Над оврагом в пшенице. Рассказы и повести

— Я знаю, — тихо сказал Виталий.

— И ты всё равно уедешь?

— Уеду.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом лицо ее изменилось. Боль ушла, осталась пустота.

— Ну и вали, — сказала она спокойно, даже равнодушно. — Вали к своим деньгам. Только знай: обратно я тебя не приму. Если уйдешь сейчас — всё. Между нами ничего не будет. Никогда.

— Я знаю.

Она ждала, что он передумает. Что кинется к ней, обнимет, скажет, что пошутил. Виталий видел это в ее глазах. И в прошлый раз — видел. И тогда — дрогнул. Чуть не остался. Но все-таки ушел. А сейчас?

Сейчас он встал, подошел к ней, взял ее лицо в ладони. Поцеловал долгим, горьким поцелуем. Вкус пельменей, табака, слез.

— Прости, Ленка, — прошептал он ей в губы. — Ты самая лучшая. Ты одна такая. Но так надо. Не спрашивай почему. Просто надо.

Она отшатнулась, вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Убирайся, — сказала она. — Чтоб я тебя больше не видела.

Виталий кивнул, подошел к шкафу, достал старую спортивную сумку, покидал туда вещи. На это ушло пять минут. Лена стояла у окна, курила одну за другой и не оборачивалась.

У двери он остановился.

— Лена…

— Пошшел вон!

Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Прислонился лбом к холодному дерматину. Из-за двери донесся звук — глухой, тяжелый. Это она упала на кровать и завыла. Тихо, скупо, по-бабьи.

Виталий сжал зубы, подхватил сумку и пошел к выходу из коммуналки. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги были свинцовые. В голове билась мысль: «Я это сделал. Я повторил свою подлость. Теперь всё будет как надо».

— —

Он шел по Москве девяносто третьего. Осень, холодно, серо. Люди с озабоченными лицами, очереди у ларьков, запах жареных пирожков и бензина. Где-то уже стреляли, где-то уже делили собственность, а он, молодой Виталий Лузгин, только что убивший свою любовь, тащился в сторону метро, сам не зная куда.

Ему нужно было уехать. В прямом смысле. В ту контору, в ту жизнь. Он знал, что через месяц получит первую зарплату, через полгода — квартиру, через год — машину. А Лена выйдет замуж за того самого кооператорского сынка, уедет в Германию, и больше они никогда не встретятся.

Виталий сел на лавочку у какого-то дома, бросил сумку под ноги, закрыл глаза. Перед глазами стояла Лена. Ее лицо, когда он уходил. Пустота в глазах. Как у того Антона из пустого мира. Как у Иры, его чужой жены. Как у всех, кто живет без любви.

— Господи, — прошептал он. — Зачем я это делаю? Зачем я сам себя мучаю?

Ответа не было. Только холодный ветер гонял листья по асфальту.

Он просидел так с час, наверное. Потом встал, пошел в сторону метро. Надо было ехать на вокзал, брать билет. Начинать новую жизнь. Ту самую, которую он уже однажды прожил.

И вдруг он увидел ее.

Лена стояла на углу, у продуктового магазина, в том же халатике, накинув сверху пальто. Замерзшая, с красными глазами, с мокрым лицом. Она смотрела прямо на него.

— Лена? — он подошел ближе. — Ты что здесь?

— А ты что здесь? — она шмыгнула носом. — Думал, я дома сидеть буду, рыдать? Думал, так легко отделаешься?

— Лена, иди домой. Замерзнешь.

— А ты не командуй, — она подошла вплотную, ударила его кулаком в грудь. Слабо, по-женски. — Ты не имеешь права мне указывать. Ты уходишь. Ты меня бросаешь. Так иди. Иди уже! Чего стоишь?

— Лена…

— Не называй меня так! — она закричала, прохожие оборачивались. — Ты все решил? Решил? А меня спросил? Может, я не хочу, чтобы ты уходил? Может, я хочу с тобой, хоть в грязи, хоть в нищете, хоть где?

— Ты сама говорила, что не веришь в нас, — напомнил Виталий. — Что время такое, что всё временно.

— Я дура была, — она вытерла слезы рукавом. — Я испугалась. А ты взял и поверил. Ты взял и ушел. А я без тебя… я без тебя пропаду, Виталь. Пропаду совсем.

