спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

Как бы ни был удивителен Ягр в своем преображении, но взгляд сам собой тянулся к полее Прекрасной. Она задремала на груди великана, как сказочная русалка на теплом белом камне, как жемчужина на крепкой ладони. Мамонт-Ной хмыкнул и вздохнул. “И за что ему такое счастье?” То, что Ягра час назад резали болотным железом, а до этого он, видимо, более суток провел в могиле, его не смущало. Он и сам хлебнул немало лиха за последнее время, но сидел не по правую руку царя, и самая прекрасная из дев не спала на его богатырской груди и не щекотала ему нос своими ангельскими волосами.

Наконец-то начали подавать горячее и закуски, Сциллу и прочих гостей трудно было удивить чем-то гастрономическим, но все не на шутку оголодали, набросились на угощения с весёлым аппетитом. Вскоре почтенная публика была сыта, пьяна и радостно шумела голосами, бокальным звоном и смехом. Мальчики хора так устали, что, едва поклевав, уснули на своих местах. Их заменила музыкальная машина, она крутила песни Юга и Взморья, как нельзя хорошо звучавших в тумане, звяканье приборов и ароматных дымах над новыми подачами. Мамонт-Ной, все не сводя мечтательных глаз с Полеи, взял себе баранью ножку и с задумчивым аппетитом принялся утешаться. Сцилла отдал предпочтение ежам в сметане с белыми грибами и полностью замкнулся над своей тарелкой, жуя, облизывая пальцы и упиваясь сливочным вкусом лесных зверьков.

Ягру целиком подали жертвенного теленка, приготовленного над его могилой, он оживился, но, не растратив ни толики своей сосредоточенности, принялся поглощать его. Он начал с шеи, отрывая большие куски, аккуратно укладывал их себе в рот и методично жевал. Казалось, перемолоть такую гору мяса – непосильная задача, но Ягр только подкладывал себе на блюдо печеной капусты, моченой клюквы и пирожков с начинками из рыбьих брюшек и телячьих легких с мозгом. Вот уже шея блестела на подносе голыми позвонками, а Ягр пригубил от проходящего кубка, глубоко затянулся от трубки, так что угли затрещали и искры полетели из люльки, распустил вокруг себя дымную бороду и с легким вздохом принялся за грудинку.

Захмелевший Ной не мог удержаться при виде такого зрелища, он решил посоревноваться со Счастливчиком в пирном деле, уже, конечно, не для победы, но хоть ради веселья и любви к наилучшее богатырской борьбе. Ной позвал валетов и велел им нести все что простаивает на поварских столах.

– Сразимся!!! – крикнул он Ягру, когда перед ним поставили заднюю часть жареного кабана и блюдо с дюжиной гусей, только что вынутых из печи. Ягр рассмеялся ему в ответ с полным ртом и принял вызов поднятой рукой. Для разминки челюстей Ной начал с гусей, птичьи кости захрустели на зубах, как печенье, прозрачный, как слезы счастья, жир потек по подбородку и шее за шиворот, а руки уже тянулись рвать кабаний окорок. Ягр тоже разошелся, с него сошла задумчивость, и он полностью отдался любимой забаве со своим любимым противником.

Оба богатыря впали в неистовое веселье и, глядя друг на друга помутневшими от азарта и удовольствия глазами, запихивали в себя еду, как дрова в печь. Заливали сверху табачной водкой из разогнавшегося по кругу кубка, запивали ягодными водами, ледяным игристым вином, пряным сидром и горячим медовым пивом, хватали руками хвостатые брызжущие соком горсти квашеной капусты, дымящие куски пирога, половниками подкидывали в разверстые бороды склизких соленых грибов и подлив, тянули с блюд перепелов, ежей, карасей и останавливались, только чтобы отрыгнуть погромче. И это переросло в особое соревнование великанов, их перерыгивание стало подобием морского сражения двух тяжелых броненосцев. Каждый раскатистый нутряной залп сотрясал все вокруг и вызывал счастливый хохот зрителей. И Прекрасная Полея смеялась со всеми и утирала жениху лицо полотенцем, осторожно, чтоб не угодить рукой в пасть, работающую как заводские пресса.

