Над оврагом в пшенице. Рассказы и повести

Я заметил её в углу у окна. Она ела винегрет. Не ковыряла для приличия, как это делают девушки на коктейльных вечеринках, а именно ела — сосредоточенно, с методичностью корректора, вычитывающего вёрстку. Ложка двигалась слева направо, словно перелистывая невидимые страницы. Свёкла оставляла на губах лёгкий рубиновый след, и это было неожиданно эротично — как обложка женского романа в твёрдом переплёте. Я подошёл. Сработал рефлекс: если вижу женщину, которая поглощена едой, а не телефоном, — надо брать.

— Вы едите винегрет с таким лицом, словно это ваша судьба, — сказал я, протягивая ей бокал с шампанским.

Она подняла глаза. Серые, с лёгкой желтизной у зрачка — как старая газета, которую хранят ради одной заметки. Осмотрела меня с ног до головы и ответила с интонацией, которой обычно зачитывают приговор:

— А вы похожи на человека, который знает, где в любое время можно купить бутылочку нормального просекко. Не вот этого, — она кивнула на мой бокал, в котором пузырьки уже сдохли, не дожив до первого глотка.

Это было стопроцентное попадание. Я действительно знал, где взять просекко. Вернее, не просекко, а его потустороннего двойника, который изготовлял мой сосед снизу, Матвей. Матвей Семёныч, семьдесят два года, бывший технолог ликёро-водочного завода, закрывшегося в две тысячи девятом «за нерентабельностью». Он гнал дома дистиллят, настаивал его на каких-то травах, купленных через AliExpress, насыщал углекислотой при помощи старого сифона и разливал по бутылкам из-под итальянского Asti, которые ему приносила сердобольная внучка. На этикетке значилось: «Домашнее игристое. Состав: виноград, любовь, нервы». Я называл этот продукт «матвеевкой» и держал в багажнике «Логана» стратегический запас. Лариса оценила.

Так начался наш роман. Основанный на взаимной выгоде, полном непонимании жизненных целей и, как выяснилось позже, хронической нехватке настоящих импортных напитков в отдельно взятой стране.

Через месяц мы поженились. Отмечали в той же хрущёвке, у Матвея, потому что у него был самый большой стол (бывший лабораторный, из нержавейки) и неиссякаемый запас «просекко». Пришли: тётя Рая с третьего этажа, Зинаида (жена Матвея, существо мифическое, появлявшееся раз в полгода из комнаты с воплем «кто сожрал мой зефир?»), и пара моих коллег, которые весь вечер делали вид, что им интересно. На столе стоял винегрет — уже другой, приготовленный Ларисой, с идеальными кубиками ровно семь на семь миллиметров. Я смотрел на этот салат и думал: «Вот моя новая жизнь. Свёкла, картошка, солёный огурец. И сверху майонезный флажок».

Глава 2

Лариса. Правка красной ручкой

Мне сорок один. Я корректор в издательстве «Новое слово», которое на самом деле не новое и не слово, а контора, штампующая «пособия по личностному росту» для менеджеров, возомнивших себя Наполеонами. Я вычитываю по две книги в неделю, и каждая из них — гимн человеческой безграмотности. Авторы путают «тся» и «ться», не видят разницы между «надеть» и «одеть», а слово «конгениально» упорно пишут через «е» в третьем слоге. Я исправляю их ошибки красной ручкой, потому что привыкла. И потому что красный — это цвет власти. Единственной власти, которая у меня осталась.

Когда я встретила Антона, он показался мне черновиком. Нечитабельным, с массой стилистических погрешностей и общим ощущением, что автор (жизнь) был пьян, когда набрасывал этот текст. Но в черновиках есть своя прелесть. Иногда в них скрывается такое, чего не найти в глянцевой финальной версии. Антон нёс чушь про винегрет с таким серьёзным лицом, что мне захотелось смеяться. Я не смеялась — я корректор, у меня лицевые мышцы атрофированы от многолетнего общения с авторами. Но внутри что-то хихикнуло. А когда в женщине внутри что-то хихикает, жди беды.

