Злодейкой быть выгодно

После тяжелой работы с Бреннером узор клятвы Селии показался мне прозрачным и хрупким. Тонкая серебристая нить, тянувшаяся от ее девичьей груди к моей ладони, была туго натянута, пульсируя слабым, неровным серым светом. Она удерживала конкретное обещание молчать о той ссоре. Рядом различался отзвук моей встречной обязанности, которую предстояло сохранить.

Я накрыла ее холодные дрожащие пальцы своей ладонью, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Серебряный узел поддался легко. Без рывков, без спешки я аккуратно ослабила переплетение, позволяя нити ее обязательства истончиться и исчезнуть. Собственную сторону обещания я оставила нетронутой. Никаких вспышек боли, никакого сопротивления: узел молчания просто растаял, оставив после себя легкий запах озона и приятное тепло в кончиках пальцев.

Селия судорожно всхлипнула, отдернула руку и прижала ладони к щекам. Ее дыхание стало глубоким, прерывистым, глаза блестели от выступивших слез.

— Все кончено, — тихо произнесла Агата от окна. — Ваше обязательство снято полностью. Встречное обещание графини сохранено. Вы свободны, барышня Морель.

Селия медленно поднялась с кресла. Она поправила манжеты платья, быстро натянула перчатку обратно и посмотрела на меня сверху вниз.

Я сидела, откинувшись на спинку, чувствуя привычную тянущую усталость в плечах, и невольно ждала. Обычной человеческой реакции: облегченного выдоха, короткого «спасибо», может быть, робкой улыбки избавившейся от кошмара девочки. Внутри все еще жила глупая привычка театрального директора, ожидавшего аплодисментов от труппы за вовремя выплаченный аванс.

Аплодисментов не последовало.

Лицо Селии Морель оставалось застывшим, бледным и совершенно чужим. В нем читалось колоссальное облегчение человека, выбравшегося из капкана, пополам с брезгливым желанием как можно скорее смыть с себя саму память об этом доме.

— Я благодарю госпожу заклинательницу за свидетельство, — произнесла она сухим, ломким голосом, глядя исключительно на Агату. Затем повернулась ко мне и отвесила безукоризненный, ледяной придворный поклон: — Госпожа графиня. Прощайте.

Ни слова благодарности. Ни взгляда сочувствия. Ни единого намека на то, что прежние обиды забыты.

Она развернулась и стремительно вышла из гостиной, шурша тяжелыми шелковыми юбками. Через минуту в галерее глухо хлопнула входная дверь, и стук колес наемного экипажа возвестил о том, что барышня Морель уехала из особняка Вальтеров.

Я закрыла глаза и шумно выпустила воздух сквозь зубы.

— Надеялись на слезы умиления и предложение вечной дружбы? — насмешливо поинтересовалась Агата, аккуратно укладывая вязание в саквояж.

— Я уже поняла это с Бреннером, — отозвалась я, разглядывая собственные руки. — И все равно ждала, что на этот раз будет теплее. Глупо, знаю.

— Понимать легче, чем привыкнуть, — заметила Агата, защелкивая медный замок сумки. — Вы дали ей возможность уйти. Сегодня она ею воспользовалась.

Я усмехнулась — горько, но вполне оценив справедливость упрека.

Действительно. Прежняя Эвелин методично выжигала вокруг себя любое доверие, а я наивно рассчитывала перечеркнуть три месяца травли одним росчерком пера и парой ласковых фраз. Так дела не делаются ни в театре, ни в феодальной монархии.

Но главное было сделано.

Селия свободна. Ее семейная тайна в безопасности. Оставалось надеяться, что ее брат, командир королевских гвардейцев Риан Морель, тоже сочтет главный вопрос решенным.

Я поднялась с кресла, подошла к окну и прижала горячий лоб к прохладному стеклу. На улице сгущались ранние сумерки, первый декабрьский снег ложился на запущенный отцовский сад, укрывая голые ветви чистым белым саваном.

Где-то там, за рекой, офицер королевского полка скоро узнает, что его сестра свободна, а у Паучихи Вальтер не нашлось к ней ни единого встречного требования.

Хотела бы я видеть выражение его лица в этот момент.