В полном восторге от такого зрелища гости начали делать ставки. Чья возьмет? Кто царь стола? Новоиспеченный маравар или обыкновенный великан? На телячьих костях мясо таяло, как снег, уже и ребра обнажились, но Мамонт-Ной уже замолол половину кабанчика, поднесли лебедя, тетеревов, под хохот и хлопанье полетели в стороны погрызанные кости и перья.

Сцилла заразился молодецкой удалью и не щадя живота не пропускал ни кубка ни трубки, делая такие глубокие затяжки, будто ему больше и не жить. Неудивительно, что в какой-то момент весь мир для него повалился набок, стал заворачиваться, как ковер, вместе со всеми гостями, богатырями, угощениями, прекрасной Полиной и черной ночью за окнами.

В следующий раз Сцилла вспомнил себя, когда он приподнялся на подушках и кричал вместе со всеми, энергично приветствуя идею идти куда-то, чтобы кого-то убить. Мамонт-Ной лежал рядом, раскинувшийся как медведь, разбившийся о камни, и тоже лениво кричал: “Пойдем, пойдем, я помогу!” Ягра тем временем снаряжали в какой-то костюм на толстой шнуровке по всему телу. Лютовик и Казимиров с каждой стороны затягивали шнуры изо всех сил. Сцилла даже не попытался понять, что происходит, проорал вместе со всеми "Вой, вой змеебой!!!” – услышал в ответ китовый рев Ягра и ушел на новый виток забытья.

В другой раз Сцилла пришел в себя, когда его подбросило на кочке и он приземлился на заднем ряду набитого гостями и валетами эскортного броневика. В свете фар покачивался лесной проселок. Везут куда-то. От соседей было тепло и тесно, покачивало, иногда только потряхивало на очередной кочке. Уже неважно, куда едут, лишь бы ехать так и ехать. Но и эту картину как дым размазала плотная рука сна.

В третий раз Сцилла очнулся от прилива раздражения и бодрости, в туфлях хлюпала ледяная вода, его тянула за собой могучая рука Мамонта-Ноя, путь освещали заливающиеся шипением и искрами бенгальские свечи, их на длинных шестах несли валеты. По сторонам туман и темень, под ногами хвойная каша с горьким снежным запахом, изо рта вырывался пар и какие-то сиплые крики – Сцилла опять что-то орал со своими ночными лесными спутниками.

Зло стой, бойся жуть.

Рвать вас зайцы идут.

Правда-молот, Любовь-пила,

Кукареку, сломанная игла.

Вдруг в трезвеющей от холода и скорой ходьбы голове Сциллы неприятно запульсировала дурная мысль. Уж не в шахты ли под Сорочей горой в глубине леса идут такой дружной компанией? Он позвал Мамонта-Ноя и задергал запястьем в его хватке. – Куда мы идем, уж не в шахты ли?

– В шахты! Обр зверь, змея бей.

– Излови, разорви! – закричал кто-то позади.

– Растопчи, растопчи! – ответили из головы процессии.

Впереди забрезжил неприятный бледный свет, похожий на старое молоко в собачьей миске. Сцилле прихватило потроха, он почувствовал, что они приближаются к чему-то очень-очень плохому. Одновременно с этим оно, это плохое, будто тянуло его к себе, взяв за пуговицу на фраке и поднимая на цыпочки. С каждым шагом все вокруг казалось еще более опасным, коряги на земле обещали вывихнуть ноги, огни бенгальских огней грозили ожогами, тонкие ветки подлеска пытались располосовать лицо и высечь глаза.

