Над оврагом в пшенице. Рассказы и повести

Над оврагом в пшенице

Рассказы и повести

Николай В. Нелидов

Моей звездочке

Дизайнер обложки Николай Владимирович Ромащенко

© Николай В. Нелидов, 2026

© Николай Владимирович Ромащенко, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-0040-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Николай В. Нелидов

Над оврагом в пшенице

Рассказы и повести

Москва, 2026

Из жизни голубей и котов

Рассказ в монохроме

Жить на последних этажах огромных стеклобетонных монстров, населивших в последние десятилетия этот город было такой же несусветной глупостью, как и строительство этих самых монстров в климатической зоне, в которой практически более полугода свинцовые тучи столь низки, что даже спешащие по своим делам под зонтами люди, казалось, ощущали, как их внезапно зажившие собственной, личной жизнью зонты блуждают в этой туманно-облачной мгле боясь натолкнуться друг на друга…

Впрочем, наш герой, имя которому мы так и не дадим, ибо в паспорте оно еще как-то значилось, а в жизни уже давно стерлось за ненадобностью, о климатической несуразности как-то не задумывался. Он вообще в последнее время старался не задумываться о вещах, на которые не мог повлиять. К таковым относились: курс доллара, решения городской думы, фазы луны и, собственно, погода за окном. А за окном, как уже было сказано, полгода была хмарь, еще три месяца — слякоть, и лишь уцелевшие две недели августа город судорожно пытался изобразить южный курорт, натужно подставляя бледные спины под жидкое северное солнце.

Квартиру эту, на сорок седьмом этаже, он получил в наследство от дяди. Дядя был человеком оригинальным. В эпоху, когда все нормальные люди, почуявшие в 90-х запах больших денег, скупали недвижимость в Лондоне и на Рублевке, дядя купил «двушку» в строящейся башне в спальном районе. «Хочу быть ближе к облакам», — говаривал он, попыхивая трубкой. Наивный чудак. Он не знал, что облака в этих широтах — это не пушистые барашки с картин импрессионистов, а грязная промышленная вата, набитая мелкой водяной пылью, выхлопными газами и, кажется, самой субстанцией человеческой тоски.

Допив остывший кофе, наш герой, назовем его просто — Обитатель, подошел к панорамному окну. Зрелище открывалось величественное и одновременно тоскливое. Город внизу жил своей муравьиной жизнью. С высоты сорок седьмого этажа пробки казались еледвижущейся кровью в артериях, люди — хаотично мечущимися лейкоцитами, а редкие деревья — жалкими пучками мха на каменном панцире планеты.

Он включил телевизор, беззвучно, просто для компании. По ящику мелькали лица. Кто-то что-то страстно доказывал, размахивая руками, кто-то рекламировал средство для вечной потенции, обещая вторую молодость, кто-то пел под низкопробную фонограмму. Обитатель смотрел на эту пантомиму и думал о том, что звук здесь, в общем-то, и не нужен. Суть улавливалась безошибочно: все суетятся, врут, продаются и покупаются. Обычный вечер пятницы в эфире и на душе.

Ровно в восемь, как по расписанию городского шума, за стеной заиграла музыка. Там, в соседнем стеклобетонном отсеке, в точно такой же ячейке, жил Молодой Человек с Гитарой. Музыка была всегда одна и та же — незатейливый перебор и хриплый голос, исполняющий, судя по интонации, что-то глубоко личное и, вероятно, гениальное. Обитатель не слышал слов, но отчетливо различал в этих звуках претензию. Претензию на Высоцкого, на Цоя, на мировую скорбь, но на поверку выходило лишь мычание сытого, но почему-то очень несчастного теленка.

«Гримаса общества потребления, — машинально отметил про себя Обитатель, прихлебывая уже совсем холодный кофе. — Он не пишет музыку, он пишет свой образ в расчете на лайки в социальной сети. Гитарный перебор для него — такой же аксессуар, как шарф, небрежно намотанный на шею в квартире при температуре +25».