Глава 5

Седьмого декабря, ровно через сутки после ухода Селии, командир королевского полка явился вновь.

На сей раз известие о нем не заставило Неллу забыть постучать. Нелла доложила о визите чинно, хотя в ее круглых глазах все еще плескалось понятное благоговение перед офицерским мундиром.

Я велела проводить гостя в парадную гостиную. Сегодня я чувствовала себя значительно крепче: утренний осмотр лекаря подтвердил, что сердечный ритм выровнялся, а чашка крепкого кофе без ромашковых добавок окончательно разогнала туман в голове. Я устроилась в глубоком кресле возле камина, выбрав место лицом к дверям, и заранее положила руки на колени.

Риан Морель вошел твердым, чеканным шагом. Тот же темно-синий колет с серебром, начищенные до зеркального блеска сапоги, тяжелая шпага у бедра. Однако сегодня в его осанке сквозило напряжение иного рода. Человек шел в бой, держа щит наготове, но поле битвы почему-то оказалось совершенно пустым.

Он остановился на положенном расстоянии, коротко поклонился и замер, вглядываясь в мое лицо своими стальными, цепкими глазами.

— Госпожа графиня.

— Барон Морель, — я слегка наклонила голову. — Присаживайтесь. Надеюсь, на этот раз у вас найдется минута выслушать хозяйку дома до конца.

Он остался стоять посреди ковра, снял перчатки и аккуратно сложил их в левой руке.

— Селия вчера вернулась домой, — заговорил он без предисловий. Голос звучал глухо, с легким металлическим дребезжанием сдерживаемого напора. — Она свободна. Обязательство снято, заклинательница коллегии подтвердила чистоту процедуры.

— Рада это слышать, — спокойно отозвалась я. — Значит, цель вашего прошлого визита достигнута.

— Моя сестра утверждает, что вы не потребовали от нее ни единого медяка. Ни векселя, ни признания вины, ни ответной услуги.

— Ваша сестра говорит чистую правду.

Морель прищурился. Он провел большим пальцем по шву перчатки и помолчал. Я приготовилась повторить ответ, но он заговорил прежде:

— Чего вы от нее хотите, госпожа Вальтер?

— Ничего. Ни сейчас, ни впоследствии. И нового обязательства между нами нет.

— После трех месяцев отказов мне трудно принять это сразу, — произнес он. — Селия боится, что вы еще предъявите счет. Я хочу убедиться, что освобождение действительно окончательное.

Я посмотрела на сложенные в его руке перчатки. Несколько дней назад одно присутствие Мореля мешало мне дышать. Теперь мне впервые хватало сил заметить, что он ждет ответа и никуда меня не торопит.

— Госпожа Рен подтвердила это, барон. Я готова дать письменное подтверждение, если вашей сестре так будет спокойнее. От нее мне ничего не требуется. Прошлую обиду она вправе помнить столько, сколько сочтет нужным.

Морель открыл рот, начал: «Но прежде вы…» — и умолк. В просторной гостиной повисла пауза, нарушаемая лишь потрескиванием березовых поленьев в камине.

Он медленно расправил перчатки, которые успел смять в ладони.

— Встречное обязательство. Селия обмолвилась, что вы обещали хранить молчание.

— Обещала. Мое прежнее обязательство осталось в силе. Независимая заклинательница это проверила.

— О чем именно шла речь в той ссоре?

— Спросите у своей сестры, барон. Если она сочтет нужным поделиться с вами семейными тайнами своих подруг — это ее полное право. Я свои обещания держу.

Риан смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Его взгляд задержался на моих руках и вернулся к лицу. Я выдержала паузу, хотя объяснить перемену одним приступом было трудно даже для человека, который не знал прежнюю Эвелин так хорошо, как он.

— Почему вы сделали это? — спросил он наконец. Голос утратил командную резкость, сделавшись сухим и по-настоящему озадаченным. — Три месяца вы наслаждались ее страхом. Что изменилось?

— Я перенесла остановку сердца, барон Морель, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки. — В такие минуты начинаешь понимать, что некоторые долги обходятся владельцу слишком дорого. Мне больше не интересно тратить силы на то, чтобы держать людей в страхе с помощью чужих тайн. Полагаю, инцидент исчерпан?

