Злодейкой быть выгодно

Я накрыла его руку своей.

Знакомое сплетение отозвалось под ребрами резким, натянутым дребезжанием, похожим на звук басовой струны. Я различила серебряную нить своего встречного обещания и серое волокно его обязательства. Их смысл мы только что сверили по тексту; сама связь не рассказывала ни о пережитых ссорах, ни о причинах его злости.

— Дышите ровнее, — шепнула я, прикрывая глаза.

Урок Агаты вспомнился сам собой. Без резких движений я начала распускать узел, удерживавший серую нить Леона. Он подался неохотно, отозвался холодным покалыванием в пальцах, затем истончился. Серое волокно дрогнуло и исчезло. Собственное обещание я не трогала; окончание службы и полный расчет мы оговорили отдельно, в подписанном соглашении.

Леон судорожно охнул, согнулся пополам и ухватился свободной рукой за ворот сюртука, жадно хватая ртом воздух комнаты. Лицо его покрылось красными пятнами, в глазах блеснули злые, звенящие слезы.

— Свободен, — констатировала Агата, забирая медный диск со стола. — Обязательство Леона снято без остаточного следа.

Я придвинула к согнувшемуся музыканту вторую бумагу и тяжелый кожаный кошель, звякнувший медью и серебром:

— Все заработанное к сегодняшнему дню, по условиям вашего жалованья. Восемнадцать лир сорок грошей, до последнего медного гроша по ведомости господина Бреннера. Ваша копия соглашения о прекращении службы и мое письменное подтверждение, что претензий к вашим дальнейшим выступлениям у меня нет. Вы можете покинуть особняк в любую минуту.

Леон медленно выпрямился, не отрывая взгляда от серебряных монет, рассыпавшихся по пергаменту. Его губы дрожали, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

— А инструмент? — сдавленно спросил он, кивнув на темную виолу. — Вы отберете инструмент?

— Забирайте. — Я поднялась из-за стола, чувствуя привычную тянущую слабость в пояснице после магической работы. — Инструмент заказывался под вашу руку. В чужих руках он будет просто куском дорогого лакированного дерева. Забирайте ноты, вещи и уходите.

Он посмотрел на меня, затем снова на документы. Провел пальцем по строке о свободе дальнейших выступлений и убрал свой экземпляр во внутренний карман. Я ждала, не попросит ли он что-нибудь уточнить.

— Почему? — вырвалось у него глухо и хрипло. — Вы полгода отказывали моим просителям. Вы смеялись мне в лицо, когда я умолял отпустить меня к герцогу…

— Потому что люди имеют обыкновение делать глупости, господин Леон, — устало отозвалась я, кутаясь в накидку. — А потом наступает утро, когда за эти глупости становится стыдно. Прощайте.

Я повернулась к выходу, жестом приглашая Агату следовать за мной. Уже у самой двери я услышала за спиной торопливый шелест сгребаемых со стола монет и дрожащий, прерывистый выдох человека, который все еще не верил, что тюремные ворота распахнулись настежь.

О проекте Зимнего сада я не сказала ни единого слова. Предлагать работу человеку в ту самую секунду, когда с него сняли ошейник, было бы верхом лицемерия.

Свобода должна была отстояться. Хотя бы пару дней.

Десятого декабря город встретил нас звонким, сухим морозцем и запахом печного дыма, стелившимся над черепичными крышами Вельмонта.

Для выезда в город я выбрала закрытый наемный экипаж — добротную городскую карету на высоких рессорах, обитую внутри простым серым сукном. Фамильный дормез с гербами Вальтеров остался в каретном сарае: привлекать внимание зевак на торговых улицах мне совершенно не улыбалось. Сопровождала меня Нелла, наряженная в теплый плюшевый салоп и круглую шапочку, из-под которой с неистребимым любопытством поблескивали карие глаза.

Дорога от аристократического Верхнего берега до ремесленных кварталов заняла около двадцати минут. Чем ближе мы подъезжали к реке, тем оживленнее становились улицы: громыхали тяжелые телеги с дровами, мальчишки-разносчики выкрикивали названия утренних газет, а над лавками покачивались кованые вывески портных, красильщиков и оптиков.

Вельмонт жил своей деловой, суетливой жизнью, в которой никому не было дела до сердечных припадков богатых графинь.

