Злодейкой быть выгодно

Злодейкой быть выгодно

Глава 1

Просыпаться в чужом теле неудобно главным образом потому, что чужие легкие понятия не имеют, сколько воздуха тебе обычно требуется для первой связной мысли.

Воздуха не хватало катастрофически. Он пах сушеной лавандой, камфорой и застоявшейся пылью тяжелых портьер. В горле словно провернули пригоршню мелкого гравия, а в затылок с методичностью отбойного молотка стучала тупая, пульсирующая боль. Я попыталась сглотнуть, обнаружила, что язык намертво присох к нёбу, и сдавленно закашлялась.

Над головой тотчас зашелестело, заскрипело и засуетилось.

— Очнулась… Господи помилуй, лекарь, она дышит!

— Отойдите от постели, Нелла, не застите свет. Подайте настойку. Живее!

Голоса звучали гулко, словно через слой мокрого войлока, но говорили прямо надо мной. Кто-то суетливо перебирал склянки, металл звякал о стекло, а прохладные сухие пальцы уже бесцеремонно вцепились мне в запястье, выискивая пульс. Я с трудом разлепила отяжелевшие веки.

Свет резанул по глазам даже сквозь полумрак. Первое, что удалось разобрать, — высокий балдахин из темного бархата с золочеными кистями, покачивавшимися прямо над моим носом. В театре мы списывали подобный реквизит лет десять назад за полнейшей архаичностью и неистребимой способностью собирать клещей, но этот балдахин выглядел пугающе добротным. Чуть ниже нависало худощавое лицо пожилого мужчины в глухом сером сюртуке. Мужчина хмурился, шевелил седыми бровями и явно не собирался отпускать мою руку. За его плечом маячила круглолицая девушка в чепце, прижимавшая к груди серебряный поднос так, словно надеялась закрыться им от выстрела.

— Воды… — прохрипела я. Звук вышел жалким, скрипучим и совершенно незнакомым.

— Слава создателю, речь восстанавливается, — деловито констатировал пожилой, не делая ни малейшей попытки эту самую воду предложить. — Сердечный ритм выравнивается, хотя толчок все еще глухой. Нелла, приготовьте капли господина Вальтера. Тридцать капель на полстакана отвара мяты.

— Подождите, — с усилием выдавила я, пытаясь высвободить руку. Тело слушалось с омерзительным опозданием, как набитый сырой ватой манекен. — Пить…

— Сию минуту, госпожа графиня, сию минуту, — запричитала девушка, метнувшись к столику, но лекарь властно поднял свободную руку.

— Рано. Сначала сердечные капли. Спазм миновал, однако сосуды перегружены. Госпожа графиня, вам необходимо выпить успокоительное, а затем мы снимем остаточный жар с висков. Будет легкое покалывание…

Он продолжал говорить — ровно, наставительно, с тем непробиваемым профессиональным апломбом, от которого у любого уставшего администратора мгновенно вскипает кровь. В моем театре такой тон позволял себе разве что главный художник по свету, когда в день премьеры намертво клинило центральный диммер, но даже он замолкал, если я смотрела на него дольше трех секунд.

Сейчас смотреть дольше трех секунд не получалось: голова раскалывалась, пить хотелось так, что сводило челюсти, а чужие люди обсуждали мое состояние над моим же носом, словно я была сломанным стулом в репетиционном зале.

— Оставьте меня в покое, — отчетливо произнесла я.

Лекарь даже не сбился.

— Госпожа графиня, при всем уважении, после подобного криза вы не можете объективно оценивать…

Терпение, и без того тонкое после тридцати часов на ногах перед открытием сезона, лопнуло с сухим треском. Я вдохнула полную грудь лавандовой духоты, вложила в голос весь свой директорский навык разгона монтировщиков на перекуре и припечатала:

— Пошли вон. Все.

И добавила, глядя прямо в выцветшие глаза эскулапа:

— Воды оставьте. И закройте за собой дверь.

Эффект превзошел любые ожидания.

Лекарь захлопнул рот на полуслове, отдернул пальцы от моего запястья так стремительно, словно полог вспыхнул, и побелел до кончиков ушей. Горничная издала короткий всхлип, выронила серебряную ложечку, которая с чистым звоном покатилась по паркету, и попятилась к выходу, мелко и испуганно кланяясь каждому углу комнаты.

