). Утешение.

10. Начало Тризны. (Повар Аразов из трапезной храма Ионы.) 00:00 01.12.911

11. Антракт.

12. Облачение.

13. Поход. (Повиноваться привратникам)

14. Торжества.

Сцилла почесал затылок под ремнями маски, все это было для него чем-то новеньким. Получается, первые гости здесь уже сутки, какое погребение, что за отпевание, какого дьявола здесь творится, и еще раз, что за срочность в такой трагически важный момент, что ему приходится бросать дела на помощников? Хорошо, что роль его маски пришлась на конец этого представления и скоро тризна. Повара трудились вовсю, и на длинном столе у дальней стены под облаками пара поднимались горы яств.

В два ночи будет подача блюд, он уже в полуобмороке от голода, а на часах… четверть десятого. О господи, он умрет не дождавшись. Тут рядом со Сциллой, словно сугроб с высокой крыши, обрушился гигантский оратай в маске зверовида Яла-Кротоптаха. Такую носил Мамонт-Ной, бэр северного склона сорочьей горы из рода Оленичей. Он был хранителем зуба птицы Зоко, на собраниях бывал редко, поскольку и его святыня не часто упоминалось в священных текстах. Сцилла мало его знал, слышал только, что его брат-близнец делает заметную карьеру в духовом флоте и служит уже начальником стражи на гуляй-городе "Иф-Древо-Кот". Ной же – обычный великан, разве что, пожалуй, довольно крупный, статный и в гвардейском многоборье, кажется, хорошо выступал.

Тем временем к жаровне в центре зала подошел олень-кочегар с тележкой, вывалил к тлеющим древесным стволам раскаленные угли и пошел нагребать из своей печи новую партию. Минут через двадцать под жаровней образовалось алое шепчущее голубыми лепестками огневище, жар от него горячими ладонями касался рук гостей, нагревал сукно фраков и звериные морды. Тут шестеро валетов на скрещенных пиках принесли тушу теленка и выложили ее на жаровню. Она была разделана наподобие цыпленка табака, с вывернутыми разрубленными ребрами и распростертыми ногами. Двое валетов качали над жертвой опахалами, угли вздыхали румянцем, на них капал прозрачный золотисто-розовый сок, и по залу растекался дух жертвенной телятины.

Тут в круг вышла Лисовская. Хор стих, и сирена запела похоронный оратайский гимн "Зов земли. Пробудись спаситель", такой пели на похоронах и отпеваниях божичей.

Валеты разбудили гостей, все это время спавших в глубоком темном алькове, которых Сцилла до этого не замечал. Видимо, они были с самого начала долгого и, черт его подери, непонятного и совершенно неуместного представления. Откуда ни возьмись из тёмных сонных углов образовались недостающие часовые звери, поправляя маски и потягиваясь, они заняли свои места.

Волк, журавль, жаба, синица, лось, медведь, тетерев, кабан, ворон, змей, барс и златоклювый бог Ионики, поднялись со своих мест на призыв проводницы, образовали полный календарный круг, глядели голодными глазами, как истекает соком телячья туша, слушали, как горько плачет девица под саваном и как широкобокий журавль запевает свою грустную царскую песнь о скорой победе.

Теленок поспел уже и с другой стороны, его на пиках унесли на разделку поварам. Сцилла уже ждал, что вот теперь закончится темная обрядная часть, всех покормят, и тогда наконец объяснится, в чем повод их встречи в столь неподходящий момент. Но вместо этого все пришло в еще менее понятное движение. Хор, до этого спокойно качавший тихий распев, собрался полным составом на сорок заячьих голов и по взмаху журавлиного крыла заголосил звонкую песню мальчишескими голосами.

Проводница Лисовская резкими, неприятными, как бы неподобающими для светской девушки движениями привела себя в странное возбуждение, запела нарочито скрипучим голосом "Песнь пробуждения", ту, что обычно пели в апрельских концертах оперных театров и на весенних службах Старой Надежды. Всегда эта песня звучала красиво, переливчато и гармонично, но сейчас Лисовская то обгоняла хор, отрывисто и остро выпевая слова, то сильно отставала, растягивая слова так, что те скрипели, как кожаные ремни, прежде чем порваться, и рвались с визгом. Хор тоже стал рассыпаться голосами, каждый зайчик пел по-своему. Звучало все это как сильное средство для головной боли.