— Мастерская господина Тиссо вон за тем поворотом, госпожа графиня, — щебетала Нелла, прижимая к груди кожаный саквояж с образцами тканей. — Он лучший драпировщик в Нижнем городе, для королевского театра все кулисы обшивает! Правда, цены ломит безбожно, но ежели поторговаться да пригрозить гильдейским уставом…

— Торговаться мы будем исключительно в рамках приличий, Нелла, — умерила я ее пыл, поправляя меховую муфту. — Нам нужно качество, а не скандал с гильдией.

Мастерская Тиссо располагалась в полуподвале массивного каменного дома и встретила нас оглушительным сочетанием запахов: здесь пахло горячим столярным клеем, сырой шерстью, растительным воском и озоном от магических сушильных ламп. Вдоль длинных верстаков сновали подмастерья в парусиновых фартуках, в воздухе летали невесомые хлопья белой хлопковой пыли, а у дальней стены на высоких стеллажах громоздились рулоны сукна, бархата и тяжелого репса.

Сам хозяин — низкорослый вертлявый месье с костяной мерной линейкой за поясом — вылетел к нам и поклонился. Его опытный купеческий глаз мгновенно оценил и соболий мех моей накидки, и простоту фасона.

— Сударыня желает обновить меблировку к праздникам? — запел он, потирая пухлые ладони. — Имеем тончайший привозной шелк, заморский бархат, портьерные ткани с огнеупорной пропиткой по новому патенту столичной управы!

— Мне требуется ткань для драпировки музыкальной галереи. — Я подошла к стеллажу, придирчиво щупая край плотного темно-зеленого сукна. — И ткань на форму служителей. Нелла принесла размеры и список комплектов. Ткань должна быть немаркой, плотной, не собирающей пыль от растений и способной держать форму без бесконечной глажки.

Тиссо на мгновение задумался, прикинул что-то на пальцах и извлек из нижнего ящика рулон шерстяной ткани густого хвойного оттенка:

— Плотная камвольная шерсть с добавлением крученой льняной нити, сударыня. Сносу нет, влаги не боится, от печного жара не коробится. Двадцать лир за рулон. По вашим размерам потребуется три рулона. Итого шестьдесят лир чистого серебра.

— Сорок пять, господин Тиссо, — не моргнув глазом заявила я, вспоминая свои театральные баталии со снабженцами. — Плюс отделка швов тесьмой за ваш счет. И готовность к исходу пятницы.

Мастер всплеснул руками, изображая смертельную обиду:

— Побойтесь создателя, госпожа! За сорок пять лир я пущу по миру семерых детей! Магические сушилки берут по две лиры за смену кристаллов, а подмастерья нынче требуют горячего супа трижды в день!

— Пятьдесят, — отрезала я. — Половина суммы звонкой монетой прямо сейчас, вторая половина — в пятницу при доставке в особняк Вальтер. За каждые полные сутки просрочки — по лире неустойки. Запишите это в заказ.

Услышав фамилию Вальтер, Тиссо мгновенно подобрался, сглотнул и смерил меня совершенно иным взглядом. Прозвище Паучихи, судя по всему, докатилось и до ремесленных кварталов.

— Графиня Вальтер… — пробормотал он, торопливо поправляя линейку за поясом. — Прошу прощения, госпожа графиня, не признал в дорожном платье. Разумеется, пятьдесят лир. В пятницу к полудню все будет доставлено в лучшем виде.

Пока Нелла с упоением профессионального костюмера спорила с закройщиком о ширине подолов и необходимости глубоких внутренних карманов на фартуках («Чтоб штопор и чистые салфетки под рукой были, дурья твоя башка, а не на подносе звенели!»), я отошла к дальнему концу прилавка.

Там, на специальной бархатной подушке, лежал отрез тончайшей шерсти цвета утренней зари — нежно-пепельный, с неуловимым розоватым отливом, мягкий на ощупь, как лебяжий пух. Пальцы сами потянулись к ткани. В прошлой жизни я годами ходила в практичных черных брюках и безликих свитерах, потому что директор театра должен в любую секунду лезть под сцену за упавшим кабелем. Но графиня Вальтер могла позволить себе роскошь быть красивой просто так, ради собственного удовольствия.