Что уж говорить про спутников, все они казались враждебными злонамеренными чужаками. Куда-то делся Мамонт-Ной, слышалось только его тяжелое дыхание и хруст под слоновьими ногами. Сцилла готов был дать деру в любом направлении, только бы прочь от бледного пятна впереди, но тут его схватила крепкая рука, Сцилла увидел перед собой валета и получил грубый бесцеремонный толчок в губы – ему затолкали в рот какую-то мягкую пластичную массу, горько-кислую на вкус.

– Жуй, змей, и славь нашего защитника. Час пробил, – прошептал валет и побежал со своим угощением Мамонту-Ною, а затем дальше по колонне. Сцилла почувствовал, как у него во рту растекся металлический вкус и сильное подневольное успокоение стянуло ему виски, неестественное облегчение, тяжелое, как булыжник, болезненным глотком опустилось на взволнованные потроха и придавило их. Теперь Сцилла передумал сбегать и вместе со всеми безразлично плелся на мерзкий свет впереди.

Вышли из жуткого леса и остановилась на краю поросшего сухой полынью пустыря в жидком тумане и рассеянных рассветных сумерках. За пустырем отвесно вздымалось высокая серая скала, по всей видимости, это был отрог Сорочьей горы с заваленным камнями входом в шахту. Сцилла зажевал свою жвачку изо всех сил, до боли за ушами, стараясь выжать из нее до последней капли весь успокоительный металлический вкус.

Из леса вышли последние гости, всем предложили мокрые садовые кресла, сырые холодные пледы и рассадили по краю поляны в том же порядке, что и на пиру, только не в круг, а в линию. Мамонту-Ною предложили сесть на толстый еловый пень с высоким отщепом, вполне годившимся вместо спинки. Сцилла покосился на гостей, они тяжело дышали, тревожно переглядывались, озирались и энергично жевали. Валеты принесли раздали всем родовые маски. Сцилла надел свою, услышал собственное змеиное дыхание, ему стало еще немного спокойней.

В сотне метров впереди в центре поляны на полпути до входа в шахту стоял белый шатер, такой же, что и в зале Бэздэза, только больше и с высокой мачтой, на которой в тихом безветрии неподвижно висел белый флаг. Перед шатром на камне сидел Ягр в непомерно громоздком костюме, похожем не то на глубоководное снаряжение, не то на броню сапера для обезвреживания мощных зарядов.

Перед ним стояла Полея, на ней был туго затянутый по фигуре костюм, наподобие того, в который облачали Ягра в Бэздэзе. Она держала, уперев концом в землю, длинное копье с толстым древком и громоздким наконечником. Сцилла не мог разглядеть, но знал, что в наконечнике наверняка были закреплены его бритвенные святыни из болотного железа.

Чуть поодаль Лютовик и Казимиров возились с аппаратом размером с почтовую тумбу, состоящим из баков, накопителей, переплетения шлангов и чадящей черно-красным дымом трубы. Казимиров подавал Лютовику стеклянные колбы и ампулы с разноцветным содержимым, казалось, некоторые из них, несмотря на свои небольшие размеры, весили как гири. Лютовик принимал их и заряжал разъемы аппарата. Позади стояла Лисовская вновь в полном облачении Лисицы-Проводницы. Она негромко и бегло читала из своей толстой книги, но что именно, было не слышно.

Снаряжение Ягра казалось неподъемным даже для него, но этого было мало, Лютовик позвал всех восьмерых валетов, вместе они подняли аппарат на валун позади Ягра, установив его прямо за спиной богатыря, стали ремнями притягивать к доспеху, соединять патрубки, провода и шланги, подкручивать клапаны и краны, от чего труба вдруг с хлопком выбрасывала вверх то клубы дыма, то облака пара.

Закончив, Лютовик, Казимиров и валеты ушли к зрителям, а Лисовская отступила на несколько десятков шагов и остановилась. С Ягром осталось только Полея, она вручила ему копье, поцеловала, заправила волосы, выбившиеся из-под капюшона, помогла надеть и застегнуть шлем. Постояла рядом еще с минуту, кажется, говорила ему что-то, а потом обернулась и пошла к Лисовской.