Музыка стихла так же внезапно, как и началась. Видимо, Молодой Человек с Гитарой получил свою дозу виртуальных сердечек и отключился, удовлетворенный. Наступила тишина. Такая густая и ватная, что в ней, казалось, можно было утонуть. Тишина сорок седьмого этажа. Внизу, внизу, наверное, слышен шум машин, крики пьяных, лай собак. А здесь — только гул ветра, который, ударяясь о стеклопакеты, создавал инфразвук, отдающийся где-то в затылке глухой болью. Многие жильцы таких «монстров» страдали мигренями, но упорно связывали это с магнитными бурями, а не с тем, что живут, по сути, в огромных камертонах, которые ветер раскачивает до состояния тонкого звона в позвонках.

Обитатель работал в офисе, который находился в точно таком же «монстре», только в центре. Утром он спускался в лифте. Лифт был отдельной песней. Это был не просто механизм для вертикального перемещения, а социальная пробирка, в которой на три минуты смешивались слои, в обычной жизни не пересекающиеся.

Вчера, например, с ним ехала Дама с Мопсом. Мопс, существо, выведенное искусственно настолько, что оно уже и дышало-то с трудом, смотрел на Обитателя влажными, невыносимо грустными глазами. Казалось, в них отражалась вся бессмысленность его чихуахуа-шпице-мопсовой жизни, полной «вискаса» и синтетических косточек. Дама, затянутая в леопардовое нечто, с губами, которые, казалось, сейчас лопнут от переизбытка накачанного в них наполнителя, говорила по телефону. Темы были глобальны и закольцованы: маникюр, измены мужа, отдых на островах, рестораны, и снова измены мужа с секретаршей и снова маникюр.

Обитатель слушал этот монолог, в котором слово «круто» мелькало чаще предлогов, и думал о том, что эта женщина — плоть от плоти города. Ее мир сузился до размеров ринга для боксеров-тяжеловесов: ринг этот — кожаный салон автомобиля, спальный район, торговый центр, фитнес-клуб и обратно. Она искренне считала себя счастливой, потому что ее жизнь была заполнена до краев этой возней. Пустота не заглядывала в ее душу, потому что души, как отдельного помещения, там, видимо, и не было. Вместо нее был зал ожидания, всегда полный народа и суеты.

Лифт останавливался, выпуская Обитателя в холл. Здесь, внизу, город врывался в легкие всеми своими многоликими миазмами. Пахло жареной картошкой из ларька, выхлопом, резиной от бесчисленных самокатов и мочой — неизменным спутником всех каменных джунглей, который, кажется, уже въелся в асфальт на молекулярном уровне вместе с выплюнутыми кем то жвачками.

По дороге к метро он проходил мимо бабушки, торгующей вязаными носками. Бабушка была из тех, кто пережил войну, строил, восстанавливал, а теперь доживал свой век, сидя на складном стульчике у входа в подземный переход. Она смотрела на спешащих людей с той особой крестьянской мудростью, в которой читался немой укор: «Я землю пахала, а вы тут резинки жуёте и в телефоны тыкаете». Рядом с ней на асфальте сидел бомж с собакой. Собака, в отличие от мопса, была обычной дворнягой, в умных глазах которой отражалась вся грусть этого бренного мира. Бомж и собака смотрели на поток людей, не прося милостыню, а просто наблюдая. Они были единственными, кто никуда не спешил. Обитатель, встречаясь взглядом с собакой, всякий раз испытывал неловкость за непонятно откуда взявшееся желание извиниться не понятно за что.

Метро. Отдельный филиал ада, который архитекторы, сами того не ведая, построили по чертежам Данте. Здесь происходило самое страшное — ежедневная, добровольная дегуманизация. Утром — озлобленные, невыспавшиеся лица. Вечером — обесточенные, выпотрошенные лица офисного планктона. Все смотрели в телефоны. Телефоны стали последним бастионом приватности. Спрятавшись в светящийся прямоугольник, человек мог делать вид, что он не в этом вагоне, не в этой тесноте, не в этом городе. Он где-то там, в ленте новостей, где война соседствует с котиками, а котики — с рецептом невиданного торта. Информационная шизофрения стала нормой жизни.