Валеты принесли к жаровне три сосуда от медной печи. Лисица-проводница, не переставая петь, вооружилась черпаком на длинной ручке, и ринулась энергично и неуклюже плескать из первого сосуда, того, что был с ледяной испариной. На углях хлопнуло, вспыхнуло голубое пламя, в нос Сцилле ударило парами благородного спирта. В зале запахло космическим небытием. Проводница превратилась в настоящую просторскую шаманку и, заливая раскаленные угли ледяным спиртом, кричала:

Ешь, огонь, поднимись!

Ешь, огонь, распрямись!

Коль земля не мертва,

Раствори ее врата.

Затем Валеты поднесли второй сосуд и выплеснули его содержимое на жаровню, на углях зашипело и запузырилось кипящее молоко. Запахло неприятными моментами детства.

Пей, земля, отвори уста.

Пей, прости, пей и отпусти.

Следом валеты принесли и опрокинули в очаг третий сосуд, из него хлынула алая кровь. А проводница, схватившись за лисий нос звонко пропела:

Поешь, росток,

Попей, семечко,

Пробудись, шатун,

Пришло времечко.

Образовавшаяся смесь кипела, пузырилась и жарилась на ошпаренных углях, поднимая над собой клубы пара, липкие хлопья пепла, распространяла вокруг кислую вонь сырого угля, прогорклую молочную гарь, смешавшуюся со сладким зловонием жаренной крови и тошнотворным духом горящего спирта, все это пахло молодой пьяной смертью и горьким ужасом. Что бы ни затеяли в этот раз Лют со своими друзьями, у них это, или не получится, или уже не получилось. От мерзкой вони тошнило и хотелось немедленно выбраться на воздух. Но проводница, заметив нестройные движения в кругу гостей, властно проревела:

– Ни шагу с ваших мест, звери! – И звери остались стоять.

Проводница снова запела, на этот раз протяжно и монотонно, не в лад хору, звучавшему как сошедшая с ума духовая машина. Потом все валеты и кочегар залили водой из ведер еще дымивший очаг, взялись за лопаты, принялись выгребать сырые, бледно тлеющие угли, обгоревшие бревна, погрузили их на носилки и вынесли вон. Очистили очаг до сырой земли, полили ее остатками спирта, крови и молока. Хор запел быстрым перепуганным шепотом. Подошел кочегар-олень с лопатой в руках и принялся копать. Вскоре на глубине в пол-маха лопата его наткнулась на что-то плотное. Кочегар снял свою маску, чтоб не мешала, и стал копать аккуратнее, стараясь не повредить свою находку. Когда в очаге образовалась большая вытянутая яма, похожая на исполинскую могилу, в нее спустилась стройная плакальщица в белой одежде и алом платке. Она принялась копать голыми руками, сначала медленно, берегя ногти от горячей грязи, но потом, под песню ведущей и хора, стала рыть быстрей, и через минуты из белоснежной феи превратилась в грязную ведьму Цинцинату с черными по локоть руками. Она копала и плакала все громче. В земле образовался как будто бы великанский силуэт, зашитый в черный брезент и стянутый толстыми ремнями.

К краю ямы подошел Лютовик и сел на корточки, как будто от усталости или волнения он не мог стоять на ногах. Девица сорвала платок, крикнула ему с беспомощной злостью и отчаянием:

– Лют! Он не дышит.

Сцилла узнал в девице Лею Яворову. Одни звали ее Прекрасной Полеей, другие Полеей Прекрасной, других разногласий насчет ее красоты не было. Когда она стянула с лица платок, всех кругом будто ранило красотой, видеть такое совершенно прекрасное создание на коленях, в слезах, в могильный грязи, зловонии, под безумные завывания хора и проводницы было даже для маловпечатлительного Сциллы зрелищем волнующим и завораживающим.

