Чужой муж из зеркала.

Она говорила правильные вещи. Страшные, циничные, но правильные.

— Лиза уехала, — продолжила она, видя, что я молчу. — Она сделала свой выбор. Она бросила тебя. А я здесь. Я рядом.

— Ты все это подстроила, — сказал я. — Ты отравила меня.

Вера не дрогнула. Она выдержала мой взгляд.

— Я боролась за свое счастье. Да, методы жесткие. Но победителей не судят. Я люблю тебя, Антон. Больше, чем она. Она сбежала. А я буду с тобой, даже если ты меня прогонишь.

Я усмехнулся.

— Я не люблю тебя, Вера. И никогда не полюблю.

— Полюбишь, — уверенно сказала она. — Стерпится — слюбится. Нам с тобой в один вуз поступать. В один город ехать. Я помогу тебе с учебой, с отцом. Мой папа все оплатит. Ты только будь рядом.

Я посмотрел на кулон в своей руке. Потом на Веру.

У меня не было выбора. У меня был больной отец, долги и разбитое сердце. Лиза уехала в неизвестность, ненавидя меня. Мне не для кого было быть гордым.

Я захлопнул коробочку. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Ладно, — сказал я. — Поехали. В областной. Мне все равно, где быть.

Вера улыбнулась. Она встала, подошла ко мне и положила руки мне на плечи, обнимая.

— Ты не пожалеешь, Тоша. Мы будем счастливы. Вот увидишь.

Я не ответил. Я смотрел в темное окно, где начинался дождь. Моя жизнь кончилась сегодня утром на вокзале, под стук колес уходящего поезда. А то, что начиналось сейчас... это была просто сделка с дьяволом. И мне было все равно.

Глава 7

В гримерке пахло пылью, лаком для волос и дешевой пудрой. Этот запах въелся в мои поры, в волосы, в саму кожу за пять лет учебы в театральной академии. Он стал моим запахом — запахом притворства.

Я сидела перед зеркалом, обрамленным тусклыми лампочками, и смотрела на свое отражение. На меня смотрела не Лиза Ветлугина, девочка из Заречья, которая плакала из-за разбитого сердца. На меня смотрела Медея. Трагическая, жестокая, с черными кругами подведенных глаз и кроваво-красными губами.

Дипломный спектакль закончился десять минут назад. Зал аплодировал стоя. Кричали «Браво!». Ректор жал мне руку, предрекая великое будущее. А я чувствовала только опустошение.

Я взяла ватный диск, смочила его мицеллярной водой и провела по щеке. Слой грима остался на вате серо-бежевым пятном.

Еще движение — и исчезла Медея. Появилась просто Лиза.

Только другая.

За пять лет я научилась не только играть на сцене. Я научилась играть в жизни. Я больше не носила ситцевых платьев и не заплетала косы. Мои волосы были коротко острижены — стильное каре, открывающее шею. Взгляд стал жестче, холоднее. Я научилась смотреть на мужчин так, что они либо робели, либо закипали от желания, но близко не подходили. Броня.

— Лизка! — дверь гримерки распахнулась, и влетела Маринка, моя однокурсница, яркая, шумная, как цыганский табор. — Ты чего тут киснешь? Все уже собираются!

— Я не пойду, Марин, — я продолжила стирать помаду. — Устала. Голова трещит.

— Здрасьте, приехали! — Маринка плюхнулась на соседний стул. — Отвальная же! В «Этажах»! Там весь бомонд будет. Говорят, сам Аверин придет.

Я замерла на секунду. Клим Аверин. Звезда сериалов, любимец женщин и мечта режиссеров. Я видела его пару раз в коридорах академии — он иногда давал мастер-классы, но мы никогда не пересекались.

— И что мне Аверин? — я выкинула грязную вату в урну. — Очередной самовлюбленный павлин.

— Дура ты, Ветлугина, — беззлобно фыркнула Маринка. — Он кастинг проводит. Ищет главную героиню в новый фильм. Это твой шанс! Ты сегодня так играла... Если он тебя увидит, роль твоя. Пошли! Ну Лиз! Не будь букой.

Я вздохнула. Маринка была права. Отказываться от таких шансов в нашей профессии — самоубийство. А я поклялась себе пять лет назад, в плацкартном вагоне поезда, что стану лучшей. Что докажу всем. И ему.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Только ненадолго.

Мы вышли на улицу. Петербург встретил нас привычной сыростью. Мелкий, моросящий дождь висел в воздухе водяной пылью, оседая на лице. Ветер с Невы пробирал до костей, но я привыкла. Я любила этот холод. Он отрезвлял.

Я достала из сумочки пачку тонких сигарет. Щелкнула зажигалкой. Дым заполнил легкие, успокаивая нервы. Пять лет назад я бы умерла от кашля, а сейчас это была часть ритуала.

Телефон в кармане пальто завибрировал.

«Мама».

Сердце кольнуло привычной виной. Я не была дома 5лет. Мне было физически больно находиться в Заречье. Каждый куст, каждый забор кричал о прошлом.

— Да, мам, привет.

— Лизонька... — голос мамы звучал глухо, устало. — Как ты там? Сдала?

— Сдала, мам. Все отлично. Диплом в кармане.

— Умница, дочка. Горжусь тобой.

Пауза. Я слышала, как она дышит в трубку. Тяжело, с присвистом.

— Мам, что-то случилось?