— Отмерьте на платье, — негромко бросила я подошедшему хозяину. — Это в отдельный счет, для моего личного портного.

Тиссо расплылся в масляной улыбке, почуяв легкую добычу:

— Двенадцать лир, госпожа графиня. Тончайшая привозная шерсть, сама герцогиня на прошлой неделе присматривалась!

Я расплатилась из личного кошелька, чувствуя детскую, почти хулиганскую радость от этой совершенно непрактичной покупки. Деньги, оказывается, приносили массу удовольствия, когда их не нужно было вымаливать у городского департамента культуры.

Перед самым отъездом я не удержалась и завела разговор о музыкантах.

— Скажите, Тиссо, вам случайно не доводилось слышать о хороших инструменталистах в здешних краях? Мне требуется струнный квартет или хотя бы толковый солист на один-два вечера.

Драпировщик уныло развел руками:

— Беда нынче с музыкой, госпожа графиня. К праздникам все приличные артисты расписаны по дворянским домам до середины января. Разве что в трактире «У медного кубка» поспрашивать — там по вечерам играет беглый скрипач из провинциальной капеллы, господин Вернье. Играет чисто, но характер шероховатый, да и инструмент у него… фанерный, прости господи. Для благородного собрания едва ли сгодится.

Я мысленно сделала зарубку на память: если Леон упрется рогом, придется слушать фанерного Вернье. Перспектива так себе, но лучше иметь запасной вариант, чем остаться с тишиной под куполом.

Домой мы вернулись к трем часам пополудни.

Бреннер встретил меня в вестибюле с гроссбухом под мышкой и, едва взглянув на свертки в руках слуг, с порога поинтересовался судьбой казенных денег.

— Драпировки обошлись в пятьдесят лир, господин Бреннер. — Я скинула муфту на руки Нелле. — С доставкой в пятницу.

— Приемлемо, — сухо констатировал управляющий, делая пометку карандашом. — Однако двенадцать лир за отрез шерсти…

— Пошли из моего личного кармана, — перебила я, поднимаясь по лестнице. — Не вздумайте вносить их в смету Зимнего сада. Учитесь разделять капризы хозяйки и расходы предприятия, господин Бреннер.

Управляющий замер на ступеньках, моргнул поверх очков и едва заметно склонил голову:

— Весьма похвальная предусмотрительность, госпожа графиня. К слову… господин Леон покинул северный флигель вчера после вашего визита. Забрал инструмент, ноты и сундук с бельем. Наемный фургон увез его в сторону гостиницы «Белый лебедь» на набережной.

Я остановилась на площадке второго этажа, глядя на пустые окна северного крыла.

Ушел. Не стал ждать, не последует ли за освобождением какое-нибудь предложение. Собрал пожитки и хлопнул дверью при первой же возможности.

Значит, записку придется посылать в гостиницу. И быть готовой к отказу.

— Подготовьте курьера на завтрашнее утро, господин Бреннер, — распорядилась я. — Напишем господину виртуозу деловое предложение.

Одиннадцатого декабря в полдень господин Леон переступил порог деловой гостиной особняка Вальтер.

Он явился в том же шерстяном сюртуке, но теперь на шее красовался свежий, тщательно выглаженный шейный платок, а подбородок был гладко выбрит. Под мышкой музыкант бережно прижимал футляр с нотами. Держался он подчеркнуто прямо, с той колючей, настороженной гордостью человека, который готов в любую секунду развернуться и уйти, если ему покажется, что над ним вздумали насмехаться.

Бреннер чинно устроился за боковым столиком с чернильницей и бланками разовых соглашений, изображая олицетворение финансовой строгости.

— Присаживайтесь, господин Леон. — Я указала на кресло напротив своего стола. — Благодарю, что откликнулись на записку.

Музыкант сел, положив футляр на колени и не выпуская ручки из пальцев:

— Ваше послание было на редкость лаконичным, госпожа графиня. «Деловое предложение на коммерческих условиях». Признаться, я счел это шуткой. Разве у Паучихи Вальтер бывают коммерческие предложения к бывшим крепостным?

Бреннер за столом возмущенно скрипнул пером, но я лишь повела бровью, пресекая благородное негодование управляющего.