Он постоял еще несколько секунд, глядя на меня, затем чуть опустил плечи. Я ждала нового вопроса. Его не последовало.

— Селия в безопасности, — произнес он скорее для себя, чем для меня. — Это главное. Благодарю за уделенное время, госпожа графиня.

Он отвесил поклон — на сей раз без прежней подчеркнутой сухости, чуть глубже и медленнее, чем при входе. Повернулся к дверям, сделал пару шагов, задержался у самого порога и оглянулся:

— Берегите здоровье, госпожа Вальтер. Зима в этом году обещает быть морозной.

Дверь закрылась за ним мягко, без стука.

Я перевела дух и позволила себе короткую, чуть усталую улыбку. Живой командир королевских гвардейцев оказался куда сложнее книжного картонного рубаки. Он умел отступать перед фактами, умел сомневаться и искренне пекся о сестре.

Впервые после встречи с ним мне казалось возможным когда-нибудь поговорить спокойнее. Если, конечно, это будущее вообще наступит.

Утром восьмого декабря мы отправились осматривать Зимний сад.

Снаружи ударил легкий морозец, мостовые Вельмонта посеребрило инеем, и короткий переход из жилого крыла особняка через застекленную галерею заставил меня зябко повести плечами. Галерея была длинной, высокой, с полукруглыми сводами и выложенным серым песчаником полом.

Впереди мерно вышагивал Бреннер с толстой кожаной планшеткой, сверяясь с инвентарными описями. Рядом семенил старший садовник — коренастый старик в брезентовом фартуке с медными ножницами на поясе, непрерывно вздыхавший при взгляде на каждую трещину в штукатурке. Замыкал процессию Мартен — старший служитель дома, немолодой широкоплечий мужчина с невозмутимым лицом отставного сержанта и цепким хозяйским глазом.

— Главный корпус оранжереи возводился покойным графом десять лет назад, — бубнил Бреннер, не оборачиваясь. — Основное тепло дают печи; магические тепловые жилы под плитами помогают его удерживать, подпитка идет от накопителя в подвале. Затраты на обогрев в зимний период составляют до сорока лир в месяц, если держать температуру для тропических папоротников. Ваш батюшка средств не жалел, однако последние два года сад стоял закрытым.

Мартен тяжело толкнул массивную кованую дверь в конце галереи, и нас обдало волной густого, влажного тепла.

Воздух пах сырой землей, прогретыми древесными опилками, сладковатой смолой и цветущим жасмином. После уличного холода этот запах показался мне почти пьянящим.

Мы ступили под граненый стеклянный купол огромного зала. Пространство поражало размахом: по обе стороны широкой центральной аллеи вздымались раскидистые пальмы в кадушках из мореного дуба, переплетались плети дикого винограда, а вдоль стен тянулись террасы с цветущими камелиями и цитрусовыми деревьями. В глубине оранжереи, на возвышении из серого гранита, виднелась небольшая полукруглая сцена с резной балюстрадой, за которой начиналась крытая музыкальная галерея.

— Акустика здесь изумительная, — заметил Мартен, указывая широкой ладонью на стеклянный свод. — Граф Вальтер, бывало, приглашал квартет из столичной оперы. Звук идет чистый, купол держит эхо без гула. Гости сиживали вот здесь, у жасминовой куртины, человек до тридцати помещалось вполне просторно.

Я подошла к краю гранитного возвышения, оглядывая зал наметанным глазом театрального администратора.

Площадка была великолепной. Не безликий парадный зал для чинных приемов и не тесный салон, а готовое камерное пространство с естественными кулисами из зелени. Гостевой вход выходил на соседнюю тихую улицу через отдельный тамбур с гардеробом — посетителям вовсе не требовалось проходить через жилые покои графини. Служебный проход связывал сцену с боковым флигелем, где вполне можно было разместить буфет и комнату для артистов.

— Отопление работает стабильно? — повернулась я к садовнику.

— В этой части сада — как часы, госпожа графиня, — оживился старик. — Печи и тепловые чары проверены на прошлой неделе. Вот дальше, в зале ужинов и боковых теплицах, трубы промерзли, там штукатурка сыплется и стекла менять надо. А здесь хоть сейчас бал давай. Только дорожки подмести да листву сухую обобрать.