Она уткнулась ему в грудь, зарыдала в голос, трясясь всем телом. Виталий стоял, не зная, что делать. В прошлый раз этого не было. В прошлый раз она не догоняла. Она осталась в комнате, и он ушел, и всё. А сейчас она здесь, живая, настоящая, плачет у него на груди.

И он понял, что должен сделать выбор. Не тот, который был в прошлом. Не тот, который вернет его корявую жизнь. А тот, который подсказывает сердце.

— Лена, — сказал он, гладя ее по голове. — Леночка, прости меня. Я дурак. Я ничего не понимаю.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Ты останешься?

Виталий посмотрел на нее. На эту девочку в дурацком халате, замерзшую, несчастную, любящую. И вдруг понял простую вещь: его настоящая жизнь — она не в прошлом, которое надо восстановить. И не в будущем, которое надо исправить. Она здесь. Сейчас. В этом выборе.

— Останусь, — сказал он. — К черту работу. К черту фирму. К черту всё. Я останусь с тобой.

Лена замерла, не веря. Потом улыбнулась сквозь слезы — той самой улыбкой, ради которой стоило жить.

— Правда?

— Правда.

Она повисла у него на шее, целуя его лицо, губы, глаза. А Виталий стоял посреди улицы и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он сделал правильный выбор. Наконец-то, впервые в жизни, он сделал правильный выбор.

— —

Они вернулись в коммуналку. Лена всю дорогу держала его за руку, боялась отпустить. В комнате было холодно, батареи еле грели. Она зажгла газовую плиту, открыла духовку — так топились, когда совсем замерзали. Сели на пол у открытой духовки, обнявшись, молчали.

— Виталь, — сказала она тихо. — А работа? Ты правда откажешься?

— Правда.

— А как жить будем?

— Как-нибудь, — он поцеловал ее в висок. — Не пропадем.

— Я боюсь, — призналась она. — Вдруг ты пожалеешь? Вдруг через год будешь на меня злиться, что я тебя держу?

— Не буду.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Она помолчала, потом повернулась к нему, заглянула в глаза.

— Ты какой-то другой стал. Словно постарел. Словно уже всё это прожил и знаешь, чем кончится.

Виталий усмехнулся. Если бы она знала, как она права.

— Просто понял кое-что, — сказал он. — Понял, что важнее тебя у меня ничего нет и не будет.

Она прижалась к нему, и они сидели так долго-долго, глядя на оранжевые языки пламени в духовке.

А потом Виталий почувствовал знакомую вибрацию. Хроноактиватор — он был при нем, в кармане куртки — начал нагреваться. Виталий похолодел. Он понял, что сейчас произойдет.

Синий свет вспыхнул, залил комнату. Лена вскрикнула, попыталась удержать его, но руки прошли сквозь тело.

— Виталик! — закричала она. — Виталик, не уходи!

— Лена! — он рванулся к ней, но время уже тащило его прочь. — Я вернусь! Я обязательно вернусь!

Последнее, что он увидел — ее лицо, искаженное ужасом и отчаянием. И пустоту, в которую она проваливалась, глядя на то место, где он только что был.

— —

Он упал на пол в кабинете. Тот самый, с дорогой мебелью и пустыми полками. Рядом стояла Ира — холеная, спокойная, с чашкой кофе.

— Очухался? — спросила она равнодушно. — Ты полдня в отключке был. Я уж думала, скорую вызывать.

Виталий сел, держась за голову. Голова гудела, как трансформатор. Перед глазами стояла Лена. Ее крик. Ее руки, которые не смогли его удержать.

— Я остался, — прошептал он. — Я выбрал ее. Почему меня выкинуло?

— Ты с кем разговариваешь? — Ира подняла бровь.

— Неважно.

Он встал, прошел в гостиную, рухнул в кресло. Достал «Сдвиг». Все три циферблата горели ярко. Но теперь на них появились какие-то новые метки — красные, пульсирующие.

Виталий понял: он нарушил план. Он попытался исправить свою ошибку, но не так, как надо. Он поддался чувствам. И теперь всё сломалось еще сильнее.

Где сейчас та Лена? В какой реальности? Что с ней стало? И главное — существует ли еще его настоящая жизнь, та, корявая, но подлинная, или он уничтожил и ее?

В комнату вошел Антон. Сын. Робот. Чужой человек.