— Бывают, когда речь идет о профессиональной работе. Пятнадцатого декабря я открываю Зимний сад для публики. Камерный музыкальный вечер. Тридцать гостей, легкое вино, пальмы и цветы посреди зимы. Мне нужно сольное выступление на полтора часа с небольшим антрактом.

Леон прищурился, в его серых глазах вспыхнул искренний интерес музыканта, немедленно придавленный застарелым скепсисом:

— Открытие сада? Публичные платные вечера в вашем особняке? Вы шутите.

— Я говорю совершенно серьезно. Программа должна соответствовать обстановке. Никаких трактирных куплетов, но и без заунывной придворной тягомотины. Мне нужна живая, виртуозная музыка. Судя по предложениям, которые вам делали, вы умеете заинтересовать взыскательную публику, Леон.

Лесть была грубой, но попала точно в цель. Худые щеки музыканта слегка порозовели, пальцы на футляре расслабились:

— Допустим. И какой гонорар вы предлагаете за одно выступление?

— Три лиры за вечер, — подал голос Бреннер от конторки, не поднимая головы от бумаг. — Обычная ставка солиста в дворянском собрании — две лиры пятьдесят грошей.

— Пять, — не моргнув глазом заявил Леон, глядя прямо на меня. — Пять лир чистым серебром, отдельная теплая комната для настройки инструмента за час до начала и полное невмешательство в выбор репертуара.

Управляющий поперхнулся воздухом и выронил перо:

— Пять лир за полтора часа игры?! Да за эти деньги можно нанять духовой оркестр городского гарнизона вместе с полковыми барабанщиками!

— Нанимайте оркестр, господин Бреннер, — холодно парировал музыкант, поднимаясь с кресла. — Пусть ваши гости слушают полковые трубы среди цветущего жасмина. А я ценю свое мастерство и свободное время. Честь имею.

Он уже взялся за спинку стула, собираясь уйти, но я спокойно подняла руку:

— Четыре лиры, Леон.

Он замер, обернувшись через плечо.

— Четыре лиры серебром, — повторила я, глядя ему в глаза. — Комната для настройки в боковом флигеле с растопленной печью и горячим чаем. Но общий характер программы обсудим заранее. Начало спокойнее, затем что-нибудь быстрое и виртуозное, чтобы гости уходили с легким сердцем. Конкретные пьесы предложите вы. Согласны?

Леон медленно опустился обратно в кресло. Он уже смотрел на меня внимательнее, хотя футляр по-прежнему держал на коленях. Четыре лиры за один вечер были хорошим заработком, а возможность самому составить программу явно стоила отдельного обсуждения.

— Три пьесы из второй части я выберу сам, — настойчиво проговорил он, подаваясь вперед. — Сонаты провинциальных мастеров. Их мало кто знает при дворе, они дерзкие, быстрые, с неожиданными синкопами. Если вы хотите удивить гостей — это именно то, что нужно.

Я улыбнулась — широко и открыто, впервые почувствовав себя в своей тарелке. Знакомый до боли спор директора с капризным премьером о составе концертного отделения.

— По рукам, Леон. Покажите ноты господину Бреннеру. Пробная репетиция в саду — двенадцатого декабря в два часа пополудни. Инструмент должен звучать идеально под куполом.

Бреннер вздохнул с тяжелым смирением человека, наблюдающего за крушением вековых устоев экономии, обмакнул перо и пододвинул Леону стандартный бланк разового подряда:

— Распишитесь вот здесь, господин виртуоз. Выплата гонорара производится на следующее утро после завершения выступления при отсутствии нареканий по трезвости и пунктуальности.

Леон размашисто черкнул свое имя внизу листа, поднялся и впервые за все время нашего знакомства отвесил поклон — не холодно-издевательский, а вполне уважительный, как коллега по цеху коллеге:

— Благодарю за доверие, госпожа графиня. До двенадцатого. Я заставлю ваш стеклянный купол петь.

Когда за ним закрылась дверь, в гостиной стало тихо. Управляющий сделал последние пометки и аккуратно подшил договор в папку.

— Четыре лиры… — пробормотал Бреннер себе под нос, покачивая головой. — Плюс светильники, плюс угощение, плюс драпировки… Наш чистый доход с тридцати билетов составит от силы двадцать лир, если все места будут выкуплены.