Обитатель поймал себя на мысли, что и сам так делает. Он листает ленту, видит пост бывшего одноклассника, который теперь «успешный коуч». Одноклассник этот в школе писал сочинения с тремя ошибками в слове «еще», а теперь учил людей «жить в потоке изобилия», «монетизировать свое предназначение» и «периодически выходить из зоны комфорта». «Вот она, главная гримаса, — подумал Обитатель. — Из всех щелей теперь лезут гуру, адепты и пророки. Раньше для этого надо было идти в пустыню, тридцать лет поститься и общаться с духами. А теперь достаточно купить курс по SMM и накупить дешевых аватарок. Чем хуже дела в стране, тем больше пророков. И все они почему-то хотят твоих денег, а не спасения твоей души».

В офисе было скучно. Работа его, связанная с корпоративной отчетностью, напоминала перекладывание бумажек с места на место. Он был маленьким винтиком в большой мясорубке, которая перемалывала время, нервы и мечты, выдавая на выходе, в лучшем случае, скромную зарплату. Коллеги его, в основном молодые люди и девушки в стильных очках без диоптрий, с кофеманией и вечной усталостью в глазах, казались ему инопланетянами. Они говорили на своем птичьем языке: «коннектиться», «питчить», «онбординг», «дедлайн горит». Это был новояз, призванный замаскировать пустоту их деятельности. Они не строили дома, не лечили людей, не писали книг и картин. Они просто создавали видимость работы, пересылая друг другу файлы и проводя бесконечные «синхронизационные встречи», на которых решалось, как именно они будут дальше делать вид, что работают.

Особенно бесила Обитателя Света из бухгалтерии. Света была девушкой неглупой, но одержимой идеей «успешного успеха». Она читала книжки про то, как стать миллионером до тридцати (до тридцати оставалось два года), ходила на тренинги личностного роста и постоянно вещала о «расширении зоны комфорта». Комфорт, в ее понимании, ограничивался покупкой нового айфона в кредит и поездкой на выходные в горы, который она упорно называла «лофтовым местечком». Обитатель как-то не выдержал и спросил ее: «Света, а в чем, собственно, смысл? Ну, станешь ты миллионером, купишь себе квартиру в таком же „монстре“, машину, сумку… А дальше? Что ты будешь делать с той пустотой, которая останется, когда все цели будут достигнуты?». Света посмотрела на него как на сумасшедшего, пробормотала что-то про «негативное мышление и токсичность» и ушла, обиженно цокая каблуками. Она не понимала вопроса. Для нее смыслом был сам процесс достижения. Остановка означала бы смерть.

Вечером, вырвавшись из офисного плена, Обитатель решил не ехать сразу домой. Он зашел в бар. Не в модное место с крафтовым пивом и хипстерами, обсуждающими экзистенциализм Камю за бокалом кислого эля, а в простую рюмочную на первом этаже старой хрущевки, каким то чудом уцелевшей среди стекла и бетона.

Здесь пахло не кофе и свежей выпечкой, а квашеной капустой, дешевым табаком и временем. За стойкой сидел мужик в тельняшке, с лицом, которое, казалось, помнит оттепель, застой и перестройку. Он пил водку, не закусывая, и смотрел в одну точку на стене. Бармен, сонный парень с серьгой в ухе, лениво протирал стакан.

Обитатель взял сто грамм и сел в углу. Мужик в тельняшке, видимо, почувствовав родственную душу, повернулся к нему.

— Скучно, — сказал он. Не спросил, а констатировал.

— Скучно, — согласился Обитатель.

— Я вот думаю, — продолжил мужик, — раньше хоть понятно было. Враг был — вот он, за бугром. Идеалы — вот они, в книжках. А сейчас… Враг у каждого свой, внутри сидит. Идеалов нет, одни бренды. Живем, как в вакууме. Я на пенсии, сын в столицу уехал, «успешным» стал. Приезжает раз в год, на майские. Говорит: «Ты, батя, в депрессии, сходи к психологу». Психологу! Я, говорит, своему пять тыщ плачу, он мне помогает «проживать травмы». Какие травмы, ё-мое? Войну прожил, завод прожил, развал прожил, а тут травмы у него… С жиру бесятся.

— С жиру, — кивнул Обитатель, понимая, что мужик этот, со своей простой философией, гораздо мудрее всех этих коучей и Свет из бухгалтерии. Он знал цену вещам. Цену хлебу, цену труду, цену молчанию. А его сын и миллионы таких же сыновей потеряли эту цену, заменив ее ценниками.