— Простите великодушно, госпожа графиня… — пробормотал мужчина, пятясь следом за ней и на ходу сгребая свои склянки в кожаный саквояж. — Мы… мы не смеем утомлять вас. Графин с водой у изголовья. Доза магического успокоительного оказалась чрезмерной, сердце ненадолго остановилось. Мне удалось восстановить его работу, но вам необходим покой. Я… я осмелюсь наведаться ближе к закату? Если позволите? Чтобы проверить, как подействовал сердечный отвар?

— Ближе к закату, — согласилась я, ошарашенная этой мгновенной паникой ничуть не меньше, чем собственным хриплым рыком.

Дверь захлопнулась с благоговейной бесшумностью. Щелкнул массивный замок. В огромной комнате повисла глухая, звенящая тишина.

Я полежала несколько секунд, глядя на колыхание золоченых кистей, затем медленно повернула голову. На полированном столике из темного дерева действительно стоял граненый хрустальный графин и широкий бокал на толстой ножке. Дотянуться стоило титанических усилий: мышцы налились чугуном, шелк непривычно просторной ночной сорочки запутался в ногах, а в груди при малейшем рывке возникала противная, сосущая пустота. Кое-как перевалившись на правый бок, я нащупала графин, сбила тяжелую притертую пробку и налила воду прямо через край, расплескав добрую половину на столешницу.

Вода была холодной, с легким привкусом железа и лимонной цедры. Я пила жадными, судорожными глотками, чувствуя, как ледяная струя прокатывается по пищеводу, и только осушив бокал до капли, смогла наконец выдохнуть.

Ладно. Первичные рефлексы работают. Жажда утолена.

Оставалось выяснить пустяк: где я нахожусь, почему комната выглядит декорацией к исторической драме с бюджетом приличного государственного театра и отчего двое взрослых людей вылетели отсюда с такой скоростью, будто я пообещала сварить их в кипятке.

Приступ, сказал лекарь. Краткая остановка сердца, ошибочная доза средства. Он не выглядел заговорщиком, подсыпавшим яд, — он выглядел добросовестным провинциальным доктором, который едва не уморил дорогую пациентку и теперь всерьез опасался за целостность собственной шеи.

Я откинулась на высокие пуховые подушки и закрыла глаза. Сердце в груди действительно билось неровно: два быстрых, испуганных удара, длинная пауза, затем тяжелый, гулкий толчок. Совсем не так, как стучал мой собственный привычный мотор после трех чашек эспрессо и ночного монтажа декораций.

Впрочем, моим здесь вообще ничего не казалось.

К полудню я заставила себя сесть.

Спина слушалась неохотно, тонкая ткань сорочки приятно холодила ключицы, но стоило спустить босые ноги на ковер, как мир качнулся и поплыл перед глазами. Ковер был густым, плотным, цвета темного бордо, с вытканным золотистым плющом по краю. Оперевшись ладонью о резную стойку кровати, я переждала приступ тошноты и сделала первый шаг.

Тело было заметно легче моего прежнего. Тоньше в талии, чуть уже в плечах, с непривычно длинными узкими пальцами, на которых не обнаружилось ни мозоли от вечной гелевой ручки, ни следа от ожога клеевым пистолетом, заработанного на прошлых гастролях. Ногти были подстрижены безупречно, полированы до стеклянного блеска и совершенно чисты. Руки женщины, которая никогда в жизни не перетаскивала пачки с буклетами и не вскрывала на морозе картонные коробки с реквизитом.

У противоположной стены высился массивный туалетный столик с трехстворчатым зеркалом в тяжелой серебряной раме.

Я подошла к нему, держась за спинки расставленных по пути кресел, и замерла.

Из глубины темноватого, чуть мутного стекла на меня смотрела незнакомка. Лет двадцати пяти, с правильным, холодным овалом лица, высокими скулами и темными, почти черными волосами, разметавшимися по плечам крупными тяжелыми волнами. Кожа казалась бледной до синевы, под глазами залегли серые тени, но даже эта болезненная изможденность не портила породистой, чуть хищной лепки черт. Тонкий прямой нос, четко очерченный капризный рот с опущенными уголками и глаза — темные, цвета крепко заваренного чая, с резким разрезом и цепким взглядом.

