Над оврагом в пшенице. Рассказы и повести

— Ты что, Вить? Напился?

— Трезвый как стекло.

— Тогда зачем ты это говоришь? — она нахмурилась. — Мы же договорились. Никаких клятв. Никаких обещаний. Время такое — все временно.

— А если я не хочу временно? — Виталий взял ее лицо в ладони. — Если я хочу навсегда?

Она молчала, глядя на него с той особенной бабьей жалостью, которая страшнее любой пощечины.

— Вить, ты хороший, — сказала она наконец. — Но ты сам знаешь: у тебя свои планы, у меня свои. Ты в юристы хочешь, я — художница. Где мы пересечемся? В коммуналке? До старости?

— А если я откажусь от планов? — вырвалось у него. — Если я останусь?

Лена покачала головой.

— Не останешься. Ты не такой. Ты пробивной. Ты уедешь, выбьешься, станешь большим человеком. А я… я тебе там буду не нужна. Стыдно станет за меня, за нищую, за необразованную.

— Дура ты, — сказал Виталий с неожиданной злостью. — Ничего ты не понимаешь.

— А ты понимаешь? — она встала с кровати, одёрнула футболку. — Ты вчера ходил на собеседование в ту контору? Ходил. И что тебе сказали?

Виталий похолодел. Он вспомнил. Это был тот самый день. День, когда ему предложили работу в фирме, которая занималась приватизацией, ваучерами, первыми деньгами. Предложили — и он согласился. А через неделю уехал в командировку, а когда вернулся — Лена собрала вещи и ушла. К какому-то кооператору, который давно на нее глаз положил. Она потом говорила: «Ты выбрал деньги, Витя. И я выбрала деньги. Чего ты хочешь?»

— Сказали, что возьмут, — глухо ответил он. — С хорошим окладом. И с перспективой.

— Поздравляю, — Лена отвернулась, взяла с тумбочки пачку «Пегаса», закурила, пуская дым в открытую форточку. — Езжай. Строй карьеру. А я тут как-нибудь…

— А ты со мной? — он встал, подошел к ней сзади, обнял за плечи. — Лен, поехали вместе. Я выбьюсь — и ты выбьешься. Ты же талантливая. Твои рисунки… они гениальные.

Она горько усмехнулась.

— Мои рисунки никому не нужны, Витя. Сейчас время другое. Сейчас время бабок. Кто с деньгами — тот и прав. А у нас с тобой шиш с маслом.

— Будут деньги, — упрямо сказал Виталий. — Будут.

— У тебя будут. А у меня? Я тебе кто буду? Жена адвоката? Кукла при деньгах? Я так не хочу. Я сама хочу.

Она резко повернулась, стряхнув его руки.

— Ты пойми, Витя. Я тебя люблю. Правда люблю. До дрожи. Но я не верю, что у нас получится. Ты уйдешь в свою карьеру, я буду сидеть дома, рисовать в стол, ненавидеть тебя за то, что ты меня спас от нищеты, но не дал быть собой. Это не жизнь.

— А что жизнь? — Виталий чувствовал, как закипает отчаяние. — Жизнь — это когда мы вместе. Неважно где и как.

— Нет, — Лена покачала головой. — Жизнь — это когда ты себя находишь. А я себя еще не нашла. И ты не найдешь, если за меня зацепишься.

Она затушила сигарету, подошла к нему вплотную, положила руки ему на грудь.

— Давай не будем сейчас решать, — тихо сказала она. — Давай просто… побудем сегодня. Хорошо? Как в последний раз.

Виталий смотрел в ее глаза и понимал: она права. Тогда, в прошлом, он тоже это понимал. Но тогда он выбрал карьеру. А сейчас… сейчас он хотел выбрать ее.

— Хорошо, — сказал он, чувствуя, как внутри все переворачивается. — Давай побудем.

Она взяла его за руку и повела к кровати. Футболка упала на пол. Виталий сжимал ее в объятиях, целовал ее плечи, шею, губы, и думал: «Господи, как же я мог это потерять? Как я мог променять это на бабки, на машины, на пустоту?»

Они любили друг друга долго, исступленно, с какой-то отчаянной нежностью, как будто завтра действительно конец света. Лена плакала, и он плакал, и слезы смешивались на подушке.