— Отец, — сказал он, глядя в телефон. — Там мать спрашивает, будем ужинать или как?

Виталий посмотрел на него долгим взглядом. «Отец»…

— Антон, — спросил он. — А если бы ты мог всё вернуть? Ну, прожить жизнь заново. Ты бы что изменил?

Антон оторвался от телефона, посмотрел на отца с легким раздражением.

— Опять ты за свое? Я же говорил: ничего бы не менял. Меня всё устраивает.

— А если бы тебя не устраивало?

— Не знаю. Наверное, постарался бы, чтобы устраивало. Это же проще.

Виталий кивнул. Проще. Идеальный ответ для идеального мира. Никакой рефлексии, никакой боли, никакой любви.

— Иди, — сказал он. — Я скоро подойду.

Антон ушел. Виталий остался один, сжимая в руках хроноактиватор, глядя на три горящих циферблата и не зная, что делать дальше.

Где-то в параллельной реальности Лена кричала его имя. Где-то в другой реальности его настоящая мать варила щи. Где-то в третьей дед Павел Петрович сидел в своей мастерской и чертил схемы.

А он, Виталий Лузгин, адвокат и циник, сидел в пустой квартире, в пустой жизни, с пустым сыном и чужой женой, и не знал, как собрать осколки того мира, который сам же и разбил.

— Дед, — прошептал он. — Что же ты наделал? И что же я наделал?

Хроноактиватор тихо гудел, словно смеялся над ним. Или плакал.

Глава шестая

в которой Виталий учиняет суд над собственной душой и признает себя виновным во всех грехах предков

Ночь он провел без сна. Сидел в кресле, сжимая «Сдвиг», и смотрел, как за огромным окном Москва-Сити перемигивается огнями. Где-то там, в этих стеклянных башнях, тысячи таких же, как он, успешных, богатых, пустых людей делали вид, что живут. А на самом деле просто дышали, ели, спали, совокуплялись, зарабатывали — и всё это без единой живой искры.

Звездочка. Дед назвал ее Звездочкой. И она погасла, когда он выбрал долг. Звездочка погасла в отце, когда он выбрал слабость. Звездочка погасла в нем самом, когда он выбрал карьеру. И в Антоне ее не было вовсе — потому что Антон родился уже в мире погасших звёзд.

Виталий встал, подошел к бару, налил себе виски. Хороший, дорогой, двадцатилетней выдержки. Раньше он любил такое — смаковал, ценил. Сейчас плеснул в стакан, глотнул, даже не почувствовав вкуса.

— Дед, — сказал он в пустоту. — Ты ведь не просто так этот прибор сделал. Ты хотел, чтобы я понял. Чтобы увидел. Чтобы выбрал.

Он достал дедову тетрадь, перечитал последние страницы. Там, после описания Светы, шли годы. Женитьба на Зине, рождение сына Сергея, работа, изобретения. И вдруг — запись, которую Виталий раньше не заметил, сделанная уже старческим, дрожащим почерком:

«1993 год. Передал Витальке прибор. Не знаю, работает ли. Но если работает — пусть поймет. Нельзя исправлять прошлое. Прошлое — это фундамент. Если его перекопать — дом рухнет. Можно только принять. И простить. Себя — в первую очередь. Я так и не простил себя за Лизу. И всю жизнь носил это в себе. Может, Виталька умнее будет. А может, и нет. Лузгины вообще упрямые. Но я хочу, чтобы он знал: я их всех любил. И Зину, и Лизу, и сына, и внука. По-разному, но любил. И ошибки мои — это тоже любовь. Просто такая, кривая, увечная, но любовь. Если б всё вернуть — я бы ничего не менял. Потому что тогда не было бы их. Никого. А они есть. И это главное».

Виталий перечитал три раза. Потом отложил тетрадь, закрыл глаза.

— Я понял, дед, — прошептал он. — Кажется, понял.

Он посмотрел на «Сдвиг». Три циферблата горели ровным золотистым светом. Ручка была теплой, почти горячей.

— Мне нужно вернуться, — сказал он прибору. — Во все три раза. И сделать не то, что хочется, а то, что должно. Чтобы они жили. Все. Чтобы мама щи варила, чтобы отец пил и каялся, чтобы Лена вышла замуж и была счастлива без меня. Чтобы Антон родился — тот, настоящий, с его дурацкими компаниями и разбитыми коленками. А для этого я должен стать предателем. Трижды. Самый главный предатель в истории рода Лузгиных.