— Бал давать мы не будем, — отозвалась я, присаживаясь на край каменного парапета. Пальцы коснулись теплого гранита: подогрев действительно работал безупречно. — Господин Бреннер, сколько стоит наемный экипаж от театральной площади до нашего гостевого входа?

Управляющий моргнул, оторвавшись от записей:

— Сорок-пятьдесят грошей, госпожа графиня. Смотря по погоде.

— А билет на вечернее представление в столичную оперу?

— В ложу бельэтажа — около трех лир. В партер — полторы. Простите, госпожа графиня, но к чему эти расчеты?

Я встала и прошлась по галерее, прикидывая расстояния шагами.

— К тому, господин Бреннер, что сидеть взаперти до весны и дрожать в ожидании королевской немилости я не намерена. В Вельмонте полно состоятельных людей, которым смертельно наскучили душные театральные ложи и официальные приемы во дворце. Мы откроем Зимний сад.

Бреннер застыл с поднятым карандашом, садовник тихо крякнул, а Мартен лишь невозмутимо повел бровью, словно слышал подобные распоряжения каждое утро перед завтраком.

— Откроете… для публики? — упавшим голосом переспросил управляющий. — Платные вечера в родовом гнезде Вальтеров? Госпожа графиня, дворянство не поймет… Двор сочтет это неподобающим…

— Двор может считать все, что ему заблагорассудится, пока я плачу городские подати и не нарушаю законов королевства, — отрезала я. — В столице есть десятки частных салонов, берущих плату за музыку и угощение. Наше преимущество — живые тропические цветы посреди декабря, прекрасная музыка и безупречный порядок. Мы начнем с малого. Никаких грандиозных торжеств на сотню гостей. Один музыкальный вечер в неделю. Двадцать пять, максимум тридцать человек по личным приглашениям хозяйки.

— По приглашениям… с платой за вход? — уточнил Бреннер, в чьем взгляде профессиональный ужас перед светским скандалом начал медленно уступать место привычному бухгалтерскому расчету.

— Именно. Деньги подтверждают намерение послушать музыку, а приглашение отсекает случайную публику. Две лиры с персоны за вечер. В стоимость входит бокал легкого вина, фрукты и полуторачасовая программа. Мартен, гардероб у гостевого входа готов принять людей?

— Вешалки целы, сударыня, — степенно ответил служитель. — Печь в прихожей протопить загодя, чтоб шубы не стыли, да постелить сукна на ступени, дабы дамы подолы не пачкали. Человек тридцать примем без толкотни. Служебный выход к кухне свободен, лакеи с подносами гостям под ноги лезть не станут.

— Отлично, — я кивнула. — Возвращаемся в дом. Составим смету.

Полдня ушло на составление предварительного плана в малой столовой.

На широком столе были разложены образцы тканей для накидок прислуги, списки столовой посуды и длинные столбцы предполагаемых расходов. Нелла, призванная в качестве эксперта по нарядам, расцвела так, словно ей доверили подготовку королевской коронации.

— Платья для подавальщиц надобно шить из темно-зеленого сукна, госпожа графиня, — щебетала она, раскладывая лоскутки. — Чтоб под цвет листьев подходили, но без кружев, чтоб за ветки не цеплялись. Я знаю двух мастериц на Нижней торговой, они за три дня управятся, ежели задаток дать. И передники белые, батистовые!

— Передники запишите, Нелла, — я улыбнулась ее энтузиазму. — Но фасон простой, без оборок. Девушкам придется носить тяжелые подносы между кадками, одежда должна быть удобной. Дополнительную работу над костюмами оплатим отдельно от обычной службы. Господин Бреннер, что по освещению?

Управляющий, уже с головой погрузившийся в расчеты, вывел на полях жирную цифру:

— Магические светильники в галерее требуют подзарядки кристаллов. Это обойдется примерно в шесть лир единовременно. Вино и легкие закуски на тридцать персон — около десяти лир. Оплата услуг наемных музыкантов… — он запнулся и поднял на меня тяжелый взгляд.

— Что с музыкантами?