А потом, когда все стихло, она уснула у него на плече, и Виталий лежал, глядя в потолок с разводами плесени, и думал: «Я все исправил. Я останусь. Пошлю эту контору к черту. Найдем другую работу. Будем жить. Главное — мы вместе».

Он провалился в сон, убаюканный ее дыханием и стуком собственного сердца.

— —

Проснулся он от холода. Открыл глаза — и не узнал комнату.

Это была не их коммуналка. Это была огромная, стерильно чистая спальня в современном стиле. Белые стены, дизайнерская мебель, огромное окно во всю стену, за которым открывалась панорама Москвы-Сити. Дорого. Богато. Пусто.

Виталий сел на кровати. Рядом никого не было. Он вскочил, выбежал в коридор. Квартира-студия, метров сто, минимум. Везде порядок, но какой-то мертвый порядок. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии на стенах. Ничего.

— Лена! — крикнул он. Тишина.

В комнату вошла женщина. Лет сорока пяти, холеная, с идеальным макияжем, в шелковом халате. Красивая. Чужая.

— Ты чего орешь? — спросила она спокойно, даже равнодушно.

Виталий смотрел на нее и не узнавал. Это была… его жена? Наташа? Но Наташа была другой. Проще, теплее, с добрыми глазами. А эта смотрела на него как на мебель.

— Где Лена? — вырвалось у него.

Женщина подняла бровь.

— Какая Лена? Ты что, с бодуна? Третий день дома сидишь, никуда не выходишь, а теперь спрашиваешь про какую то Лену?

— А ты кто? — спросил Виталий, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота.

— Я твоя жена, — женщина усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Ира, если забыл. Ты что, Виталь, совсем? Скорую вызвать?

Виталий рванул к двери, выскочил в подъезд. Дорогой, с мраморными полами, с консьержкой внизу. Выбежал на улицу. Москва. Двадцать первый век. Дорогие машины, вывески, люди с кофейными стаканчиками.

Он достал телефон (новый, айфон последней модели, откуда?) и набрал мамин номер.

— Алло, мам? — выдохнул он.

— Здравствуйте, — ответил чужой, равнодушный голос. — Вы ошиблись.

— Это квартира Лузгиных?

— Нет здесь никаких Лузгиных.

Он набрал Лену. Старый номер, который помнил наизусть. Трубку взяли почти сразу.

— Алло, — сказал мужской голос, уверенный, наглый.

— Лену можно?

— Какую Лену? Вы ошиблись.

Виталий отключился. Руки тряслись. Он стоял посреди улицы, и люди обходили его, как камень.

Вернулся в квартиру. Женщина — Ирочка — пила кофе на кухне, листала айпад.

— Ира, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас есть дети?

— Сын, — она даже не подняла глаз. — Антошка. В школе.

— А где моя мать?

Ира подняла на него наконец взгляд. В глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Витя, у тебя правда крыша едет? Твоя мать умерла десять лет назад. Ты сам на похоронах был. Забыл?

Виталий сел на стул. Ноги подкосились.

— А отец?

— Отец? — Ира усмехнулась. — Ты же его никогда не знал. Он от вас ушел, когда ты маленький был. Ты сам мне рассказывал. Живет где-то, наверное, если жив. Вы не общаетесь.

— А дед?

— Какой дед? Витя, что с тобой? У тебя дед на фронте погиб. Ты его фотографию в рамке держал, помнишь? На комоде стояла.

Виталий вскочил, побежал в комнату. На комоде стояла фотография. Молодой парень в военной форме, с лихим чубом. Незнакомый. Подпись внизу: «Павел Лузгин, 1943 год».

Он схватил рамку, вгляделся. Нет. Это не его дед. Это кто-то другой. Чужой человек.

— Ты чего? — Ира стояла в дверях, нахмурившись.

Виталий медленно опустил рамку. Он понял. Он всё исправил. Деда подтолкнул к Лизе — и дед не женился на бабке Зине. Значит, отец не родился? Или родился, но от Лизы, и был совсем другим человеком, который ушел из семьи, когда маленький Виталий был ребенком? Мать умерла. Жена — чужая, пустая. Сын — чужой, наверное, такой же пустой. А Лена… Лена вышла замуж за кого-то другого, родила детей, и Виталий ей больше никто.