Разговор этот странным образом успокоил Обитателя. Он понял, что его одиночество — не личная драма, а эпидемия. Город-монстр не просто отделял людей этажами и стенами, он создавал вакуумные прослойки между душами. Все были рядом, в тесноте, в давке, но каждый был сам по себе, в своей персональной капсуле, из которой транслировал в мир отфотошопленные картинки своего «счастья».

Вернувшись домой, на свой сорок седьмой этаж, он подошел к окну. Город внизу переливался миллионами огней. Красиво, ничего не скажешь. Как огромная электронная схема. Но Обитатель знал, что каждый огонек — это клетка. Чья-то клетка. И в каждой клетке сидит такой же, как он, зверь, прирученный городом, выдрессированный социумом, загнанный в рамки кредитов, ипотек и бессмысленной суеты.

Он вспомнил фильм, который смотрел на днях. Там показывали пустыню Сахара. Бескрайние пески, ни души, тишина. И герой фильма говорил: «Здесь чувствуешь себя по-настоящему свободным». Обитатель тогда хмыкнул: «Свободным от чего? От людей?» А сейчас понял. Свободным от этой бесконечной, изматывающей, фальшивой игры под названием «жизнь в большом городе». Свободным от необходимости улыбаться, когда тошно, от необходимости казаться успешным, когда внутри провал, от необходимости потреблять, когда душа просит хлеба, а ей суют очередной айфон.

Утром следующего дня случилось событие, выбившее Обитателя из колеи. Пока он варил кофе, за окном что-то мелькнуло. Он подошел ближе и обомлел: на карнизе, снаружи, сидел голубь. Обычный сизый городской голубь, каких миллионы гадят на памятники и подоконники. Но здесь, на сорок седьмом этаже, в царстве ветра и холода, он выглядел как посланец иных миров. Голубь сидел неподвижно, нахохлившись, и смотрел прямо на Обитателя сквозь стекло. В его маленьком глазке не было страха, не было просьбы, было что-то другое. Какая-то древняя, птичья мудрость, смешанная с усталостью от этого же города, от этой же жизни.

Они смотрели друг на друга минуту, другую. Обитатель боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть странное видение. Потом голубь вздохнул (Обитатель готов поклясться, что слышал этот вздох сквозь стеклопакет), расправил крылья и… полетел не вниз, как все нормальные голуби, а вверх. Он взмыл над крышей, над городом, в самые низкие свинцовые тучи и исчез в них, словно растворился в этой хмари.

Обитатель долго стоял у окна. В голове крутилась дурацкая мысль: «А ведь он счастливее меня. Он может улететь. А я привязан. Привязан к этой квартире, к этой работе, к этому городу. Невидимой, но прочной пуповиной страха. Страха остаться без денег, без статуса, без привычного комфорта. Мы все, как тот мопс, выведены искусственно и уже не можем выжить в дикой природе. Дикая природа теперь там, за окном, в облаках. А мы тут, в уютных клетках, с центральным отоплением и видом на другие клетки».

Этот голубь стал для него символом. Маленьким пернатым бунтарем, посмевшим усомниться в правилах игры. В тот же день в офисе произошла очередная «синхронизация», на которой объявили о грядущем сокращении. Оптимизация, так это называлось. Слово было красивое, стерильное, как операционная. Оно не пахло кровью и слезами, а пахло офисным освежителем воздуха.

Обитатель смотрел на лица коллег, на которых застыла смесь страха и деловой озабоченности, и вдруг его прорвало. Его, всегда молчаливого и замкнутого, словно бес попутал. Когда начальник отдела, лысоватый мужчина с глазами акулы, вещал о «новых вызовах и горизонтах», Обитатель поднял руку.

— Скажите, Иван Петрович, а куда мы, собственно, летим? Вот эти все наши «горизонты», «векторы», «драйверы роста»… Мы отчитываемся, планируем, оптимизируем. А ради чего? Чтобы в конце месяца получить зарплату и купить китайский телевизор с изогнутым экраном? Чтобы съездить в Турцию и там две недели пить дешевое пиво у бассейна, глядя, как такие же, как мы, менеджеры наполняют свои пивные животы? Это и есть счастье? Это и есть смысл?