Теперь, когда все замерли на своих местах, в утреннем тумане воцарилась кромешная тишина, сквозь которую Сцилла к ужасу своему услышал, как за завалом внутри шахты нечто скверное возбужденно пыхтело, маялось и скреблась наружу. Оно очень хотело к людям, постанывало, тыкалось носом и вылизывало ядовитым языком ароматные щели, из которых пахло человеческим духом. По ряду гостей прошел валет и снова раздал всем по куску жвачный массы. Новая мера окончательно примирила гостей с близостью смертельно опасной твари, но также и окончательно лишила их всяких воли, сил и заставила полностью положиться на силу и волю героя.

Ягр поднялся, при этом печь за его спиной заклокотала, затрещала электричеством, из трубы вырывались снопы искр и клубы дыма. Он поворотился к скале, пошел к шахте тяжелыми размеренными шагами. Возня внутри за завалом прекратилась. Наступила тишина хуже прежней, Сцилла вдруг ощутил тяжелую липкую вонь чужого застарелого голода и с содроганием почувствовал себя желанным, вкусным и полностью беззащитным.

Ягр толкнул ногой камень, запиравший вход, и тот с грохотом ввалился внутрь черной бездны. Выставив перед собой копье, Ягр вошел внутрь и через два шага скрылся в темноте. Вскоре раздался гул, послышался каменный шорох, затем резкий электрический треск, противный скрежет железа о камни, электрический треск еще громче. Потом будто бы стихло. Прошло некоторое время, трудно сказать сколько, туман стал прозрачнее, сырость начала поблескивать на камнях, рассветное солнце заблестело сквозь черную стену леса.

В глубине шахты что-то большое шевельнулось, качнулась от стены к стене, придвинулась к свету, остановилось, покачиваясь, потом сделало пару дрожащих, скользких шагов и вышло наружу. Это было вздрагивающие существо, похожее на дохлую медузу, на озерную тину, на запущенную болезнь. В средоточии своей волокнистой мерзости оно имело человеческое лицо, сдадострастно и грязно ругавшееся человеческим голосом.

“Это выворотень. Зачем-то нас привели к выворотню”, – подумал Сцилла безразлично, в голове между мыслями у него были будто тюки ваты.

Выворотень унюхал несчастных гостей, сидящих рядком на опушке леса, трясущихся, будто вкуснейшие устрицы в перламутровых раковинах, и головокружительно-прекрасно пахнущих страхом. По бесформенному телу выворотня пробежали волны электрической дрожи, и он поторопился к гостям, раскрыв объятия дрожащих стрекатикул, как радушный хозяин.

Но пройдя совсем немного, выворотень вдруг дернулся, как собака в натянувшейся цепи, и с раздраженным удивлением обернулся. Позади на пороге шахты стоял Ягр с обломком копья в правой руке, левой рукой он ухватил волочащуюся за выворотнем плотяную ветошь.

– Отпусти, – сказал выворотень спокойным голосом с приятным акцентом Соло.

Вместо ответа Ягр стал наматывать длинную волосяную дрянь на кулак и тянуть выворотня к себе. Тварь стала хлестать Ягра свободными космами, как плетьми. Ослепительные вспышки и треск сопровождали резкие быстрые удары, желтый дым пополз над местом схватки и смешивался с остатками тумана. Тошнотворное зловоние разлилось по поляне, будто гнилое мясо жарили электрической сваркой. Ягр не выдержал, ослабил хватку и упал на спину, раскинув руки. Выворотень хлестнул его еще несколько раз, стряхнул его со своего хвоста и снова бросился к гостям. Некоторые попадали со своих мест в хрустящую снежную траву, поднялись, побежали к лесу. Обессиленные ужасом, жвачкой с металлическим соком и задыхаясь от тлетворного зловония, скоро они валились на землю и замирали как трупы. Но Ягр крепко запутался в ядовитых плетях, его поволокло за выворотнем огромным якорем, он очнулся, уперся ногами, ухватил выворотня за космы и с жутким ревом снова потянул гадину на себя с такой отчаянной силой, что она не удержалась, полетела на него всей мерзко завизжавшей капной, накрыла его целиком, попыталась задушить, но не смогла удержать, Ягр в снопе искр и тучах красного дыма вырвался, встал, навалился на тварь сверху и стал искать в кишащем ворохе что-то, что можно было бы раздавить.