Он создал идеальный мир. Мир без ошибок. Мир, где все поступили правильно. И этот мир был пуст. Абсолютно пуст. Потому что не было в нем той боли, которая сделала его мать сильной. Не было тех слез, которые научили его самого быть циником, но и человеком. Не было тех ошибок, которые сплели узор их общей, нелепой, но подлинной жизни.

Виталий медленно подошел к окну, посмотрел на сияющие башни Сити.

— Дед, — прошептал он. — Что я наделал?

Ответа не было. Только холодное, стерильное, чужое утро за стеклом.

Глава четвертая

в которой Виталий знакомится с собственным сыном и понимает, что пустота бывает разной

Виталий просидел у окна до вечера. Ира — или как там зовут эту холеную куклу — не беспокоила. Заглянула пару раз, спросила, будет ли он ужинать, получила отрицательный ответ и исчезла в своей спальне. Идеальная жена. Не мешает, не лезет в душу, не задает лишних вопросов. Даже когда муж сходит с ума и не узнает собственную жизнь.

В семь вечера хлопнула входная дверь. Виталий обернулся.

В прихожую вошел подросток. Лет пятнадцати-шестнадцати, худой, длинный, в модных широких штанах и худи с каким-то непонятным принтом. Капюшон натянут на глаза, в ушах наушники-затычки. Он даже не взглянул в сторону гостиной, где сидел Виталий, протопал в свою комнату и закрыл дверь.

Антон. Сын.

Виталий встал, подошел к двери, постучал.

— Чё? — донеслось из-за двери.

— Открой, поговорить надо.

— Занят.

— Антон, открой, мать твою.

Дверь приоткрылась. Из-за щели выглянул глаз, оценивающий, настороженный.

— Ты чё, предок, с катушек съехал? Матом при ребенке?

— Дай войти, — Виталий толкнул дверь и вошел. — И называй меня если уж не «папа», то хотя бы «отец». Пожалуйста.

Комната сына была похожа на стерильный бокс. Минимализм, как и во всей квартире. Компьютерный стол с тремя мониторами, игровое кресло, на стенах — ничего. Ни плакатов, ни фотографий, ни постеров. Чистота, порядок, мертвечина.

— Ни хрена себе у тебя берлога, — сказал Виталий, оглядываясь.

— Нормальная берлога, — Антон плюхнулся в кресло, нацепил наушники на шею. — Ты чё хотел?

Виталий смотрел на него и пытался найти хоть что-то общее. Сын был чужой. Совсем. Не тот Антон, которого он знал — циничный, но живой, с вечными приколами, с девушками, с проблемами. Этот был просто… аватар. Картинка.

— Ты как вообще? — спросил Виталий, садясь на край кровати.

— Нормально.

— В школе как?

— Нормально.

— Девушка есть?

Антон поднял на него глаза. Взгляд был тяжелый, взрослый, без всякого подросткового вызова.

— Предок, ты чё? Ой, сорри, отец. Какая девушка? Мне пахать надо. ЕГЭ через два года. Я на айтишника иду. Девушки потом будут.

— А сейчас?

— Сейчас курсы, репетиторы, кодинг. Некогда.

Виталий вспомнил своего Антона. Тот в пятнадцать лет уже вовсю гулял, влюблялся, страдал, приносил двойки и врал, что учителя придираются. Мать — Наташа — рыдала, а Виталий орал, но в глубине души… в глубине души ему было приятно, что сын живой. Что у него кровь кипит. Что он ошибается, падает, встает.

А этот… этот уже всё знал. Всё просчитал. Идеальный ребенок для идеального мира.

— Ты когда последний раз смеялся? — спросил Виталий.

— В смысле?

— На коромысле. Просто смеялся. До слез. Чтобы живот болел.

Антон смотрел на него как на инопланетянина.

— Отец, ты под чем то? Спросить что-то хотел? Или так, философствуешь?

Виталий встал.

— Хотел. Спросить хотел, счастлив ли ты.

Пауза. Антон моргнул, снял наушники полностью, отложил их на стол.

— Счастлив? — переспросил он. — Странный вопрос. У меня всё есть. Комп крутой, шмотки, деньги на карман. Родители не бедные. Поступлю, выучусь, буду зарабатывать. А счастье… это же не про то.

— А про что?

— Не знаю. Для нищебродов, наверное. Которые ничего не имеют и себя утешают.