Он усмехнулся горько.

— Ну что ж, Виталий Сергеевич, адвокат, циник, трус. Привычная роль. Сыграем.

— —

Он крутанул ручку не назад, а как-то вбок, наискосок, повинуясь внезапному озарению. Прибор взвизгнул, засветился синим, и Виталий полетел не в прошлое, а куда-то между временами, в зазор, где все три эпохи существовали одновременно.

Он висел в пустоте, а перед ним, как на огромном экране, разворачивались три сцены сразу.

Сцена первая. 1947 год. Коммуналка в Марьиной Роще. Дед Павел сидит за столом, перед ним стоит женщина — не Лиза, а Зина, его будущая жена. Простая, работящая, с добрым лицом и мозолистыми руками.

— Ты чего такой хмурый, Паша? — спрашивает Зина. — Аль не рад мне?

— Рад, Зин, — дед поднимает на нее глаза. В них тоска. — Всё хорошо.

— А Лизку эту, говорят, в Саратов отправили, — Зина вздыхает. — К родственникам. Ты не переживай. Всё образуется.

Дед дергается, но молчит.

— Ты, главное, живи, — Зина садится рядом, кладет руку ему на плечо. — Работай. Детей рожай. А прошлое… оно пройдет.

Сцена вторая. 1975 год. Хрущевка, комната с полированным шифоньером. Мать Нина сидит на кровати, гладит по голове маленького Витальку, который прижался к ней. На столе — недопитая рюмка, конфеты «Птичье молоко».

— Мам, а папа придет? — спрашивает маленький Витька.

— Придет, сынок, — мать гладит его по голове. — Куда он денется. Придет.

— А ты его простила?

Мать молчит долго. Потом говорит тихо:

— Простила. Он же дурак. Все мужики дураки. А мы, бабы, дуры, что их любим.

Сцена третья. 1993 год. Та же коммуналка, где Виталий оставил Лену. Она сидит на полу у открытой духовки, курит, смотрит на огонь. Лицо осунувшееся, глаза красные. Рядом — та самая спортивная сумка, которую Виталий бросил, когда вернулся к ней.

В комнату входит соседка, тетя Маша.

— Ленк, ты чего сидишь? Иди поешь. Вон, пельмени остыли.

— Не хочу, теть Маш.

— Из-за Виталика убиваешься? Брось. Вернется. Куда он денется.

— Не вернется, — Лена затягивается. — Я знаю. У него глаза другие были. Прощальные.

— Ну и черт с ним, — тетя Маша садится рядом, достает папиросу. — Таких, как он, много. А ты у нас одна. Красивая, умная. Найдешь себе получше.

— Не надо мне получше, — Лена смотрит на огонь. — Мне он нужен. Только он один. Дурак.

Виталий смотрел на эти три сцены и чувствовал, как разрывается сердце. Вот она, цена жизни. Бабка Зина, которая знала про Лизу, но приняла деда с его тоской. Мать, которая простила отца-изменника. Лена, которая готова была простить его, предателя. Три женщины. Три звезды, которые не погасли, несмотря ни на что.

— Я всё понял, — прошептал он. — Я всё сделаю.

— —

Он крутанул ручку и провалился в первую эпоху. 1947 год. Снова часы на стене. Снова комната деда. Только теперь здесь не Лиза, а Зина. Она хлопочет у стола, накрывает ужин.

Дед сидит, смотрит в одну точку.

— Паш, ты бы поел, — Зина ставит перед ним тарелку со щами. — За весь день крошки во рту не было.

— Не хочу, Зин.

— Поешь, — она вздыхает. — Опять про свою Свету думаешь?

Дед молчит. Зина садится напротив.

— Слушай, Паша. Я ж не слепая. Вижу, что ты не меня любишь. А ее. Но я уходить не собираюсь. Потому что люблю тебя. Дура такая. И детей от тебя хочу. И жизнь с тобой хочу прожить. Даже если ты всю жизнь будешь о ней думать. Согласна. Потому что без тебя мне никак.

Дед поднимает на нее глаза. В них боль, благодарность и что-то похожее на любовь. Другую, не такую, как к Лизе, но настоящую.