Лютовик почесал лохматую шевелюру и неуверенно показал сестре, мол продолжай копать. Полея разревелась в голос и стала копать дальше. Тут не выдержал Мамонт-Ной, он снял маску, залез в яму, отобрал лопату у запыхавшегося оленя-Яквинты, и дело пошло быстрей. Только Полея трепетала над великанским силуэтом, что Ной не повредил ему лопатой.

Через пару минут свирепой оратайской копки зрителями открылось захоронение, представлявшее собой брезентовый сверток человеческих очертаний, нечеловеческих размеров, перетянутый ремнями по рукам и ногам и мертвецки неподвижный.

– Это что такое? – крикнул Ной Лютовику, выразив этим общее недоумение присутствующих. Сцилла думал, что те, кто приехал раньше, понимают, что происходит, но все будто оцепенели, и хор смолк, мальчики поднимались на цыпочках на своем подиуме и тянули ушастые головы, чтобы разглядеть, что там в могиле. Лисовская тоже бросила петь, сняла маску, села на край могилы, свесив ноги, ссутулилась и уперлась ладонью в лоб.

Лютовик, бледный как бумага, медленно жевал незажженную сигарету и приговаривал:

– Да нет, не может быть… мы же… Нет, не может быть.

Позади стоял Казимиров, в одной руке он держал чемоданчик медицинского вида, а в другой – громоздкий шприцевой пистолет с длинной иглой. Оба то и дело оборачивались на стеклянного человека, вокруг которого они недавно колдовали с паяльными лампами. Фигура его едва мерцала гаснущими огоньками и быстрыми искрами, в чаше черепа клубились и оседали дымные нити. Стеклянный человек тоже был как будто мертв, и его покидали последние движения жизни.

Полея подползла к голове погребенного, вытерла руки о грязное белое платье и стала расстегивать ремни на его голове, потом она откинула брезент, под ним оказалась родовая погребальная маска. Сцилла, как и все к тому времени, стоял на ногах и с края могилы заглядывал через плечо Полеи. Она сняла маску, тихо вскрикнула и отшатнулась. Ей открылась другая маска – серая, перекошенная, с выпученными тусклыми глазами, с зажатым в челюстях стержнем и неподвижная.

Полея молча подняла глаза на брата, но тот не замечал ее взгляда и о чем-то напряженно думал. Потом посмотрел на часы и оглушительно хлопнул себя по лбу.

– Точно! Вот дурак, – вскрикнул он, посмотрел на сестру, еще раз на часы и показал ей указательным пальцем, то ли погрозил, то ли дал знак подождать секунду, минутку или часик. В зале повисло тяжелым грузом бесшумное ожидание, но тут же не выдержало и оборвалось нечеловеческим и даже не божичьим воплем. Челюсти погребенного великана вдруг сокрушили стержень, как вафлю, и он, давясь осколками железа, прокричал спросонок:

– Блядо! Воздух! Лярвы! Кляста! Пусти! – и рванулся так, что плита, к которой он был притянут, дернулась, пара ремней лопнула. Мамонт-Ной выскочил из могилы, как кузнечик, а Полня бросилась на грудь великану и укрыла его лицо пшеничными волосами. Великан замер и стих. Теперь лицо его не искажала смертельная маска, и Сцилла узнал в погребенном Счастливчика-Ягра, приемного сына старика Яворова.

В могилу спустился Лютовик, похлопал Ягра по руке погладил сестру по волосам, и принялся отстегивать ремни, крепившие брезентовый саван к плите, приговаривая:

– Я ж говорил, все получится. Чего так было переживать. Просто часы подвели, перегрузки времени, сами понимаете. Говорил же, что все как по маслу пройдет. – С ремнями получалось плохо и он позвала Ноя, тот робко снова спустился в могилу, быстро справился и снял саван. Под ним оказалось, что Ягр в белом банном белье все еще скован, его голени, запястья и пояс туго крепились к плите толстыми обручами. Ной хотел помочь освободить Ягра и от этих оков, но Лютовик остановил его и велел выбраться из могилы. Ной сделал как велели, на его место в ноги прикованного спустился Казимиров со своим чемоданом и шприцевым пистолетом.