— Мы создаем репутацию, господин Бреннер. — Я подошла к окну, за которым синели ранние зимние сумерки. — А репутация стоит гораздо дороже четырех лир серебром. Подготовьте список первых тридцати приглашений на завтра. Пора звать гостей.

За спиной согласно шелестела гербовая бумага.

Первый акт нашей пьесы был готов к постановке. И на сей раз актеры выходили на сцену по собственной воле.

Глава 7

Пробный прогон в галерее двенадцатого декабря наглядно показал, как легко самая стройная директорская схема разбивается о человеческую анатомию и расстановку мебели.

С утра в Зимнем саду царила суета. Мартен с двумя младшими служителями расставлял круглые чайные столики и стулья с плетеными спинками, привезенные накануне из закрытого флигеля. Садовник придирчиво обрезал пожелтевшие листья у жасминовой куртины, а из кухни, до которой вел узкий крытый коридор, доносились аппетитные запахи корицы, ванили и подрумянивающегося слоеного теста.

Пока зал оставался пустым, все выглядело безупречно. Но стоило слугам занять стулья, изображая гостей, как пространство сжалось.

— Господин Бреннер, остановитесь. — Я подняла руку, стоя на краю гранитной площадки у сцены. — Мартен, сделайте два шага от боковой двери к столику номер три.

Мартен, державший на вытянутых руках пустой серебряный поднос, шагнул вперед и тут же намертво уперся плечом в спинку стула, на котором с постной миной сидел младший садовый рабочий. Поднос опасно накренился над головой парня.

— Замечательно, — констатировала я, спускаясь по ступеням. — Настоящий официант с полным чайником кипятка в этот момент либо снес бы гостю парик, либо выплеснул заварку ему за воротник. Между столиками у левой стены едва хватает места, чтобы пройти боком.

— По плану вашего батюшки здесь помещалось сорок персон, — заметил Бреннер, сверяясь со своим неизменным планшетом. На управляющем сегодня были нарукавники, предохранявшие сукно сюртука от пыли, а за ухом торчал заточенный карандаш.

— Сорок персон здесь поместятся, если убрать столики и оставить гостей стоять с бокалами, — парировала я. — У нас люди будут сидеть полтора часа. Им нужно пространство для локтей, возможность откинуться на спинку и не вздрагивать каждый раз, когда мимо проносят тарелку с пирожными. Уберите два столика у входа.

— Это уменьшит число мест до двадцати шести, госпожа графиня! — управляющий помрачнел, делая вычерк в ведомости. — Минус восемь лир сбора.

— Лучше недосчитаться восьми лир, чем получить скандал на первом же вечере из-за опрокинутого на шелковое платье соуса. Мартен, покажите оба выхода.

Старший служитель опустил поднос и указал широкой ладонью сначала на центральную застекленную дверь, ведшую через короткий тамбур к гостевому крыльцу, а затем на малозаметную створку в дальнем конце музыкальной галереи:

— Главный вход открывается наружу, на широкое крыльцо, выходящее на тихую улицу. Ступени пологие, вчера посыпали мелким речным песком против наледи. Запасной проход — вот здесь, за пальмовой кадкой. Ведет в закрытый боковой проезд, откуда прежде выкатывали бочки с водой для полива. Замки смазаны, задвижка ходит легко. Ежели возникнет нужда быстро выпустить публику — откроем обе створки за полминуты.

Я подошла к запасному выходу, толкнула тяжелое дерево. Створка отодвинулась без малейшего скрипа, впуская струю морозного уличного воздуха, пахнущего снегом. Сквозной проход оставался абсолютно свободным: ни ящиков, ни запасных стульев, ни свернутых ковров. Театральная привычка проверять пожарные выходы перед каждым спектаклем въелась мне под кожу намертво, и видеть здесь армейский порядок Мартена было истинным наслаждением.

В этот момент за балюстрадой сцены раздался глубокий, густой звук струны.

Леон сидел на деревянном табурете у пюпитра, бережно прижимая к плечу свою темную виолу. Он настроил нижнюю струну, провел смычком длинную, щемяще-чистую ноту, и звук, подхваченный стеклянным куполом, плавно покатился под сводами, отдаваясь мягким бархатным эхом в кронах пальм.