– Отпусти. Отстань от меня. Чего тебе надо? – рассмеялась тварь, как от щекотки.

Хвосты плетей ползали по броне маравара, как щупальца хохочущего осьминога по крепкой руке повара.

– Помнишь меня? – закричал Ягр.

– Нет, отстань, пожалуйста, кто ты? – ответил выворотень уже без смеха.

– А помнишь Полею? Вон она стоит, посмотри!

– Где, где? – В мерзком ворохе мелькнуло заинтересованное лицо, этого хватило, чтобы Ягр изловчился и поймал ледяную, скользкую, как налим, шею и сдавил ее. В богатырской ладони хрустнул кадых и хрупкие, как у вареной рыбы, позвонки. Косматые щупальца мгновенно потеряли нечистую живую силу замерли.

***

Низкие тучи стали расползаться над лесом, в прорехи показалось бледно-голубое утреннее небо. Тучи изворачивались и недовольно корчились, будто это были вражеские тучи, которые болели за чудовище, но оно проиграло доброй силе. Ветер распрямил над белым шатром знамя с золотым петухом. Солнце показалось над вершинами елей, оно будто через забор заглянуло в соседский двор, где всю ночь творилась какая-то дикость, а теперь тихо.

Никто и ничто не двигалось в этой картине, Ягр сидел посреди останков выворотня, похожих на выблеванную длинную шерсть, подмерзшую на утреннем морозце, и блестящую искристым инеем. Полея неподвижно стояла у шатра, закрыв лицо ладонями. Лисовская без плаща и маски лежала, свернувшись в клубок на полпути до леса. Казимиров сидел на зрительском месте среди тех, среди немногих кто не убежал. Лютовик лежал на опушке леса, обняв деревце. Вокруг него, то там, то здесь, лежали ничком вжавшись в землю гости во фраках и валеты, валялись сброшенные маски, опрокинутые стулья и погасшие бенгальские факелы.

Первая очнулась от оцепенения Прекрасная Полея, она убрала от лица руки, увидела Ягра и побежала к нему, но скоро остановилась, закашлялась, и ее сломало пополам, начало будто бы комкать, гнуть, на костюме захрустела шелковая шнуровка. Мерзкая вонь многомертвой падали, исходившая от дохлого выворотня не пускала ее. Она не выдержала и отступила на несколько шагов.

– Ягрик! – крикнула она. – Проснись, уходи оттуда!

Ягр не отзывался и сидел, повесив голову на грудь. Тогда Полина яростно всхлипнула, обернулась вокруг себя, сплюнула под ноги отравленную слюну, распрямилась и изо всех сил закричала в небо:

– Дождя! – затопала ногами как капризная царевна и провопила еще громче: – Дождя! – как будто бы у нее была власть над погодой.

Тем не менее тучи загустели, налились чернильно-синим, сдвинулись, как божьи брови, на землю упали первые мелкие капли, потом заморосило. Через минуту дождик разошелся и захлестал густым июньским ливнем посреди декабря.

Глава 11.1

20 декабря 911 года. Ставросса.

Левша прислушался и замер, сжимая в ладони горячую рукоять отцовского “Режердаля”. Рита одна в комнате на верхнем этаже, ей страшно, ее надо защитить. В арке под окном послышался грохот соловарских сапог. Человек десять. Подпустить поближе. Раз, два, три, пора! Левша вскочил. В каменном колодце двора, присыпанном свежим сырым снегом, скучно мел дворник. Соловары всей толпой вбежали, злыми волчьими глазами искали Левшу в окнах. Чека уже сорвана, два, три, четыре – и Левша бросил гранату в толпу врагов. Дворник заметил Левшу в окне и ласково пригрозил ему пальцем в рукавице.