— Зина… — начинает он.

— Молчи, — она перебивает. — Не надо ничего говорить. Просто ешь. И живи.

Виталий-часы чувствует, как слезы текут по лицу, которого у него нет. Вот оно. Та самая любовь, кривая, неидеальная, но подлинная. И он должен сделать так, чтобы она осталась. Чтобы дед не побежал за Лизой.

Он напрягает все силы — и вдруг чувствует, что может говорить. Может влиять. Может подтолкнуть.

— Павел, — шепчет он, и голос его идет сквозь время, сквозь дерево часов, сквозь реальность. — Не ходи за ней. Останься с Зиной. Это твоя жизнь. Твоя семья. Твой сын родится. И внук. И правнук. Все они будут. Только если ты останешься.

Дед вздрагивает, оглядывается.

— Кто здесь? — шепчет он.

— Я — это ты, — говорит Виталий. — Только старше. Ты из будущего. Послушай меня, дед. Если ты сейчас уйдешь к Лизе — ничего не будет. Никого. Пустота. А если останешься — будет больно. Но будут они. Зина, сын, внук. Все.

Дед смотрит на Зину. Та возится у плиты, не слышит разговора. Простая, родная, живая.

— Я останусь, — шепчет дед. — Я понял.

Зина оборачивается.

— Ты чего, Паш? С кем говоришь?

— С самим собой, — дед встает, подходит к ней, обнимает. — Зина, ты прости меня. Я дурак был. Ты у меня одна.

Зина замирает, потом прижимается к нему.

— Глупый ты, Паша, — шепчет она. — Глупый и родной.

Виталий чувствует, как сцена тает, уходит в золотистую дымку. Он сделал это. Он сохранил деда. Теперь — отец.

— —

1975 год. Хрущевка. Отец сидит на кухне, пьет водку из граненого стакана. Перед ним — мать. Молодая, красивая, злая.

— Сколько можно, Серёжа? — говорит она. — Ты когда остановишься?

— Не учи меня жить, — отец наливает еще. — Я мужик или кто?

— Мужик, — мать садится напротив. — Мужик, который семью бросить хотел. Мужик, который с Олькой этой… тьфу. А теперь пьет, потому что совесть замучила.

— Заткнись, — тихо говорит отец.

— Не заткнусь, — мать не отводит взгляда. — Я тебя люблю, дурака. Люблю. И сына нашего люблю. И жить с тобой буду. Даже с пьянкой твоей. Даже с изменами. Потому что без тебя — никак. Ты понял? Никак.

Отец смотрит на нее, и в глазах его слезы.

— Нина… — голос его срывается. — Прости меня. Я же… я сам не знаю, что делаю.

— Знаю, — мать вздыхает. — Пей уже. Завтра на работу.

Виталий вползает в сознание отца. Тяжело, через сопротивление, через алкогольный туман.

— Отец, — шепчет он. — Ты меня слышишь?

Отец вздрагивает, оглядывается.

— Кто?

— Я, Виталька. Твой сын. Из будущего. Слушай меня. Ты должен остаться с матерью. Должен пить и мучиться и каяться. Должен быть слабым. Потому что если ты станешь сильным и правильным — ничего не будет. Ни меня, ни Антона, никого. Только пустота. Ты понял?

Отец молчит, сжимая стакан.

— Ты понял?! — кричит Виталий.

— Понял, — тихо говорит отец. — Я всё понял.

Он поворачивается к матери.

— Нина, иди ко мне.

Мать подходит. Он обнимает ее, утыкается лицом в живот.

— Прости меня, — бормочет он. — Я буду… я постараюсь… я…

— Молчи, — мать гладит его по голове. — Молчи, дурак.

Сцена тает. Виталий чувствует, как силы покидают его. Осталось последнее. Самое страшное.

— —

1993 год. Коммуналка. Лена сидит у духовки, курит. Виталий входит в комнату. На этот раз — не в предмет, не в чужое сознание. В себя. В свое молодое тело, которое только что вернулось к ней.

Лена оборачивается, видит его. Вскакивает.

— Виталя! Ты вернулся! Я знала!

Она бросается к нему, обнимает, целует. Виталий стоит, не двигаясь. Потом мягко отстраняет ее.

— Лена, сядь.

Она замирает, смотрит на него.

— Что?