Первые полгода мы играли в брак. Это была увлекательная игра с правилами, которые мы выдумывали на ходу. Он варил кофе по утрам — всегда пережжённый, но я пила и молчала. Я готовила ужины — всегда пересоленные, но он ел и хвалил. Мы смотрели сериалы, обсуждали политику, планировали поехать в Питер на выходные (и не поехали ни разу). Где-то на седьмой месяц я поняла, что устала. Не от него — от игры. Потому что любые правила, даже самые хитроумные, рано или поздно перестают работать, когда за окном вечный ноябрь, а в холодильнике вечный винегрет.

Я начала его править. Не смогла удержаться. Сначала замечания были устными: «Ты опять купил не тот хлеб. Здесь недостаточно кунжута». Потом пошли стикеры. Жёлтые квадратики с красными чернильными пометками, которые я клеила на холодильник, зеркало, его ноутбук. «Молоко просрочено. Ты рискуешь превратиться в творог досрочно». «Твоя одежда на стуле — это не интерьерная инсталляция. Убери». «Твой храп по ночам мешает спать не только мне, но и соседскому коту». Кот, кстати, действительно заходил — серый, облезлый, с наглой мордой пережившего дефолт дельца. Я звала его Эдик, в честь бывшего главреда. Эдик слушал Антонов храп, фыркал и уходил обратно на лестницу.

Антон бесился. Он говорил: «Ты относишься ко мне как к тексту!» Я отвечала: «Ты и есть текст. Просто пока не дописанный». Он не понимал. А я не объясняла — не хватало слов. Вернее, слов было как раз слишком много. Я каждый день вычитывала чужие рукописи и не могла вычитать собственную жизнь.

Измены начались у меня. Я не оправдываюсь. Это было не от страсти, а от профессионального выгорания. Виктор работал в нашем издательстве системным администратором. Он приходил, когда зависал сервер, и перезагружал его, сопровождая процесс тихими матюгами. У него были руки, которые пахли флюсом для пайки, и глаза человека, понимающего разницу между бэкапом и полным крахом. Мы начали спать не оттого, что хотели секса. Мы хотели перезагрузки. И Виктор её давал — переустанавливал драйверы моих нервных окончаний, чистил реестр обид, оптимизировал работу системы. После каждого свидания я возвращалась домой с ощущением, что моя операционка обновилась до новой версии. Правда, обновление длилось ровно до того момента, как Антон ронял на пол очередной стикер и говорил: «Лариса, это невыносимо».

Я не обижалась. Я понимала, что он тоже человек. И ему тоже нужна перезагрузка. Поэтому, когда он начал задерживаться «на работе», я просто кивала и шла к холодильнику, где меня ждал винегрет и одна мысль: «Ну и пусть. У меня хотя бы ужин правильный».

Глава 3

Татьяна (Танюшка). Текст без полей

Меня зовут Татьяна, но для всех я Танюшка. Так меня назвал отец в три года, и с тех пор никто не удосужился переименовать. Мне тридцать два, я работаю контент-менеджером в соцсетях одного банка и пишу посты о том, как накопить на пенсию, хотя сама не накопила даже на нормальный отпуск. В моей жизни была одна свадьба — чужая, где я нажралась мартини и станцевала с женихом так, что невеста обиделась на три года. Была одна ипотека — закрытая, потому что квартиру пришлось продать, когда грянул ковид. Был один кот, которого забрала бывшая соседка при переезде. И был один мужчина, который называл меня «отдушиной» и приезжал по вторникам и четвергам с бутылкой «матвеевки» и пачкой презервативов из «Пятёрочки».

Этим мужчиной был Антон.

Я встретила его не на дне рождения и не в очереди — в очереди было бы слишком банально даже для меня. Мы столкнулись в пункте выдачи WB. Он забирал чехол для телефона, я — книгу «Как простить себя и начать жить», которую заказала в приступе ночной рефлексии. Он стоял передо мной и спорил с девушкой-оператором о том, что цвет чехла «мокрый асфальт» на самом деле «грызущая тоска», а значит, он вправе требовать скидку. Девушка не понимала, а я стояла и хихикала в шарф. Он обернулся, посмотрел на меня и сказал: «Вы смеётесь надо мной? Имеете право. Но учтите, эта тоска не моя. Я её заказывал для кота».