В комнате повисла звенящая тишина. Начальник поперхнулся на полуслове. Коллеги смотрели на Обитателя с ужасом и любопытством, как на смертника, который вдруг начал плевать в сторону прокурора. Света из бухгалтерии закатила глаза и демонстративно уткнулась в ноутбук.

— Вы… вы не понимаете задач компании, — наконец выдавил начальник. — Это рынок, конкуренция…

— Да при чем тут компания? — перебил Обитатель, удивляясь собственной смелости. — Я про нас. Про людей. Мы же не компания. Мы — люди. Мы рождаемся, живем и умираем. А между рождением и смертью мы заполняем время этой бессмыслицей. Мы создали город, который пожирает нас. Мы создали систему, в которой главное — не быть, а казаться. Мы разучились говорить друг с другом, мы только пересылаем сообщения. Мы разучились любить, мы только «относимся» друг к другу. Мы превратили жизнь в биржу, где котируется все: внешность, возраст, доход, марка машины. И мне это все… скучно. До зубного скрежета скучно.

Его, конечно, не уволили сразу. Воспитанные люди так не делают. Ему объявили выговор и отправили в неоплачиваемый отпуск «для поправки психического здоровья». Начальник, провожая его взглядом, подумал, что, видимо, переработал парень, перегорел. Надо бы нанять нового, помоложе, который будет гореть, а не философствовать.

Обитатель вышел из офиса. Город встретил его привычной моросью. Он шел пешком через весь центр. Мимо витрин, где манекены с идеальными лицами демонстрировали тряпки за бешеные деньги. Мимо кафе, где пахло так вкусно и дорого, что у бедняков сводило слюной, а у богатых — желудок от предвкушения. Мимо театров, где играли пьесы про любовь и смерть, пока за стенами театров любовь давно заменили сексом по расписанию, а смерть боялись даже упоминать, предпочитая эвфемизмы вроде «ушел», «скончался», «покинул».

Он зашел в книжный магазин. Сейчас это были уже не магазины книг, а магазины сопутствующих товаров: кружки с котиками, тетрадки с цитатами, свечи, блокноты «для благодарности». Книги стояли на полках сиротливо, как бедные родственники на богатой свадьбе. В основном это были обложки с броскими названиями: «Как стать счастливым за 7 дней», «Миллионер с ментальностью нищего», «Исповедь бывшей толстушки». Человек, видимо, настолько разучился думать, что покупал инструкцию к жизни, как к стиральной машине. «Нажмите кнопку „счастье“ и ждите результата».

Он купил тоненький томик стихов какого-то забытого поэта серебряного века, просто за то, что на обложке не было ни одного обещания. Дома, на сорок седьмом этаже, он налил себе уже не кофе, а коньяку. Достал томик, открыл наугад. Там было про одиночество, про холодный город, про тоску. Написано сто лет назад. А будто про сегодня, про него. Время замкнулось в круг. Меняются декорации, вместо извозчиков — каршеринг, вместо керосиновых ламп — светодиоды, а человек все так же мечется в каменном мешке, пытаясь разглядеть звезды сквозь смог.

Ночью ему приснился сон. Будто он стоит на балконе (хотя балкона в его квартире не было), а город внизу начинает таять. Стеклобетонные монстры оплывают, как свечи, стекают вниз разноцветными лужами. Машины, люди, вывески — все превращается в жижу. И из этой жижи поднимается что-то другое. Что-то живое, зеленое, настоящее. Он просыпается в холодном поту. За окном — утро, серое, как всегда. Город стоит на месте, целый и невредимый, насмехаясь над его сном своей незыблемостью.

Прошла неделя. Обитатель почти не выходил из дома. Смотрел в окно, читал, думал. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Но потом он ловил себя на мысли, что это не он сходит с ума, а мир вокруг него давно сошел, просто продолжает функционировать по инерции, как курица с отрубленной головой.

Он начал писать. Просто так, для себя. Короткие заметки, наблюдения. Про даму с мопсом, про мужика в тельняшке, про голубя-бунтаря, про Свету из бухгалтерии, которая искренне верит, что ее жизнь — это взлетная полоса. Он писал зло, язвительно, с той самой интонацией, с которой привык думать. И чем больше он писал, тем легче ему становилось. Слова выстраивались в предложения, предложения — в абзацы, и из этого хаоса городской шизофрении начинал вырисовываться какой-то свой, пусть и горький, но порядок.