Левша спрятался и сжался от взрыва, снова выглянул в окно. Эх, не всех Соловар убило, и слышно, как новые бегут. Сейчас сломают дверь парадной и поднимутся по лестнице. Тут-то их снова ждет сюрприз. Левша сорвался с места, скользя носками по паркету, выбежал из библиотеки в коридор, здесь на стенах в свете нежно-розовых светильников поблескивали холеной сталью старинные шлемы, латные перчатки, мечи и старинные стрилеты, а в конце – полный рыкарский гвардейский доспех седьмого века, в его начищенном до зеркального блеска панцире пробежало отражение мальчишки и завернуло в гостиную. Там Левша прокрался под столом, убранным низко свисающей скатертью с длинной бахромой, и перебрался за кресло у столика для газет. Кажется, няня Панна его не заметила, она сидела на диване, ее ножки в бархатных туфельках были неподвижны, как у спящей. Точно спала. Левша юркнул от кресла к ширме, а там и до выхода несколько шагов.

– Математика сама себя не сделает. Я все расскажу родителям, – услышал Левша вслед.

Но он был уже в приемном коридоре, большая мраморная лестница заворачивала налево, Соло уже вошли и топали по ступеням, Левша занял удобную позицию на полу, удобно устроил стрилет между перил. Тдыщ, дыщ, дыщь, тдыщь! Соло ответили плотным огнем, разбиты зеркала и стекла, но меткие выстрелы хладнокровного стрелка разложили их всех до единого по полу парадной. Стихло… Левша поднялся и сунул стрилет за ремень штанов. Эх, все-таки зацепили. В руку. Ничего, главное, что враг отбит. Скоро прибудет подкрепление. Главное, продержаться. Рядом на колени присела Маргарита.

– Зачем ты спустилась? Тут опасно.

– Левша, ты слишком рискуешь, – Сказала она и стала осматривать рану.

Ее руки – такие же, как у Левши, только чуть смуглее от герниканского загара, такие же тонкие и покрытые светлым пухом. Ее лицо скрыто густой, черной-пречерной гривой волос, только краешек носа видно, как кончик месяца из-за тучи.

– Больно?

– Нет.

Над перилами третьего этажа показалась мать.

– Сынок, мне кажется, что ты бездельничаешь весь день. Сейчас такое время, нужно делать хотя бы то малое, что должен. А ты носишься и минутки не можешь усидеть над книгами. Это стыдно.

– Я ранен.

– Живо к себе, пожалуйста. Ровно через двадцать минут я поднимусь и проверю. Не дай Бог не будет сделана хотя бы математика. Я скажу отцу, ты знаешь, как он расстроится, у него сил уже нет, а ты…

– Да, да.

Левша уже брел к лестнице. Маргарита исчезла. Сегодня уже им не повидаться. Она появляется, только когда он убил штук двадцать Соло и ранен. Причем легко ранен, вчера минут тридцать пролежал со смертельной раной в живот, но Рита так и не пришла.

Левша зашел к себе в комнату. “Ровно через двадцать минут она зайдет”, -Как же. Ни через двадцать, ни через сорок. Да, даже если вдруг и поднимется, то Левша покажет ей позавчерашние уроки, она пробежит по ним красивыми черными глазами, сделает вид, что все поняла, а потом будет обнимать Левшу и плакать. Тревоги войны совсем ее доконали. Все эти невзгоды и страхи совсем не для нее. Ей самой помогать нужно. Отец устраивал ее в новый госпиталь, нужно было делать обходы с врачами и другими придворными дамами, кого-то с ложечки покормить, кого-то наградить. Но она в первый же день при виде молодых калек впала в истерику и пролежала потом неделю в слезах, пришлось ей самой вызывать врачей. Только недавно она немного оправилась, попыталась быть строгой мамой. Когда все закончится, нужно будет уехать в Гернику, поселить ее в клинике, каждый день подолгу сидеть с ней молча и держать за руку, тогда, может быть, она оправится и ей станет легче.