Кота не было. Это я выяснила через полчаса, когда мы сидели в кофейне, и он, размешивая сахар в латте (ненавижу латте, но в тот день заказала), рассказывал о своей жизни. О жене-корректоре, которая правит его красной ручкой. О работе в вейп-конторе. О Матвее с его подпольным шампанским. О том, как он однажды хотел стать писателем, но написал три рассказа, и Лариса сказала: «Напоминает Чехова. Только Чехов был врачом и лечил людей. А ты кто?»

— А ты кто? — спросила я.

Он задумался. Отхлебнул латте, посмотрел в окно, где дождь размазывал по стеклу рекламу доставки суши, и ответил:

— Я человек, который покупает не тот хлеб. А ты?

— А я та, кто доедает за ним.

Вот так я стала любовницей человека, покупающего не тот хлеб. Мне не было стыдно. Стыд — это такая роскошь, которую могут позволить себе люди с хорошей ипотекой и семейными фотографиями на холодильнике. У меня на холодильнике висел магнит с Кипра (привезла сестра), календарь за 2019-й (потому что там красивые котики) и стикер с надписью «Купить молоко», написанный моей собственной рукой. Никаких тебе мужей, никаких корректоров. Только я, мои вторники и четверги, и бутылка игристого, от которой наутро болела голова и душа.

Виктора я ненавидела заочно. Антон рассказывал о нём с той особенной мужской смесью презрения и зависти, которую обычно приберегают для соперников. «Он чинит серверы, представляешь? Серверы! Это же даже не профессия, это диагноз». Я кивала, но про себя думала: «А ты что чинишь? Ты даже хлеб купить нормально не можешь».

У меня тоже был параллельный роман. Геннадий, сорок семь лет, бухгалтер из офиса напротив. Он носил жилетки поверх рубашек и говорил «бухгалтерский баланс» с таким придыханием, как говорят «женская грудь». Мы с ним изредка спали, чаще просто ходили в «Пятёрочку» и обсуждали цены на гречку. Геннадий разводил канареек. Дома у него стояла огромная клетка, где десяток жёлтых комочков орали так, что соседи вызывали полицию. Он их обожал. Говорил: «Танюшка, канарейка — это тебе не человек. Она поёт, потому что хочет петь, а не потому что надо отработать смену». Вот за эту философию я его и ценила.

А Антону продолжала позволять называть себя «отдушиной». Потому что иногда человеку нужна отдушина. А иногда нужен тот, для кого ты сам — отдушина. Это как круговая порука одиночеств.

Глава 4

Виктор. Системный подход

Меня зовут Виктор. Можно просто Витя. Мне сорок четыре, я системный администратор в издательстве «Новое слово», и это многое объясняет. Например, почему я смотрю на человеческие отношения как на базу данных с битыми ссылками. Почему любую проблему пытаюсь решить перезагрузкой. И почему мой роман с замужним корректором кажется мне не изменой, а кросс-платформенным обновлением.

С Ларисой мы впервые заговорили в серверной. У неё завис компьютер, и она пришла лично, а не по тикету, что уже было подозрительно. Она стояла в дверях — строгий серый костюм, волосы стянуты в узел, который я мысленно окрестил «архитектурой высокой доступности» — и смотрела на меня так, словно я неисправный модуль памяти.

— У меня не грузится вёрстка, — сказала она.

— У всех не грузится, — ответил я, не оборачиваясь. — Потому что автор залил файл размером с Библию, а сервер у нас 2015 года. Терпите.

— Я не могу терпеть, — отчеканила она. — Я корректор. Терпеть — это не моя профессия.

Вот тут я обернулся. Потому что фраза прозвучала как вызов системе. А систему я уважаю.

Лариса оказалась первой женщиной за последние десять лет, которая понимала разницу между интерфейсом и функционалом. В перерывах между перезагрузками серверов мы начали разговаривать. Вернее, она говорила — об авторах, которые пишут «вообщем» через дефис, о главреде, который утверждает макет, не глядя, о муже, который покупает не тот хлеб и считает это личным достижением. Я слушал и кивал, параллельно чистя кэш на маршрутизаторе. Потом она замолчала и спросила: «А у вас кто-нибудь есть?»

Вопрос застал врасплох. Я хотел ответить: «Мой домашний сервер на Ubuntu», но вовремя понял, что это не то, что она ожидает услышать. Поэтому сказал правду:

— Была жена. Ушла к разработчику на Java. Сказала, что я слишком предсказуем.