Красивая. Дорогой, высокомерной и опасной красотой, от которой на светских раутах обычно держатся на почтительном расстоянии.

Моему собственному лицу, круглому, курносому и привыкшему добродушно улыбаться билетным контролерам, здесь не принадлежало ни единой черточки.

— Замечательно, — негромко произнесла я в тишину спальни. Чужой голос звучал глубже, ниже и отчетливо вибрировал на согласных. — Просто великолепно.

На столике, среди хрустальных флаконов с притертыми пробками и серебряных пудрениц, стояла прямоугольная шкатулка из темно-зеленого малахита. Рядом лежала стопка плотных картонных карточек с золотым обрезом. Я протянула руку и взяла верхнюю.

Тисненый герб во главе листа изображал переплетенные ветви вяза под трехлучевой короной. Ниже шел мелкий, каллиграфический шрифт:

«Ее сиятельству графине Эвелин Вальтер. Его Королевское Высочество наследный принц Адриан имеет честь уведомить о своем визите в четверг, пополудни, для осведомления о драгоценном здравии невесты…»

Бумага выпала из моих пальцев и спланировала на ковер.

Эвелин. Вальтер. Графиня в собственном праве.

Принц Адриан.

Паучиха.

В висках заломило с новой силой, но теперь это была не боль от лекарства. Это поднималась со дна памяти холодная, липкая волна узнавания.

Книга. Дурацкий толстый роман в мягкой глянцевой обложке, купленный в вокзальном киоске перед долгой ночной поездкой на театральный фестиваль в Самару. На обложке красовалась темноволосая девица в кринолине, за спиной которой клубились черные тени, а на заднем плане сиял шпилями сказочный замок. Называлось это чтиво «Сердце исцелит надежда», и я проглотила его за четыре часа от скуки, периодически фыркая над наивностью сюжетных ходов.

Главные события помнились до обидного ясно. Мелкие подробности, придворные порядки и объяснения магии я при чтении благополучно пропускала.

Главная героиня, скромная и самоотверженная целительница Мира, приезжала из провинции в столицу, чтобы выбить субсидию для своей благотворительной лечебницы. На первом же балу она случайно спасала потерявшего сознание знатного гостя, привлекала внимание блестящего наследного принца Адриана и немедленно наживала себе смертельного врага в лице его официальной невесты.

Графини Эвелин Вальтер.

Книжная Эвелин была классической злодейкой романтического фэнтези: сказочно богатой, наделенной редким и мрачным родовым даром магических клятв, за который при дворе ее шепотом величали Паучихой. Она плела интриги, шантажировала должников, унижала чистую душой целительницу и до безумия цеплялась за свой будущий королевский титул. Закончилось все предсказуемо и скверно: когда принц окончательно охладел к невесте, а на большом приеме произошла давка с пострадавшими, в которой обвинили ревнивую графиню, обиженная Эвелин связалась с политическим заговором. Конрад направил её к противникам наследника, и Эвелин сама выбрала заговор: дала деньги на подготовку и открыла для тайных встреч один из своих домов. Переговоры от её имени вёл дядя. При провале переворота она напала на командира королевского охранного полка, мрачного барона Риана Мореля, и тот убил ее шпагой прямо на парадной лестнице.

Финал, занавес, свадьба принца и целительницы, лечебница получает щедрое финансирование.

Я медленно опустилась в кресло перед зеркалом и посмотрела на свои тонкие бледные руки.

Итак. Меня зовут Вера, мне двадцать девять лет, я шесть лет руководила театром с хроническим дефицитом бюджета и тридцатью пятью неуправляемыми актерами. И сейчас я сижу в теле двадцатипятилетней аристократки, у которой есть огромное состояние, опасный магический дар, жених-принц, который ее не любит, и перспектива получить полметра кованой стали под ребра в конце марта, если я повторю поступки прежней хозяйки.

— Чудесно, — шепнула я своему отражению. — Просто праздник какой-то.

В дверь осторожно, едва слышно поскреблись.