Левша сел за стол, пододвинул тетрадь и учебник, но открывать не стал. За окном серым-серо. Напротив “Дом линейных”(*) с резными женщинами из красного туфа, они спрятались от липкого быстрого снега под балконами, которые сами же держат на сильных, как у мужчин, руках. На одном из балконов, прямо напротив окна Левши, стоял и не прятался от снега человек в пальто, накинутом на домашний халат. Это Баунов – ставровский линейный по торговле. Он вышел покурить, но сигарета давно погасла от снега, на нем самом уже образовалась снежная шкура, а он замер и стоял не двигаясь. Открылась балконная дверь, из оранжевого домашнего тепла выглянула женщина в носорожьей шубе и биатрисковской шапке, она что-то кричала в спину мужу, яростно размахивая одной рукой, другая была занята чемоданчиком для путешествий, за спиной ее стояла служанка с двумя дорожными чемоданами, девушка устала и поставила их на пол, хозяйка обернулась, накричала, служанка снова подняла их. Линейный чмокнул погасшей сигаретой, выплюнул, отряхнулся от снега, как животное, и пошел в дом.

У Бауновых старший сын погиб во время Разгрома, их младшая дочь Лиза, одноклассница Левши – хорошая девочка. Наверное, жена настаивает на отъезде. Заметная часть придворных и городских властей уже сбежали из города, те, кто мог бы их остановить или осудить, подавлены и растеряны. Пока что в Ставроссе осталась царская семья, несколько линейных и узловых, некоторые магнаты, священство еще кадило и пело по храмам, понятное дело, военное начальство пока не решалось испачкать мундиров. Но Соло наступали, не встречая организованного сопротивления, со дня на день ожидался новый удар выворотнями, а тогда можно и не успеть покинуть город и выбраться на другой берег. Так что с каждым часом придворные кварталы пустели, несмотря на клятву, данную высшим начальством и знатью, что они никогда не покинут Ставроссу.

– Сын, я чувствую, что ты не учишь. Учи, умоляю.

– Хорошо! – крикнул Левша, открыл тетрадь и свесил над ней голову. Пеласгийский язык, божья кара, на нем двести лет как никто не говорит, зачем его учить, там двадцать падежей и шестьдесят две буквы, похожих на раздавленных жуков. Но учебный план беспощаден, война, не война, будет завтра твой город или его сожгут, не важно, по плану, помимо прочего, сочинение на пеласгийском. Какое сейчас может быть сочинение? Сам как будто в сочинении, сидишь, как последняя пеласгийская буква в нижней строчке, и не знаешь, что там на следующей странице, а может быть, это вовсе конец истории.

Тема сочинения “Мой обычный день”. Совсем стемнело, в окне напротив загорелся первый свет, тетрадная страница стала серой, по сумеречным строчкам ползли черные жуки. Нужно дернуть за шнур, загорится лампа с эмалевым плафоном, бумага вспыхнет белым, а линии пустых клеток – розовыми. Писать все равно нечего. Дурацкая тема. Лучше бы соответствовала моменту, к примеру, такая: “На землю летит комета-убийца”, или “В наш город пришла смертельная чума”. Вот это было бы в настроение момента. “Мой обычный день” – у Левши никаких событий не было, разве что подслушивал разговор прислуги на кухне. Болтали, что генерал Топалев, потерявший в разгроме все свое просторское войско, выпил яд. Какие-то влюбленные, сцепившиеся в страстных объятиях, голышом выпрыгнули с верхнего этажа Уставской башни, девушка выжила и сейчас в госпитале. Бэрра Вольгова в тайне от мужа, начальника городской стражи, бежала из города на тот берег вместе с детьми, но в ночном тумане их яхта напоролась на мачту саркофага, и все утонули.