— А вы предсказуем?

— Как синий экран смерти.

Она засмеялась. И в этом смехе было что-то такое, отчего у меня в груди щёлкнул релейный контакт. Мы начали встречаться на нейтральной территории — в кафе с безлимитным Wi-Fi и отвратительным американо. Она называла это «свидания», я — «сессии обмена данными». Она приносила с собой распечатки глав, которые надо было вычитать, и между поцелуями правила запятые на полях. Я приносил ноутбук и между поцелуями обновлял прошивку на роутере. Это была идеальная пара: женщина, которая правит ошибки, и мужчина, который их предотвращает.

О муже она говорила с интонацией, которую я бы классифицировал как «устаревшее программное обеспечение». «Антон неплохой, — вздыхала Лариса, размешивая сахар в кружке. — Просто он живёт в режиме черновика. А я устала быть его редактором». Я не спорил. Зачем спорить с пользователем? Пользователь всегда прав, даже когда его представления о реальности устарели на три версии.

Однажды она спросила, не ревную ли я к мужу.

— Ревность — это баг, — ответил я. — Возникает при несовместимости ожиданий и реальности. Я к тебе всегда совместим.

— Ты говоришь как робот, — фыркнула она.

— Я говорю как система, — поправил я. — А система не ревнует. Система ждёт, пока пользователь сам выберет правильную конфигурацию.

Она, кажется, обиделась. Но через минуту уже снова правила запятые на моей салфетке. Потому что корректор не может долго обижаться — у него профессиональная деформация.

Мне нравилась эта связь. Она не требовала апгрейда. Никаких клятв, никаких обязательств, никаких совместных планов на Новый год. Мы просто обменивались пакетами нежности с периодичностью раз в три дня, и этого хватало, чтобы не зависать. А параллельно я продолжал чинить серверы, читать новости про импортозамещение и думать, что мир — это большая, плохо написанная программа, в которой все мы — строчки кода, ожидающие, когда их исправят.

Глава 5

Матвей Семёнович. Дистиллят идей

Мне семьдесят два. Можно без отчества — я уже в том возрасте, когда отчества только на кладбище пригодятся. Я бывший технолог ликёро-водочного завода «Кристалл-плюс», закрытого в две тысячи девятом по причине «нерентабельность плюс утрата доверия акционеров». С тех пор я на пенсии, но пенсия у меня такая, что если на неё жить, придётся перейти на питание святой водой и одуванчиками с газона. Поэтому я гоню.

Нет, не гоню — произвожу. У меня в кладовке стоит аппарат, который я собрал из медицинского автоклава, шлангов от капельницы и медного змеевика, купленного на «Авито» у какого-то деда из Мытищ. Называется «Установка для получения ароматных дистиллятов». Зарегистрирована как «бытовой прибор для стерилизации банок». Всё по закону. Почти.

Я делаю игристое. Беру спирт-сырец из пшеницы (закупаю у фермера под Серпуховом — у него своя мельница и своя тоска по СССР), настаиваю на травах (мята, чабрец, чуть-чуть полыни для характера), добавляю углекислоту из сифона 1972 года выпуска, разливаю по бутылкам из-под Martini. Продукт называю «Матвеевское игристое. Для особых случаев и повседневной безысходности». Антон говорит «матвеевка». Я не против. В конце концов, «вдовье шампанское» Клико тоже когда-то было подвальным пойлом.

Антона я знаю пять лет. Он въехал в квартиру этажом выше и в первый же вечер спустился с бутылкой коньяка, который на поверку оказался подкрашенным чаем раствором. Я коньяк вылил в раковину, а Антону налил своего — из первой, пробной партии. Он выпил, зажмурился и сказал: «Это либо гениально, либо преступление». Я ответил: «В России это всегда одно и то же». С тех пор он мой постоянный клиент, дегустатор и, не побоюсь этого слова, конфидент.

Ларису я невзлюбил сразу. Женщина с лицом корректора, который только что нашёл плеоназм в Библии. Она приходила в гости и смотрела на мою лабораторию так, словно это филиал ада, а я — мелкий бес, разливающий серу по фужерам. «Матвей Семёнович, — говорила она, цедя моё игристое через губу, — у вас тут антисанитария и нарушение ГОСТа». «Лариса Эдуардовна, — отвечал я с поклоном, — в России ГОСТ — это жанр фольклора. Рекомендации к сюжету, не более». Она фыркала, Антон хихикал, а я думал: «Не жилец ты в этой семье, парень. Вычитает она тебя до дыр».