— Войдите, — отозвалась я, торопливо расправляя сорочку на коленях.

На пороге возникла утренняя горничная. На этот раз подноса у нее в руках не было, руки она чинно сложила на белоснежном переднике, но глаза держала опущенными долу, словно разглядывала шляпки гвоздей в паркете.

— Госпожа графиня… Осмелюсь доложить, лекарь ожидает внизу. И… господин Бреннер осведомлялся, будете ли вы сегодня принимать отчеты по городским доходным домам. Я сказала, что вы нездоровы, но он просил передать, что бумаги от нотариуса его высочества требуют подписи до исхода недели.

— Как тебя зовут? — сорвалось у меня раньше, чем я успела взвесить вопрос.

Девушка вздрогнула и вскинула на меня испуганный взгляд.

— Нелла, госпожа графиня… Нелла я. Пятый год у вас служу…

— Знаю. — Я быстро прижала ладонь к виску, изображая очередную вспышку дурноты. — Голова гудит так, словно по ней колотили молотом. Мысли путаются, имена выскакивают из памяти. Лекарь говорил, это пройдет?

— Говорил, госпожа, — облегченно закивала Нелла, явно обрадованная тем, что на нее не собираются кричать. — Сказал, кровь к голове прилила после сердечной остановки, три дня покой нужен. Никаких бумаг, никаких волнений. И его высочеству… его высочеству весточку послать, чтоб сегодня не беспокоил?

Я взглянула на упавшую карточку с золотым обрезом.

Принц Адриан. Жених, из-за которого вся эта прелестная конструкция в романе полетела под откос. Видеть его прямо сейчас, когда я не помню даже гербов на собственной посуде и едва держусь на ногах, было бы чистым безумием.

— Пошли весточку, — кивнула я. — Напиши, что графиня чрезвычайно признательна за заботу, но сегодня не в силах покинуть постель. Визит переносится. На… пятницу. Нет, на субботу.

— На субботу, — послушно повторила горничная, и в ее голосе промелькнуло искреннее изумление. Похоже, прежняя хозяйка перенесла бы визит царственного жениха разве что вперед ногами, да и то попыталась бы восстать из гроба ради примерки парадного платья. — А господину Бреннеру что сказать?

— Бреннеру… — я помедлила, вспоминая перечень действующих лиц. Управляющий. По крайней мере, Нелла говорила о нем как о человеке, ведающем счетами. — Скажи Бреннеру, чтобы подготовил брачное соглашение. Мой экземпляр. И принес мне завтра к утру в кабинет.

— Брачное соглашение? — Нелла моргнула, окончательно сбитая с толку.

— Именно. И принеси мне поесть, Нелла. Нормальной горячей еды, а не ромашкового отвара. Бульон, курицу, хлеб. И чай.

Девушка присела в глубоком поклоне и выскользнула за дверь, на сей раз без панического бегства, но с явным намерением немедленно обсудить странности хозяйки со всем кухонным штатом.

Я осталась одна. В зеркале напротив отражалась графиня Вальтер — живая, целая, с бьющимся сердцем и совершенно пустой головой в том, что касалось управления магической паутиной.

Но главное я помнила. В романе никто не заставлял Эвелин лезть на рожон: она сама унижала Миру, сама цеплялась за принца, сама требовала покорности от напуганных должников и сама пошла на сделку с заговорщиками, когда помолвка затрещала по швам.

Следовательно, план предельно прост.

Выздороветь. Разобраться с договором. Отвязаться от жениха до того, как на горизонте появится святая целительница. И ни при каких обстоятельствах не попадаться на глаза барону Морелю с обнаженным клинком.

Если для спасения собственной шкуры потребуется прослыть сумасбродкой, расторгнувшей самую блестящую помолвку королевства, — что ж, дурная слава у меня уже есть. Грех ею не воспользоваться.

К вечеру следующего дня меня перевели в малую личную гостиную.

Здесь было уютнее, чем в монументальной спальне: в круглом камине весело потрескивали сухие березовые поленья, перед огнем стояло глубокое кресло с высокой спинкой, обитое мягким зеленым бархатом, а на низком столике дымился кофе в фарфоровом кофейнике; рядом стояла тарелка с крошечными миндальными пирожными.