Виталий подошел к окну, посмотрел на вечерний город. Огни, машины, чужая жизнь.

— А если б ты мог всё вернуть? — спросил он, не оборачиваясь. — Ну, типа, прожить по-другому. Не с айфоном, не с компом, а… ну, как раньше люди жили. С дворовым футболом, с первой любовью в подъезде, с двойками, с драками, с сумасбродством.

— Зачем? — голос Антона был ровным. — Чтобы было хуже?

— Чтобы было по-настоящему.

— А это ненастоящее? — Антон встал, подошел к нему, встал рядом. — Отче, я тебя не узнаю. Ты всегда другим был. Говорил: бабло решает, связи решают, остальное — пыль. А теперь про счастье какие-то вопросы.

Виталий обернулся, посмотрел в глаза сыну. В них не было ни боли, ни тоски, ни даже любопытства. Там была пустота. Идеально отполированная, комфортная пустота.

— Я дурак был, — тихо сказал Виталий. — Я тогда неправду говорил.

— Когда тогда?

— Неважно. Слушай, Антон. У тебя есть что-нибудь… ну, память какая-то? Фотографии старые? Альбомы?

— У матери спроси. Она в шкафу хранит.

— А у тебя?

— У меня в телефоне. А зачем?

— Покажи.

Антон пожал плечами, достал айфон, начал листать. Виталий смотрел на экран. Фотки были — но какие-то странные. Еда, интерьеры, селфи с друзьями в кафе, скриншоты из игр. Ни одной семейной. Ни одной с ним, с Ирой, с бабушками-дедушками.

— А где мы? — спросил он. — Где я, мать, семья?

— А мы зачем? — Антон искренне удивился. — Мы же рядом. Чего нас фоткать? Мы ж не экспонаты.

Виталий закрыл глаза. Господи, что он натворил. Он хотел, чтобы у сына было лучшее детство. Чтобы не было проблем, не было нищеты, не было драк. И получил робота. Красивого, умного, запрограммированного робота, который даже не понимает, зачем нужны фотографии родителей.

— Ладно, — сказал он. — Иди, учись.

— А ты правда странный сегодня. Случилось чего?

— Случилось, — Виталий положил руку ему на плечо. Антон слегка дернулся, но не отстранился. — Я понял, что дурак. На всю голову дурак.

— Бывает, — философски заметил сын. — Ты это… если чё, обращайся. Я в своей комнате.

Он надел наушники и уткнулся в мониторы. Аудиенция окончена.

Виталий вышел в коридор. В гостиной горел торшер, Ира читала какую-то книгу в кожаном переплете — наверное, модную, про успешный успех.

— Ир, — позвал он. — А где мои старые вещи? Ну, из прошлого. Фотки, документы, барахло.

Ира подняла глаза, удивленно приподняла бровь.

— Ты выбросил. Года три назад. Сказал, что хлам не нужен. Я предлагала на дачу отвезти, а ты сказал — в мусорку. Я и выбросила.

— Всё?

— Всё. А что, надо было что-то оставить?

Виталий не ответил. Он пошел в кабинет — свой, адвокатский, с дорогой мебелью и пустыми полками. Сел в кресло. Закрыл глаза.

Он вспомнил свою настоящую жизнь. Квартиру в спальном районе, где они жили с Наташей. Старый шифоньер, где мать хранила альбомы с фотографиями. Деда в инвалидном кресле, который до последнего возился со своими железками. Отца — вечно пьяного, вечно виноватого, но живого. Мать — с ее вечными щами и пирожками. Антона — с его дурацкими компаниями, с разбитыми коленками, с первой любовью в девятом классе.

Это была неидеальная жизнь. Корявая, грязная, полная ошибок и обид. Но она была его. И только сейчас, потеряв ее, он понял, что другой не надо.

Он достал «Сдвиг». Прибор был на месте, в кармане куртки, которую он нашел в прихожей. Виталий повертел его в руках. Три циферблата горели ровным светом. Все три были активны.

— Значит, не всё потеряно, — прошептал он. — Значит, можно вернуть. Если я восстановлю всё, как было… если я сделаю так, чтобы дед женился на бабке Зине, чтобы отец остался с матерью и пил, и изменял, и мучился, но был… тогда, может, они вернутся? Мама, папа, Наташа, мой Антон?

