Злодейкой быть выгодно

Едва кованая дверь за ним захлопнулась, Леон снова взял смычок:

— Знаете, госпожа графиня… Пожалуй, в финале первой части я добавлю двойное пиццикато. Под этим куполом оно прозвучит чертовски дерзко.

— Добавьте, Леон, — улыбнулась я. — Только фикус после выступления не требуйте убрать совсем.

Тринадцатого декабря, едва рассеялся утренний туман, в особняк Вальтеров пожаловала тяжелая артиллерия столичного общества.

Леди Одри Брокхорст было пятьдесят шесть лет, и она обладала состоянием, достаточным для того, чтобы плевать на мнение малого королевского совета, и любопытством, способным пробить гранитную стену крепости. Овдовев лет десять назад, она не удалилась в траурное уединение, а превратила свою гостиную в главный перевалочный пункт столичных новостей, сплетен и политических интриг.

Она вошла в малую гостиную сама, без доклада опешившей Неллы, шурша тяжелым тафтяным платьем цвета спелой сливы. Высокую седую прическу вдовы венчала крошечная бархатная наколка с жемчужной булавкой, а в руке она держала черепаховый лорнет на золотой цепочке.

— Эвелин, душенька, сидите, ради всего святого, не вскакивайте, — заговорила она густым, грудным контральто, царственно опустившись в кресло напротив меня. — Я приехала без церемоний, потому что в моем возрасте тратить время на политес — непозволительная роскошь. Весь город гудит, как потревоженный пчелиный улей! Паучиха Вальтер продает билеты в отцовские теплицы по две лиры за штуку! Одни говорят, что вы разорились на карточных долгах покойного графа, другие — что вы окончательно повредились в уме после чахотки и решили основать собственный театр комедиантов. Я решила приехать и выяснить правду лично.

Я спокойно отставила чашку с кофе и посмотрела на гостью с легкой улыбкой:

— Слухи, как всегда, страдают отсутствием воображения, леди Одри. Я не разорилась и вполне здорова. А Зимний сад действительно открывается послезавтра для двадцати шести ценителей хорошей музыки и редких растений.

— За деньги? — вдова вскинула лорнет к глазам, придирчиво разглядывая мое строгое шерстяное платье.

— За две лиры с персоны. Вход исключительно по именным приглашениям хозяйки.

— Какая восхитительная наглость! — искренне восхитилась старуха, опустив лорнет. — Заставить столичных снобов платить за то, чтобы переступить порог частного дома! Мой покойный супруг говаривал, что лучшая коммерция всегда балансирует на грани уголовного кодекса и светского скандала. Покажите мне этот вертеп.

Мы прошли в сад. Леди Одри шествовала по аллее медленно, оценивающе оглядывая каждую деталь: коснулась перчаткой ствола мандаринового дерева, прищурилась на стеклянный купол, проверила устойчивость плетеного кресла и наконец остановилась перед гранитным возвышением сцены.

— Чисто. Тепло. Не дует, — вынесла она вердикт, постукивая веером по ладони. — Идея с камерным форматом недурна, признаю. На больших приемах у герцога вечно приходится два часа выслушивать жалобы престарелых сенаторов на подагру, прежде чем доберешься до буфета. Сколько мест вы приготовили для меня?

— Одно, леди Одри. Именное приглашение уже подписано.

Вдова удивленно вскинула густые, подкрашенные брови:

— Одно? Душенька, вы шутите. Мне требуется как минимум четыре! Моя кузина баронесса Клеман, маркиз де Вальмон и этот очаровательный молодой секретарь из иностранного посольства…

— Исключено, — мягко, но непреклонно возразила я. — Количество мест строго ограничено вместимостью готовой части галереи. Никаких приставных стульев. Каждый гость получает персональное приглашение от моего имени и оплачивает его лично при входе. Никаких свит, кузин и секретарей по доверенности.

Леди Одри прищурилась, и в ее глазах блеснул опасный огонек светской хищницы, привыкшей продавливать свою волю в любых гостиных:

— Эвелин, вы забываетесь. Половина столицы оглядывается на мой выбор. Если я приеду одна и останусь недовольна обществом, ваш прелестный садик опустеет раньше, чем отцветут эти жасмины.