— Акустика прекрасная, — не оборачиваясь, бросил музыкант. Подбородок его был гордо вскинут, глаза прикрыты. — Но если вы оставите эту кадку с фикусом прямо перед сценой, половина обертонов во втором регистре утонет в ее лопухах. Растение глушит деку.

Садовник возмущенно запыхтел, но я опередила его:

— Отодвиньте фикус на три шага вправо, за колонну. Музыка важнее листьев. Леон, сыграйте переход из второй части.

Он тронул струны, и под куполом зазвучала быстрая, упругая тема — с теми самыми синкопами, о которых он говорил вчера. Мелодия дышала свежестью, ветром и легким озорством, совершенно не вписываясь в тяжеловесные каноны придворной музыки.

— Госпожа графиня! — раздался от галереи гулкий, самодовольный голос, заставивший смычок Леона сорваться с противным визгом.

В оранжерею неторопливо шествовал дядюшка Конрад.

На нем была тяжелая бобровая шуба нараспашку, открывавшая бархатный жилет цвета перезрелой брусники, а в руке он покачивал трость с золотым набалдашником в виде кабаньей головы. Маленькие цепкие глазки родственника мгновенно обежали расставленные столики, пустые чашки и музыканта на сцене.

— Какая трогательная суета, — прогудел он, подходя ближе и даже не думая снимать бобровую шапку. — Весь Нижний город только и говорит, что о сумасбродстве племянницы покойного Вальтера. Эвелин, дитя мое, я счел своим семейным долгом лично взглянуть на это… торжище.

Леон на сцене демонстративно отложил смычок и принялся с преувеличенным вниманием протирать гриф шелковой тряпицей. Бреннер застыл у конторки, натянув непроницаемую мину образцового чиновника.

— Добрый день, дядя. — Я осталась стоять у края помоста, не делая ни шага навстречу. — Если вы пришли по делам зимнего торгового расчета, то господин Бреннер готов принять копии документов в конторе.

Конрад поморщился, махнув пухлой рукой в лайковой перчатке:

— Оставь эти канцелярские формальности, девочка. Я прибыл предостеречь тебя от непоправимой ошибки. До меня дошли слухи о программе твоего… вечера. Какие-то сомнительные провинциальные мотивы, вольные пассажи… Ты забываешься! Его высочество принц Адриан питает пристрастие к строгим торжественным маршам и старинным гимнам во славу короны. Если ты желаешь загладить свою недавнюю холодность и вернуть расположение жениха, программа должна открываться одой королевскому дому! Я даже привез с собой партитуру придворного капельмейстера…

Он полез во внутренний карман шубы, извлекая перевязанный золотым шнурком свиток, но я даже не протянула руки.

— Спрячьте партитуру обратно, дядя.

Конрад замер с протянутым свитком, его гладкие щеки начали медленно наливаться густым вишневым румянцем:

— Что значит — спрячьте? Ты отвергаешь музыку, одобренную самим двором?

— Я устраиваю вечер в собственном саду и по собственному вкусу, — отчеканила я, глядя ему прямо в переносицу. — Те, кто желает слушать торжественные марши во славу короны, отправляются на плац или в тронную залу дворца. Мои гости платят за уют, редкие цветы и виртуозную игру солиста. Менять программу в угоду чьим-то придворным вкусам я не стану. Ни ради принца, ни ради вас.

За моей спиной послышался короткий, сдавленный смешок Леона. Музыкант тут же закашлялся в кулак, но в его глазах вспыхнуло столь откровенное, мальчишеское торжество, что Конрад побагровел окончательно.

— Ты пожалеешь об этом упрямстве, Эвелин! — прошипел дядюшка, пряча свиток обратно под шубу. — Принц не станет терпеть подобного пренебрежения! Когда казна закроет перед тобой двери, не приходи ко мне плакаться в жилет!

— Не приду, дядя. Сквозняки из открытых дверей вредны для связок господина Леона, поэтому Мартен сейчас проводит вас до выхода. Всего доброго.

Мартен шагнул вперед с такой внушительной готовностью исполнить хозяйское поручение, что Конрад лишь гневно сопнул носом, круто развернулся на каблуках и зашагал к выходу, сердито стуча тростью по гранитным плитам.