Прекрасная Полина горячо целовала Ягра в щеки, глаза и губы, но лицо его оставалось белым и не выражало облегчения, зубы его были стиснуты, он тяжело дышал и загнанно озирался, будто ожидая чего-то худшего.

Вдруг к Сцилле подошла Лисовская и велела отдать ей святыню. Сцилла вернулся на свое место, открыл саквояж, достал футляр и протянул ведущей. Она открыла футляр, внутри на черном бархате лежал металлический осколок с некрасивым зубчатым сколом – чистое болотное железо. Взял его с предельной осторожностью – впервые получив святыню, Сцилла из просто из любопытства осторожно коснулся ее и тут же порезался, совсем чуть-чуть, даже крови не было, только розовая ранка, как от книжной страницы, но боль была такой, будто его ободрали с головы до ног, а в каждый зуб вбили по стальной спице. От одного этого воспоминания казалось что кожа на голове начинала отмирать и шелушиться.

Тут Сцилле припомнилось название следующего действия в вечерней программе – отсечение. Спина его поледенела от мерзкого предчувствия. Он посмотрел на Ягра, растянутого на доске. Он был бел, по его лицу катились жирные капли пота, глаза ввалились, губы перекосило. Прекрасная Полея обхватила его голову и со слезами умоляла потерпеть.

Лютовик и Казимиров срезали с великана рубаху, распороли штанины. Лисовская передала Лютовику Змеебритву, он опустился с ней на колени в ногах Ягра, тот замычал, выгнулся, под ним захрустела плита. Звери в кругу оцепенели. Дурной сон. Сцилла давился животным состраданием, похожим на рвоту в глотке. Ни черта не понимая и видя все через зыбкую пелену, он подумал, что сейчас у него на глазах молодого великана искалечат в худшем смысле.

За спиной Лютовика встал Казимиров с марлевыми тампонами и шприцевым пистолетом и Лисовская с книгой песен. Она махнула хору, и зайчики испуганно заголосили горестный гимн Василискового Вознесения. А сама она тихо, жалобно и очень быстро залепетала заговор из поэмы Пробуждения. Она повторяла его снова и снова, тараторя и качая головой, как ребенок выклянчивающий прощения у обиженного, но доброго дедушки.

Лютовик наскоро перемахнул себя знаком, выдохнул, наклонился к Ягру и сделал Змеебритвой надрез на его огромный босой подошве. Сцилле показалось, что никакого крика не последовало, просто ему сдавило уши, а он так сильно зажмурился, что все вокруг пропало. Когда он снова открыл глаза, то увидел, как крошечный по сравнению с Ягром Лютовик ползал по нему, как злой жук, и короткими насекомыми движениями наносил порезы, на второй стопе, на внутренних сторонах бедер, на кончиках пальцев, на ребрах, на животе, на шее. Но Ягр больше не кричал и не вырывался, он с каким-то детским любопытством наблюдал за жестокой работой брата и только немного морщился. Полина держала голову великана, Казимиров обрабатывал порезы красной мазью, похожей на сургуч, и ставил рядом с ними уколы своим пистолетом, и печатные оттиски рукоятью. Лисовская пела колыбельные заговоры старушки Ионы, хор устало подвывал, звери и гости у края могилы стояли молча. Ночь, месяц, звезды, верхушки елей, сонная кукушка и ветер сквозь окна глядели, как на дне земной колыбели великанский младенец, отсеченный от прежней не сказочной жизни, разорвал стальные обручи, как молочную лапшу, сел, потянулся и большими мягкими руками обнял сестру и брата.

Потом Полея и Ягр поднялись из ямы и пошли в белый шатер под флагом золотого певня. В зале загорелся электрический свет, и таинственный старинный полумрак сменился будничным освещением, при котором взрослые люди в масках животных, заячий хор и большая яма в полу выглядели нелепо и, казалось, никак не соотносились со странными чудесами, только что закончившимися прямо здесь.

Лисовская вышла в центр круга и сказала:

– У нас есть новый маравар. А теперь перерыв, господа! Снимайте маски. Ступайте подышите воздухом. Помолитесь триаде и своим духам. Возвращайтесь через час. Будет пир.