Определенно, у жизни богатой наследницы имелись свои несомненные плюсы. По крайней мере, мне не нужно было думать о том, чем платить за отопление трехсотметрового зала и где достать сто сорок метров огнеупорного тюля по безналичному расчету.

Я сидела в кресле, подобрав под себя ноги в теплых шерстяных чулках, и держала на коленях тяжелую кожаную папку с чистыми листами плотной гербовой бумаги. Рядом лежало изящное костяное перо и флакон с густыми чернилами.

Прежде чем взяться за перо, я по привычке потянулась правой рукой к краю столика — нащупать гладкий прохладный корпус смартфона. Пальцы сомкнулись на воздухе, скользнули в сторону и с глухим металлическим звяканьем опрокинули тяжелый серебряный колокольчик с резной ручкой в виде паука.

Колокольчик покатился по полированному дереву, жалобно тренькая на каждом обороте.

Я поймала его ладонью и замерла, глядя на серебряное брюшко паучка.

Смартфона не было. Не было плоского черного прямоугольника, экрана с трещиной в правом верхнем углу, списка непринятых вызовов от звукорежиссера и — главное — не было контакта «Мама».

Горло перехватило так внезапно и больно, что я едва не выронила колокольчик снова.

Вчера, в горячечном бреду и страхе за собственную шею, я думала только о выживании. О сюжете книги, о принце, о лекаре с каплями. А сейчас, в тишине теплой богатой комнаты, на меня навалилась простая, сокрушительная реальность: вчера был четверг. По четвергам, в девять вечера, когда в театре заканчивался прогон, а мама возвращалась со своей вечерней смены в библиотеке, я всегда звонила ей. Мы говорили минут по двадцать обо всем подряд: о ее муже дяде Грише и его вечной возне с карбюратором старой «Нивы», о моих вздорных примах, о погоде, о том, что надо наконец купить нормальные зимние ботинки на нескользящей подошве.

Последнее, что я помнила из своего мира, — мокрый ноябрьский асфальт у служебного входа, свет фар проезжающей мимо машины, резкий порыв ветра со снегом и мысль: «Доберусь до дома, сварю пельменей и наберу маму».

До дома я не добралась.

Умерла ли я там? Сбила ли меня та самая машина? Или мое тело лежит в реанимации на аппарате искусственного дыхания, а мама сидит в коридоре на жестком пластиковом стуле и плачет в серый шерстяной платок?

Ответа не было. И спросить было не у кого.

Дверь приоткрылась, и на пороге показалась Нелла в парусиновом фартуке, с вязанкой свежих поленьев в руках.

— Госпожа графиня? Вы звонили?

Я торопливо смахнула предательскую влагу с ресниц и убрала колокольчик на край стола.

— Нет, случайно задела. Нелла… скажи, если мне понадобится отправить письмо… очень далеко. В другой город. Сколько времени идет почта?

Горничная аккуратно сложила дрова в медную корзину у камина, отряхнула ладони и с готовностью повернулась ко мне:

— Смотря куда, госпожа. Если по королевству — королевские курьеры за три дня до западных границ долетают, у них на станциях свежие магические упряжки. А коли в вольные баронства или за перевал — так обычной почтовой каретой недели две, а по весенней распутице и вовсе месяц положить надо. Куда писать изволите? Я могу кликнуть мальчика из канцелярии, он мигом на почтовый двор сбегает.

— Никуда, — тихо отозвалась я, глядя в огонь. — Пока никуда. Я просто спросила.

— Ну и ладно, — легко согласилась Нелла, подбрасывая полено в топку. — Вы пока отдыхайте. Лекарь сказал, до понедельника вам с бумагами сидеть не след. А то господин Бреннер уже извелся весь внизу, каждый час спрашивает, когда вы его примете. Уж больно вид у него… кислый, прости господи. Будто на плаху собрался.

— Передай господину Бреннеру, что я приму его завтра в десять утра в кабинете отца, — распорядилась я, возвращая голосу прежнюю твердость. — И пусть принесет все книги расходов по главному дому за последние полгода.

— Слушаюсь, госпожа графиня.