— Зачем нанимать со стороны, госпожа графиня? — сухо произнес Бреннер. — В северном флигеле проживает господин Леон. Его содержание, включая инструмент и стол, обходится дому Вальтер в двадцать пять лир ежемесячно. По условиям его договора он выступает на ваших приемах по заранее согласованному расписанию.

Я нахмурилась, припоминая перечень личных обязательств из семейного архива.

Молодой одаренный музыкант Леон заключил соглашение на три года, из которых оставалось больше года. Он обязался выступать на приемах Эвелин по заранее согласованному расписанию и не принимать оплаченных выступлений у других покровителей без ее разрешения. Взамен она платила установленное жалованье, предоставляла помещение для занятий и оплачивала обслуживание инструмента. Условия она соблюдала, но, когда Леону предложили выгодное место, отказалась его отпустить. Об этом я прочла в приложенных к записи письмах.

Еще один человек, посаженный на цепь ради чужой прихоти.

— Нет, — твердо сказала я. — Леон играть на этих вечерах не будет. По крайней мере, не по старому договору.

Нелла испуганно замерла с рулоном ленты в руках, а Бреннер медленно положил перо:

— Госпожа графиня, вы платите ему немалые деньги. Инструмент содержится за ваш счет. Приглашать сторонних артистов при наличии связанного обязательством музыканта — неоправданная расточительность.

— Содержание мы ему обещали и до окончания договора обязаны оплачивать, — возразила я, поднимаясь из-за стола. — Но продолжать держать человека без права выбрать другую работу я не намерена. Подготовьте документы по соглашению с господином Леоном на завтрашнее утро. Мы снимем его обязательство, рассчитаемся и письменно подтвердим, что претензий к дальнейшим выступлениям у нас нет.

— И отпустите его? — уточнил Бреннер, отложив перо.

— Выплатим заработанное до последнего гроша, отдадим инструмент и предоставим полную свободу. А через пару дней отправим отдельное предложение о разовом выступлении на открытии сада. Он волен даже не приходить его обсуждать. Предложим работу на общих основаниях, с достойным гонораром за вечер. Согласится — прекрасно. Откажется — найдем других.

Бреннер помолчал, глядя на ровные столбцы цифр в своей ведомости, затем аккуратно обмакнул перо в чернила и вывел новую строку:

— Снятие обременения с господина Леона. Расчет при увольнении — восемнадцать лир сорок грошей. Будет подготовлено к полудню, госпожа графиня.

Я подошла к окну столовой.

За стеклом быстро сгущалась декабрьская тьма. В оранжерее внизу сквозь стеклянный купол мягко просвечивали теплые отблески дежурных магических ламп, озаряя дремлющие кроны пальм. У меня появлялось настоящее, живое дело. Не интриги при дворе, не бессмысленная война за самовлюбленного принца, а театр — пусть крошечный, на тридцать зрителей, но созданный по моим собственным правилам.

Оставалось лишь сделать так, чтобы музыка в этом саду звучала по доброй воле тех, кто берет в руки смычок.

Завтра предстоял разговор с третьим узником графини Вальтер. И этот разговор обещал быть ничуть не проще свидания с бароном Морелем.

Глава 6

Северный флигель особняка пах канифолью, прогретым деревом и нотной бумагой.

Комната для занятий располагалась на втором этаже, под самой крышей, где звуки гамм не слишком тревожили обитателей дома. Здесь было тепло: высокая чугунная печь в углу ровно потрескивала, а у единственного стрельчатого окна стояло удобное кресло. На полках теснились нотные тетради с пожелтевшими от времени краями, на подоконнике остыла нетронутая чашка чая, а посреди комнаты, на деревянной полированной подставке, покоился инструмент.

Это была большая концертная виола сложной работы — с широкой декой из темного лакированного клена, тонкой гравировкой по обечайке и серебряными колками, тускло мерцавшими в сером свете декабрьского утра. Вещь стоила целое состояние. По счету, приложенному к договору, прежняя Эвелин выложила за нее три сотни лир. Хороший инструмент был частью покровительства, ради которого Леон согласился на исключительную службу.