Но я не вмешивался. Моя профессия — не лезть в чужие жизни, а делать их чуточку легче посредством 38 оборотов и правильного послевкусия. К тому же у меня есть своя тайна. Её зовут Зинаида. Моя жена. Мы живём вместе полвека и не разговариваем последние пятнадцать лет. Не потому что поссорились. Просто однажды утром я понял, что знаю всё, что она может сказать, а она — всё, что скажу я. С тех пор мы обмениваемся записками. «Купи хлеб». «Хлеб на столе». «Спасибо». «Не за что». Иногда мне кажется, что это самая идеальная форма брака — когда слова уже не нужны, а смысл остаётся. Но Антону и Ларисе до такого ещё далеко. Они слишком любят звук собственных голосов. Особенно она.

Глава 6

Аллочка. Подруга с гранатой

Я Алла. Можно просто Аллочка, хотя мне пятьдесят три, я вдова полковника МЧС и терпеть не могу сюсюканья. Ларису знаю пятнадцать лет, с тех пор как мы вместе начинали корректорами в издательстве «Знамя», которое потом переименовали в «Новое слово», а потом просто в «НС-медиа». Контора, конечно, гадюшник, но платят исправно и соцпакет есть, а в нашем возрасте соцпакет — это почти как любовник: вроде и не нужен, а откажешься — начинается изжога.

О Ларисе и Антоне я знаю всё. Потому что Лариса — из тех женщин, которые не могут держать в себе ничего, кроме винегрета. Она мне выкладывает подробности своей семейной жизни с методичностью писаря: где были, с кем спали, что сказали, какой хлеб купили. Я слушаю, киваю и про себя думаю: «Дуры мы обе с ней. Одна — потому что живёт с мужчиной, которого правит красной ручкой, вторая — потому что это слушает».

Виктора я видела один раз. Заходила в издательство за Ларисой, чтобы пойти на бизнес-ланч, и увидела в коридоре мужика в мятом свитере с нашивкой «IT Department». Он стоял у автомата с кофе и тихо матерился — автомат съел пятьдесят рублей и не выдал стаканчик.

— Вы Виктор? — спросила я без предисловий.

— Допустим, — буркнул он не оборачиваясь.

— Вы спите с моей подругой. Я Алла.

Он обернулся. Посмотрел на меня так, словно я была трояном, внезапно обнаруженным в системной папке, и ответил:

— Я не сплю, я обеспечиваю протокол обмена данными.

— Чего?!

— Лариса вам объяснит. Она корректор, у неё словарный запас шире моего.

Я тогда чуть кофе не поперхнулась от такой наглости. Но потом, поразмыслив, поняла: этот хмырь с процессором вместо сердца — лучшее, что случалось с Ларисой за последние годы. Потому что он её не правит. Он её принимает как исходный код. И это почти любовь.

Антона я тоже видела. Он приходил ко мне с бутылкой «матвеевки» — Матвея я знаю, хороший спирт, для печени почти безопасный — и жаловался на жизнь. «Аллочка, она всё время меня исправляет! Я чувствую себя школьным диктантом». «А ты не давай повода», — резонно замечала я. «Как не давать? Я же живу». И вот тут я не нашлась что ответить. Потому что жить — это действительно давать повод. Каждый день. Каждой покупкой не того хлеба.

— Антон, — сказала я ему тогда, — ты хочешь совет от женщины, которая двадцать лет прожила с полковником?

— Валяй.

— Полковник мой, светлая ему память, однажды сказал: «Алка, в любви главное — не заметание следов, а минирование направлений. Если знаешь, где враг пройдёт, поставь гранату и отойди». Так вот. Твоя Лариса — она не враг. Она твой сапёр. А ты вместо того, чтобы дать ей карту минных полей, просто ходишь туда-сюда, пока она орёт «ложись!».

Он тогда долго молчал. Потом допил «матвеевку» и спросил: «А где взять карту?»