Он не знал, сработает ли это. Но другого выхода не было.

Виталий встал, прошелся по кабинету. Нужно было решить, с чего начать. С деда? С отца? Или с себя? В прошлый раз он начал с деда — и получил пустоту. Значит, порядок важен. Может, идти в обратном порядке? Сначала себя, потом отца, потом деда? Или, наоборот, зайти с другой стороны, подтолкнуть их к ошибкам, а не к правильным решениям?

Он вспомнил фразу из дедова дневника: «Если бы всё вернуть…». Дед хотел вернуть тот вечер, когда не подошел к Свете. А если бы он подошел? Если бы они были вместе? Что бы получилось? Виталий видел результат — пустоту. Значит, дедова тоска по идеальному прошлому была иллюзией. Настоящая жизнь сложилась именно из его трусости, из его выбора в пользу долга перед семьей. Лиза-Звездочка осталась мечтой, а Зина — реальностью. И в этой реальности родился отец, потом Виталий, потом Антон. Цепочка жизни, которая держалась на ошибках.

— Значит, надо не исправлять, — понял вдруг Виталий. — Надо… восстанавливать. Возвращать всё как было. Даже если это больно. Даже если это гадко. Потому что только так я верну своих.

Он сел за стол, достал лист бумаги, начал писать. Хронология, события, ключевые точки. Где дед должен струсить. Где отец должен изменить. Где он сам должен предать Лену.

Рука дрожала, когда он писал про себя. Свою измену. Свой выбор. Свою потерю.

— Прости, Ленка, — прошептал он. — Я тебя очень любил. Но без той боли не будет меня. Не будет настоящего. И тебя, наверное, тоже не будет. Ты выйдешь замуж за другого, родишь детей, будешь счастлива по-своему. А я останусь с Наташей, с моим циничным сыном, с моей корявой жизнью. И это правильно.

Он дописал план, перечитал. Три эпохи. Три ошибки, которые нужно не исправить, а… подтвердить. Сделать так, чтобы они случились именно так, как случились в первый раз.

— Дед, — обратился он к фотографии на комоде (чужой, незнакомый парень в гимнастерке). — Я верну тебе твою трусость. Прости.

Отец — его даже фотографии не было. Только пустая рамка, где когда-то стоял портрет Сергея Павловича.

— Пап, я верну тебе твою слабость. Твою Ольгу. Твое пьянство. Ты уж прости, но без этого никак.

И себе — себе он сказал мысленно:

— Витька, будь ты мудаком. Брось Ленку. Продайся за бабки. Стань циником. Выживи. Чтобы я мог сейчас вернуться и всё исправить. Вернее, ничего не исправлять. Просто жить.

Он взял в руки «Сдвиг». Ручка была теплой. Виталий глубоко вздохнул.

— Ну, с богом. Или с чертом. Разберемся.

Он крутанул ручку — не назад, а как-то иначе, по-другому, словно настраивая прибор на обратный ход. Синий свет вспыхнул, но мягче, теплее. И Виталий почувствовал, как его затягивает в воронку.

На этот раз он летел не в прошлое. Он летел домой.

Глава пятая

в которой Виталий становится архитектором собственной трагедии и находит в этом странное утешение

Воронка выплюнула его на пол коммунального коридора. Виталий ударился коленом о рассохшийся паркет, выматерился сквозь зубы и замер, прислушиваясь.

Пахло щами, кошками и сыростью. Где-то за стеной орал телевизор — по первой программе передавали «Время». Голос Левитана — нет, уже не Левитана, кто-то другой, бодрый, советский — вещал о трудовых подвигах и международном положении.

Он поднялся, отряхнул колено. На нем были те самые дешевые джинсы, которые он носил в девяностых, и растянутый свитер. Виталий оглядел себя — молодой, тощий, злой. Снова в теле двадцатипятилетнего.

— Так, — сказал он шепотом. — Я здесь. Я всё помню. Я знаю, что должен сделать.

Он подошел к двери с номерком, обитой дерматином. Оттуда доносился голос Лены — она напевала какую-то дурацкую песенку «Кино», кажется. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Виталий толкнул дверь.

Лена стояла у плитки — общей, коридорной, на которой готовили все соседи. Варила пельмени. В халатике, домашнем, стоптанных тапках, с растрепанными после сна волосами. Увидела его, улыбнулась той самой улыбкой.