— Если вам не понравится музыка господина Леона, я верну вам две лиры прямо на выходе, — парировала я, глядя ей в глаза. — А если вы откажетесь приехать вовсе — ваше место с удовольствием займет граф де Моне, который прислал курьера с просьбой о бронировании еще вчера утром.

Старуха замерла. Несколько секунд мы мерились взглядами: опытная интриганка трех королевских царствований и бывший директор независимого театра с шестилетним стажем общения с городскими чиновниками.

Внезапно леди Одри запрокинула голову и звучно, раскатисто расхохоталась:

— Создатель милосердный, а Конрад уверял, будто болезнь сломила твою спесь! Да ты стала втрое несноснее, девочка! Прекрасно. Одно место так одно. Но посадите меня в центре, подальше от сквозняков и на приличном расстоянии от этой глупой гусыни графини Роше. Не выношу ее мускусных духов, от них у меня начинается мигрень.

Она достала из ридикюля сложенный вчетверо листок и принялась диктовать список:

— Рядом со мной не должно быть старика Дюваля — он глух как пень и переспрашивает каждое слово на форте. Не сажайте барона Кранца — этот солдафон непременно начнет обсуждать цену овса в западных провинциях. И ни в коем случае не подпускайте ко мне вдову сенатора Мартена!

Я молча подвела гостью к столику, на котором лежала нарисованная Бреннером подробная схема рассадки с номерами стульев:

— Прошу вас, леди Одри. Выберите сами подходящее место.

Вдова взяла карандаш, придирчиво склонилась над схемой, вычеркнула соседство с Роше, отсекла столики у входа из-за мнимого сквозняка, забраковала места у колонн, закрывавших вид на сцену, и решительно вычеркнула второй ряд, заявив, что сидеть позади кого бы то ни было ниже ее достоинства.

Через пять минут вдохновенной дипломатической зачистки на чертеже остался ровно один свободный стул.

Он стоял на самом краю помоста, вплотную к огромной дубовой кадке с раскидистым лавром, чей темный ствол полностью скрывал сидящего от центрального прохода. Буквально за десять минут до этого леди Одри назвала этот угол «местом для наказанных воспитанниц монастырского пансиона».

Вдова моргнула, уставившись на кончик своего карандаша, замерший над злополучной кадкой, перевела взгляд на меня и невозмутимо изрекла:

— Лавр очищает воздух и способствует концентрации мысли. Истинная дипломатия всегда требует умения пожертвовать суетным блеском ради душевного покоя. Запишите меня на семнадцатое место, Эвелин. И позаботьтесь, чтобы вино было сухим.

— Непременно, леди Одри. — Я едва сдержала улыбку, делая пометку на полях схемы.

Провожая гостью к экипажу, я вспомнила об оставшейся стопке карточек. В общем списке приглашений отдельно значились два имени, не дававшие мне покоя все эти дни.

Селия Морель. И ее брат, барон Риан Морель.

После памятного визита командира гвардейцев я долго колебалась. Селия была свободна, но ее рана оставалась слишком свежей, чтобы ждать от нее светской любезности. И все же я велела отправить два раздельных приглашения по адресу их городского дома — без пометок, без намеков на прошлые разговоры, обычной курьерской почтой.

Ответ пришел через час после отъезда леди Одри.

Селия прислала короткую вежливую записку с отказом: благодарила за внимание, но ссылалась на необходимость завершить дела перед отъездом в загородное имение. Ожидаемо, честно и без фальшивого притворства.

А вот ответ Риана Мореля заставил меня замереть посреди вестибюля.

На плотной карточке с лаконичной баронской короной четким, прямым офицерским почерком было выведено всего несколько слов:

«Барон Риан Морель имеет честь принять приглашение госпожи графини Вальтер на вечер пятнадцатого декабря. Плата за вход будет внесена при прибытии согласно установленным правилам дома».

Ни слова о сестре. Ни единого упоминания королевской службы. Он принимал приглашение от собственного имени. Зачем ему понадобилось смотреть на мою затею, оставалось гадать. По крайней мере, нового разговора о сестре карточка не обещала.

Я перечитала карточку дважды, аккуратно убрала ее в карман платья и почувствовала, как внутри привычно подбираются все нервы перед сложной премьерой.

Зритель в первом ряду обещал быть на редкость взыскательным.

Четырнадцатого декабря суета в доме достигла того предела, за которым нормальный администратор либо срывает голос, либо запирается в кабинете с графином воды.