Когда горничная ушла, я придвинула к себе лист бумаги, обмакнула перо в чернила и вывела на самом верху ровными, четкими буквами:

1. Я жива. Тело функционирует, сердце бьется. 2. Домой пути нет, по крайней мере сейчас. Паниковать бессмысленно, плакать некому. 3. Смерть в романе — следствие конкретных поступков Эвелин, а не неизбежный рок. Поступки можно не совершать.

Перо скрипнуло на третьем пункте, оставив жирную черную точку. Я помолчала, глядя на строчки, затем решительно дописала ниже:

Ближайшие задачи: — Завтра: вытрясти из Бреннера условия расторжения помолвки. Узнать цену свободы. — Отказать принцу Адриану так, чтобы у него не осталось иллюзий, но и повода объявить меня государственной изменницей тоже не возникло. — Найти способ разобраться с магическим даром. Нельзя владеть оружием, не зная, с какого конца оно стреляет. — Держаться как можно дальше от королевских гвардейцев и лично от барона Риана Мореля.

Я перечитала написанное, усмехнулась — горько, но уже без прежней безнадежности — и сунула лист в самый дальний карман папки.

Директор театра не может позволить себе роскошь лежать и страдать, когда сезон под угрозой срыва. А эта пьеса, судя по всему, обещала быть самой сложной премьерой в моей жизни.

Глава 2

Управляющий господин Бреннер вошел в кабинет с таким выражением лица, будто явился к следователю по особо важным делам и заранее смирился с неизбежностью каторги.

Это был сухощавый мужчина под пятьдесят в безукоризненно вычищенном темно-коричневом сюртуке. Прямой пробор делил его гладкие седеющие волосы с геометрической строгостью, а под мышкой он сжимал две толстые папки из свиной кожи с медными уголками. Поклонился он ровно на положенные тридцать градусов, задержался в наклоне на секунду дольше обычного и замер у притолоки, ожидая разрешения приблизиться.

— Доброе утро, господин Бреннер. Проходите, садитесь. — Я указала на глубокое кресло с высокой спинкой по ту сторону широкого письменного стола.

Управляющий едва заметно вздрогнул. Видимо, предложение присесть в присутствии хозяйки входило в перечень неслыханных прихотей, наряду с раздачей фамильных бриллиантов уличным бродягам.

— Благодарю вас, госпожа графиня, — сухо проронил он, аккуратно опустившись на самый краешек сиденья. Папки легли на полированное дерево без малейшего стука. — Надеюсь, вы чувствуете себя лучше. Распоряжение касательно брачного соглашения и ведомостей выполнено в точности.

За широкими стрельчатыми окнами кабинета моросил унылый ноябрьский дождь. Капли лениво сползали по стеклу, за которым темнели голые, перепутанные ветви спящего сада. В чугунном камине ровно гудело пламя, но в комнате все равно тянуло сыростью: старый особняк остывал быстрее, чем слуги успевали подбрасывать дрова.

— Благодарю. — Я подвинула к себе верхнюю папку с гербовой печатью королевского дома. — Чувствую я себя сносно. Голова еще тяжелая, однако откладывать дела больше не намерена. Давайте сразу к сути, господин Бреннер. Объясните мне имущественные условия расторжения помолвки.

Бреннер застыл. Его пальцы, лежавшие на коленях, судорожно подобрались, а взгляд метнулся к моим глазам и тут же скользнул в сторону, к каминной полке.

— Простите, госпожа графиня? Расторжения?

— Именно. Меня интересует юридическая сторона вопроса. Если я решу прекратить эту помолвку, во что мне это обойдется?

Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что стало слышно, как на улице шуршат колеса редкого наемного экипажа. Управляющий перевел дыхание, медленно развязал тесемки второй папки и извлек лист плотного пергамента, исписанный мелким убористым почерком с множеством сургучных печатей по нижнему полю.

— Соглашение составлялось два года назад, сразу после кончины вашего батюшки, графа Вальтера, — заговорил он ровным, подчеркнуто бесстрастным тоном, в котором сквозило предельное напряжение опытного бухгалтера при налоговой ревизии. — Ваш почтенный дядюшка, господин Конрад, принимал в его выработке деятельное участие по вашему поручению. Документ зарегистрирован в королевской канцелярии и скреплен большой государственной печатью.