Сам виртуоз стоял у пюпитра, нервно перебирая пальцами струны, и повернулся к нам с таким выражением, словно заранее готовился возражать.

Леону было около тридцати. Худощавый, с нервными тонкими пальцами и копной пепельных волос, падавших на бледный упрямый лоб, он кутался в добротный шерстяной сюртук с туго застегнутым воротом. Под глазами залегли темные круги — явный признак бессонных ночей за партитурами, — а тонкие губы были сжаты в презрительную складку.

— Госпожа графиня. — Он отвесил поклон столь резкий и небрежный, что полочки сюртука взметнулись. — Чем обязан чести? Если вы изволили явиться ради новой свадебной кантаты, то черновик на столе. Хотя его высочество вряд ли оценит фа-диез во второй части: при дворе нынче в моде мажорная бравура.

Агата Рен, вошедшая следом за мной в своем неизменном темном чепце, сухо кашлянула и прикрыла за собой дверь.

— Полно ерничать, господин Леон. — Я подошла к круглому столу у окна, где среди исписанных нотных листов сиротливо белела глиняная чернильница, и положила перед собой кожаную папку. — Присаживайтесь. Разговор будет коротким.

Музыкант настороженно прищурился, перевел взгляд с меня на Агату и остался стоять на месте, демонстративно скрестив руки на груди:

— Я постою, госпожа графиня. Стоя легче внимать барским прихотям. Каковы ваши новые распоряжения? Очередной закрытый вечер для скучающих кузин? Или мне приказано услаждать слух вашего венценосного жениха во время утреннего чая?

В голосе звенела такая неприкрытая, выстраданная злость, что мне стало неловко за приготовленные спокойные слова. Полтора года Леон жил здесь на полном содержании, занимался на прекрасном инструменте и получал жалованье. Но, когда появилась возможность уехать к другому покровителю, хорошее соглашение обнаружило свою обратную сторону. Уйти по собственному выбору он не мог.

Я развязала тесемки папки и достала сложенный вдвое лист пергамента с текстом его клятвы:

— Напоминаю условия вашего соглашения. Срок — три года. Вы обязались выступать на моих приемах по заранее согласованному расписанию и не принимать оплаченных выступлений у других покровителей без моего разрешения. Я обязалась выплачивать установленное жалованье, предоставлять помещение для занятий и оплачивать обслуживание инструмента в течение всего срока службы. Все верно?

Леон горько усмехнулся:

— Верно. Память мне пока не изменяет, госпожа графиня. Осталось еще полтора года этой каторги. К чему повторять то, о чем мне ежедневно напоминает эта удавка на шее?

— К тому, что я готова освободить вас от этого обязательства, — спокойно отозвалась я и вынула второй документ, скрепленный моей личной печатью. — Здесь условия расчета и прекращения службы. Прочтите, пожалуйста.

Музыкант моргнул, его скрещенные на груди руки бессильно опустились вдоль тела:

— Что… что вы сказали?

— Вы получите все заработанное и сможете забрать инструмент, — пояснила я. — От будущих выступлений и запрета принимать чужие заказы я вас освобождаю без каких-либо встречных услуг. Если после чтения останутся вопросы, госпожа Рен поможет их разобрать.

Он сделал шаг назад, упершись поясницей в угол пюпитра. На его подвижном, нервном лице отразилась такая дикая смесь недоверия, паники и подозрения, словно я только что предложила ему выпить стакан цикуты за здоровье королевской семьи.

— Это какая-то новая пытка? — хрипло спросил он, озираясь на Агату. — Вы хотите вынудить меня нарушить слово, чтобы потом передать дело городскому судье? Дядюшка Конрад нашептал вам, что меня можно сдать в арестный дом за неустойку?

— Вы вправе сначала прочитать оба документа, — вмешалась Агата, кладя на стол свои медные пластины. — Я независимый заклинатель коллегии и могу проверить, какое обязательство будет снято. Новой клятвы здесь нет. Торопиться не требуется.

Леон подошел к столу, прочел оба листа и задержался на строке об инструменте. Перечитал ее, проверил сумму расчета, затем поставил подпись под соглашением о прекращении службы. Только после этого он кивнул Агате и положил ладонь на стол. Пальцы музыканта были холодными как лед.