— Сядь, — он садится сам на табуретку. — Нам поговорить надо.

Лена садится напротив, на пол, поджав ноги. В глазах ее страх.

— Ты уходишь? — тихо спрашивает она.

— Да.

Она молчит. Только кулаки сжимаются.

— Я знаю, ты меня ненавидишь сейчас, — говорит Виталий. — И правильно. Я заслужил. Но ты должна понять одну вещь. Я ухожу не потому, что не люблю. Я ухожу, потому что люблю. Так сильно, что готов сделать больно. И себе, и тебе. Чтобы ты жила. По-настоящему. Чтобы вышла замуж, родила детей, рисовала свои картины. Чтобы была счастлива. Без меня.

— Ты с ума сошел, — Лена качает головой. — Какое счастье без тебя?

— Другое, — Виталий сглатывает ком. — Ты встретишь человека. Он будет богаче, надежнее, правильнее. Он даст тебе всё, чего я не могу дать. И ты будешь с ним счастлива. Не так, как со мной, но счастлива. А я… я буду жить свою жизнь. И знать, что где-то ты есть. И этого достаточно.

— Виталь, — Лена плачет, не вытирая слез. — Виталь, не надо. Я не хочу никого другого. Я тебя хочу.

— Знаю, — он подходит, садится рядом на пол, берет ее за руки. — И я тебя хочу. Больше жизни. Но если я останусь — мы оба пропадем. Я буду ненавидеть себя за то, что не дал тебе нормальной жизни. Ты будешь ненавидеть меня за то, что я тебя держу. И всё кончится плохо. Очень плохо. А так — ты будешь жить. И я буду жить. По отдельности. Но жить.

Лена молчит долго. Потом поднимает на него глаза.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

— И ты меня не разлюбил?

— Никогда не разлюблю. До самой смерти.

Она кивает, вытирает слезы.

— Тогда иди, — говорит она тихо. — Иди, пока я не передумала.

Виталий наклоняется, целует ее в лоб. Долгим, прощальным поцелуем.

— Прощай, Ленка. Спасибо за всё.

— Прощай, Виталя.

Он встает, берет сумку. У двери оборачивается. Лена сидит на полу у духовки, смотрит на огонь. Такая же, как в первый раз. Только теперь она не рыдает, а просто сидит. Принимает.

Виталий выходит в коридор, закрывает дверь. Прижимается лбом к холодному дерматину. Из-за двери — тишина. Лена не плачет. Лена приняла.

— Прости, — шепчет он. — Прости меня, родная.

И время вытягивает его прочь.

— —

Он упал на пол в своей пустой квартире. Лежал, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Сил не было. Ни физических, ни душевных. Только пустота внутри и странное, горькое успокоение.

— Я сделал, — прошептал он. — Я всё сделал.

В комнату вошла Ира. Посмотрела на него равнодушно.

— Опять лежишь? Вставай, ужин стынет.

Виталий с трудом поднялся, пошел на кухню. За столом сидел Антон, уткнувшись в телефон. Ира разливала суп.

Виталий сел, взял ложку. Посмотрел на сына. И вдруг заметил то, чего не видел раньше. На шее у Антона — маленькая татуировка. Кривая, явно домашняя, наспех сделанная. Три буквы: «ЛЕН».

— Антон, — спросил он. — Что это у тебя?

Антон поднял глаза, машинально прикрыл шею рукой.

— Да так, ерунда.

— Чьи инициалы?

— Неважно.

— Лена? — Виталий смотрел на него в упор. — Твою девушку Леной зовут?

Антон покраснел. Впервые за все время Виталий увидел на его лице живую эмоцию.

— Ну, Леной, — буркнул он. — А тебе что?

— Давно встречаетесь?

— Полгода.

— И что она? Художница?

Антон уставился на него.

— Ты откуда знаешь? Она правда рисует. Поступать собирается.

Виталий медленно положил ложку. Посмотрел на Иру. Та смотрела в тарелку, но по лицу ее текли слезы. Молча, беззвучно.

— Ира, — тихо сказал он. — Ты чего?

Она подняла на него глаза. В них была боль. Живая, настоящая боль.

— Я так устала, Виталь, — сказала она. — Я так устала быть пустой. Ты меня совсем не замечаешь. Антон в своем телефоне. Мы чужие. Зачем мы вместе?