А я не ответила. Потому что если бы я знала, где взять карту семейного счастья, я бы её запатентовала и жила на Мальдивах. А не в хрущёвке на Войковской с видом на мусорные баки.

Глава 7

Геннадий. Канарейки и баланс

Геннадий Альбертович, сорок семь, бухгалтер. Именно так я представляюсь в налоговой и в паспортном столе. Для друзей — Гена, для Татьяны — Геночка, что меня несколько коробит, но я терплю. В конце концов, женщине, которая согласна спать с тобой по четвергам, можно простить многое, включая уменьшительно-ласкательные суффиксы.

Я работаю в аудиторской фирме «Баланс-Эксперт». Составляю отчёты, свожу дебет с кредитом, ищу ошибки в накладных. Моя жизнь, как бухгалтерская ведомость: левая сторона — доходы, правая — расходы, и сальдо всегда стремится к нулю. Доходы: стабильная зарплата, канарейки, редкий секс с контент-менеджером из соседнего офиса. Расходы: ипотека, алименты, корм для канареек, нервы. Алименты плачу бывшей жене Светлане, которая после развода ушла в йогу и теперь зовёт себя Амрита. Дети — два мальчика-близнеца — зовут меня «дядя Гена» по наущению матери. Я не обижаюсь. В конце концов, «дядя» — это статус. Меньше ответственности, больше свободы. А свобода в моём возрасте — это возможность самому выбирать, какой хлеб покупать (с тмином).

С Татьяной мы познакомились в лифте. Она ехала на свой четвёртый этаж, я на свой третий. Лифт застрял на полчаса. За это время мы успели обсудить погоду, курс рубля, качество мобильной связи в шахте лифта и одиночество. Она сказала, что одинока, хотя спит с женатым. Я сказал, что одинок, хотя женат не был уже три года как. Когда лифт дёрнулся и поехал, она спросила: «Может, кофе?» Я ответил: «Только если без сахара. У меня преддиабет».

Так начался наш вялотекущий роман. Вялотекущий — потому что у неё вторники и четверги были заняты Антоном, а у меня понедельники, среды и пятницы — отчётностью. Оставались выходные, но в выходные я уезжал на птичий рынок за кормом и новыми особями. Канарейки — моя страсть. У меня их двенадцать. Все жёлтые, кроме одного — оранжевого, которого я зову Хромосома в честь генетического сбоя. Они поют так, что соседи сверху стучат по батарее шваброй. Но я не прекращаю. Потому что пение канарейки — это единственная музыка, которая не врёт.

Татьяна канареек не понимала. «Гена, они орут». «Они поют, Танюшка. Разница в слушателе». Она хмыкала, но не спорила. Вообще, наши отношения держались на том, что мы не спорили ни о чём важном. Она не спрашивала, почему я до сих пор не выбил у бывшей жены нормальное общение с детьми. Я не спрашивал, почему она тратит лучшие годы на мужика, который даже хлеб не может выбрать. Мы просто были вместе — ровно настолько, чтобы не завыть в одиночестве.

Однажды она сказала: «Гена, у меня идея. Давай устроим им всем весёлую жизнь». «Кому — им?» — не понял я. «Антону, Ларисе, этому чокнутому айтишнику. Всем, кто думает, что жизнь — это плохой анекдот. Пусть увидят, что анекдот может стать ещё хуже». Я подумал и ответил: «Это рискованно». «Бухгалтер, — фыркнула она, — ты же считаешь риски на работе. Посчитай здесь». Я посчитал. Риск получить по морде от Антона, риск испортить репутацию, риск потерять Татьяну… Но сальдо, как ни странно, сошлось в положительную сторону. Потому что, когда жизнь превращается в однообразный винегрет, туда нужно добавить перца.

Мы начали разрабатывать план.

Глава 8

Татьяна и Геннадий. План «Винегрет»

Мы собрались у меня. Геннадий пришёл с пакетом из «ВкусВилла» и бутылкой «матвеевки», которую я заранее попросила Антона оставить. Положил на стол блокнот, ручку и калькулятор. Я смотрела на этот натюрморт и думала: «Боже, за что мне это? Мужчина, который соблазняет меня бухгалтерской отчётностью».

— Итак, — начал Геннадий, раскрывая блокнот, — у нас есть четыре фигуранта. Антон, Лариса, Виктор и мы с тобой.