Он понял, что его одиночество — это не наказание, а дар. Дар видеть то, чего не видят другие, погрязшие в суете. Дар слышать тишину за шумом рекламы. Дар чувствовать фальшь за бодрыми отчетами об успехах. Город дал ему эту квартиру на высоте, чтобы он мог отстраниться и посмотреть на всю эту мышиную возню сверху. Он был смотрителем маяка в море людского безумия. И его долг — не кричать, не спасать (все равно не спасешь), а просто зажечь свет. Свет своей правды, пусть даже для одного себя.

В один из субботних вечеров, когда ветер особенно яростно бился в окна, словно просясь внутрь, в дверь позвонили. Обитатель удивился — к нему уже лет пять никто не ходил просто так. Он открыл. На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, с мокрыми от дождя волосами и большими испуганными глазами.

— Извините, — сказала она, заикаясь. — Я с сорок девятого. У нас окно… ну, не окно, а стеклопакет… короче, он выпал. Кот выпал. Я думала, все, конец. А он… он на вашем карнизе застрял. На третьем этаже снизу? Я обошла всех, мне никто не открыл. А вы открыли… Можно через вашу квартиру? Пожалуйста!

Обитатель смотрел на нее и вдруг рассмеялся. Впервые за долгое время. Он представил, как эта хрупкая девушка обходит сорок шестой, сорок седьмой, сорок восьмой этажи этого стеклобетонного монстра, стучится в железные двери, за которыми сидят такие же, как он, одиночки, и никто не открывает. Никому нет дела до чужого кота, чужой беды, чужой жизни.

— Заходите, — сказал он. — Сейчас чаю поставлю. А кота вашего я видел. Хитрый, наверное, как и все коты. Небось, специально прыгнул, чтобы мир посмотреть.

Девушка, которую звали Алиса, зашла. Пока Обитатель лазил на карниз (к счастью, технический, а не декоративный) и снимал перепуганного, но гордого кота, который смотрел на него с каким-то кошачьим превосходством, Алиса сидела на кухне и рассматривала его книги, его заметки на столе. Когда он вернулся со спасенным котом, который тут же потребовал еды и был накормлен вполне себе человеческой едой в виде вареной колбасы, Алиса сказала:

— Я прочитала. Это… это очень точно. Я тоже так чувствую. Я работаю в рекламном агентстве. Мы придумываем людям желания, которых у них нет, а потом продаем им способы эти желания удовлетворить. Знаете, какое у меня ощущение каждый вечер? Будто я участвую в глобальном заговоре против человечества. Мы делаем людей несчастными, чтобы они больше покупали. И это называется «маркетинг». Иногда хочется взять и все бросить. Уехать в деревню. Кота вот жалко. Он городской, интеллигентный, мышей боится.

Они проговорили до утра. Оказалось, что Алиса живет одна уже три года. Парень уехал работать в ОАЭ (о, эта вселенская мекка «успешных»! ), обещал вернуться, звонит раз в месяц. Она не жалуется, привыкла. Но сегодня, когда кот, бросившись на пролетавшего мимо голубя, выбил москитную сетку и рухнул вниз, ее мир пошатнулся. В этой бессмысленной городской жизни, полной «креатива» и «продаж», кот был единственным живым существом, которое от нее зависело и которое она любила просто так, без причины. И его гибель стала бы для нее катастрофой, равной крушению всего мироздания.

Обитатель слушал ее и видел в ней себя. Только моложе, наивнее, еще не до конца пропитанную ядом городского цинизма. В ней еще теплилась надежда, которую она тщательно прятала под маской деловой стервы.

— Знаете, — сказал он под утро, глядя, как за окном разгорается очередной серый рассвет. — А ведь мы с вами — это и есть тот самый голубь. Который взлетел выше туч. Мы видим эту суету, эту фальшь, но не можем улететь. Застряли на карнизе. Но мы хотя бы видим. А большинство даже не смотрит вверх.

Алиса улыбнулась. И в этой улыбке, сквозь усталость и испуг, промелькнуло что-то теплое.

— Я приду к вам еще? — спросила она. — Книжки почитать. И кота возьму с собой. А то он у меня совсем социофобом растет, других котов и людей только на фотках в сети видел.