— Проснулся, соня? — она помешала пельмени ложкой. — Сейчас жрать будем. Там масло сливочное в холодильнике, если соседи не сперли.

Виталий подошел, обнял ее со спины, уткнулся лицом в макушку. Пахло пельменями, дешевым шампунем и ею — той, единственной, которую он потерял дважды. Сначала тогда, в девяносто третьем, а потом сейчас, когда создал пустой мир без нее.

— Ты чего? — Лена напряглась, замерла. — Вить?

— Ничего, — сказал он в ее волосы. — Просто люблю тебя. Очень.

Она вывернулась, посмотрела ему в глаза. Взгляд был настороженный, но мягкий.

— Ты какой-то странный сегодня. Снилось что-то?

— Снилось, — он усмехнулся горько. — Снилось, что мы не вместе. Что я тебя бросил. Что ты ушла к другому.

— Глупости, — Лена отвернулась к пельменям. — Я без тебя никуда не уйду. Ты ж мой единственный.

Она сказала это так просто, так буднично, что у Виталия защипало в носу. Единственный. А он собирался стать не единственным. Он собирался сделать так, чтобы она его возненавидела.

— Лен, — начал он. — Мне надо тебе сказать…

— Погоди, — она выключила газ, сняла кастрюлю. — Сначала пожрем. У меня сил нет разговоры разговаривать.

Они сели за маленький столик в их комнате. Пельмени, хлеб, чай в граненых стаканах. Лена ела быстро, дула на пельмени, обжигалась, ругалась, смеялась. Живая. Настоящая.

Виталий смотрел на нее и понимал: сейчас, сию минуту, он должен разбить ей сердце. Иначе не вернется его настоящая жизнь. Иначе Антон останется роботом, мать — мертвой, отец — незнакомцем, а дед — чужим человеком на фотографии.

— Лен, — сказал он, отодвигая тарелку. — Мне предложили работу.

— Знаю, — она макнула хлеб в бульон. — Ты рассказывал.

— Я возьму ее.

— Конечно, возьмешь. Дурак бы не взял.

— И я уеду.

Она подняла глаза. В них еще не было боли, только вопрос.

— Уедешь? Куда?

— В Москву. В контору. Там командировки, там… там всё по-другому.

— И что? Я с тобой поеду, — она пожала плечами. — Не впервой переезжать.

— Лен, — Виталий сглотнул ком в горле. — Я поеду один.

Пауза. Лена перестала жевать. Положила хлеб на стол. Посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

— В смысле — один?

— В прямом. Мне надо… мне надо самому. Пока не встану на ноги. А ты тут… ну, ты пойми…

— Чего понять? — голос ее стал тихим, опасным. — Ты меня бросаешь, Виталь?

— Я не бросаю. Я…

— Ты бросаешь, — она встала из-за стола. — Ты меня бросаешь, чтобы бабки зарабатывать. Чтобы карьеру делать. Чтобы стать большим человеком. А я, значит, мешать буду?

— Ты не мешаешь. Просто…

— Просто — что? — она повысила голос. — Просто я тебе не нужна? Просто я так, перепихон на ночь, пока лучшей не нашел?

— Лена, не говори так.

— А как говорить? — она заметалась по комнате, схватила сигареты, закурила, жадно затягиваясь. — Ты знаешь, сколько я за этот год сделала? Я работу бросила, чтобы с тобой быть. Я сюда переехала, в эту дыру, чтобы ты мог учиться, чтобы ты мог пробиваться. Я тебе последние деньги отдавала, чтобы ты костюм купил на собеседование. А теперь — «я поеду один»?

Виталий молчал. Он знал эту сцену. Она происходила много лет назад, только тогда он оправдывался, объяснял, обещал вернуться. А сейчас он просто молчал и смотрел на нее, запоминая каждую черточку. Потому что больше никогда ее не увидит. Не такую — живую, злую, любящую.

— Знаешь что, Виталий? — Лена остановилась напротив, ткнула в него сигаретой. — Ты идиот. Ты просто идиот, который не понимает, что теряет. Деньги — говно. Карьера — говно. Все эти ваши понты — говно. А я — живая. Я тебя люблю. Я тебе ребенка хочу родить. Я с тобой в грязи этой сидеть готова, потому что мне, кроме тебя, никто не нужен.