— Да нет... Просто соскучилась. И папа... Сдал он, Лиз. Спина совсем не гнется, да и сердце пошаливает. Он все про тебя спрашивает. Может, приедешь? Хоть на недельку?

Я затянулась, глядя на серые воды канала Грибоедова. Ехать не хотелось. Но совесть грызла. Они старели без меня.

— Приеду, мам. У нас гастроли через две недели, а до этого я свободна. Приеду послезавтра.

— Ой, радость-то какая! — голос мамы дрогнул. — Я пирогов напеку. Ждем, дочка.

Я сбросила вызов и затушила сигарету о мокрый парапет. Приеду. Снова пройду по этим улицам. Увижу их.

Антон.

Я ничего не знала о нем. Запретила маме и Ане (с которой иногда созванивалась) говорить о нем. Знала только, что он остался в деревне. Работает в школе. Женился он на Вере или нет — я не спрашивала. Боялась услышать ответ.

— Эй, такси ждет! — крикнула Маринка, маша рукой из желтой машины.

Я села на заднее сиденье.

— В «Этажи», пожалуйста.

Арт-лофт «Этажи» гудел, как улей. Полумрак, клубы дыма, звон бокалов, джаз, перекрываемый смехом. Здесь собралась вся творческая тусовка Питера. Актеры, художники, режиссеры, непризнанные гении и просто богатые бездельники, ищущие муз.

Я чувствовала себя здесь своей и чужой одновременно. Я знала правила игры. Улыбаться, держать бокал с вином так, чтобы свет играл в рубиновой жидкости, говорить загадочные фразы и не подпускать никого ближе вытянутой руки.

— Ветлугина! Блестящая работа! — ко мне подплыл с бокалом шампанского какой-то критик в вельветовом пиджаке. — Ваша Медея... столько боли, столько страсти! Откуда это в такой юной леди?

Я улыбнулась одними губами.

— Секрет фирмы, Аркадий Львович.

— Может, обсудим ваше будущее за ужином? Я знаю одно чудесное место...

— Простите, я сегодня не ужинаю. Диета.

Я технично ускользнула от него к барной стойке. Заказала сухое красное.

Вокруг шептались.

— Аверин пришел!

— Да ладно? Где?

— Вон там, у окна. Смотри, какой...

Я невольно повернула голову. Мне было любопытно. Столько шума из-за одного человека.

У панорамного окна, спиной к залу, стоял мужчина. Он не красовался, не смеялся громко, как остальные. Он просто стоял и смотрел на ночной город, словно ему было невыносимо скучно здесь.

На нем было темное пальто с поднятым воротником и небрежно намотанный шарф.

Я видела только его спину.

Вдруг он начал поворачиваться. Медленно, словно почувствовав мой взгляд.

Я не могла оторвать глаз. В баре, прямо напротив меня, висело огромное зеркало в винтажной раме, отражающее зал.

Взгляд Клима Аверина встретился с моим в отражении.

У меня выскользнул бокал из пальцев.

Дзынь!

Стекло разлетелось мелкими брызгами, вино плеснуло на мои светлые брюки, как кровь. Но я этого не заметила.

Я смотрела в зеркало.

И меня накрыло ледяной волной ужаса.

Это было то же самое лицо.

То же самое, что я видела пять лет назад в избе бабки Матрены. В мутном, старом стекле, при свете дрожащей свечи.

Те же темные, слегка вьющиеся волосы. Те же высокие скулы. Тот же пронзительный, бесконечно грустный взгляд темных глаз. И этот шарф... Господи, даже шарф был похож!

Меня затрясло. В горле встал ком.

«Этого не может быть, — билась мысль. — Это совпадение. Галлюцинация. Я просто переутомилась».

Но разум, мой холодный, циничный разум, который я так старательно воспитывала, отказал. Мистика, которую я считала деревенскими сказками, вдруг ворвалась в мою жизнь, выбив дверь с ноги.

Клим смотрел на меня в зеркале. Он не улыбался. Он смотрел так, словно узнал меня.

Он повернулся полностью. Теперь я видела его вживую. Он был реальным. Высокий, статный, с легкой небритостью. Он посмотрел на разбитый бокал у моих ног, потом снова мне в лицо.

И пошел ко мне.

Я хотела бежать. Но ноги приросли к полу. Я вцепилась в барную стойку, чтобы не упасть.

Он подошел. Вблизи он оказался еще красивее, чем на экране. От него пахло дорогим табаком, дождем и чем-то неуловимо знакомым — полынью? Нет, показалось.

— Осторожно, — его голос был низким, бархатным, обволакивающим. — Не порежьтесь. Это плохая примета — бить посуду, если она пустая. А ваша была полна. Значит — к счастью.

Он улыбнулся, но глаза остались серьезными.

— Я... я просто неловкая, — пробормотала я, чувствуя себя глупой первокурсницей. Вся моя броня, вся моя «снежная королева» рассыпалась в прах.

Клим наклонил голову, изучая меня.

— Мы знакомы? — вдруг спросил он.

Вопрос ударил под дых.

— Нет, — быстро ответила я. — Я вас знаю, конечно. Вы Клим Аверин. А я... я никто. Студентка.

— Лиза, — он прочитал мое имя на бейджике, который нам выдали на входе (дурацкая традиция «Этажей»). — Елизавета. Красивое имя. Царское.

Он замолчал, продолжая смотреть мне в глаза. В этом взгляде не было пошлости, не было желания затащить в постель. В нем было... узнавание?

— Странно, — сказал он тихо, словно сам себе. — У меня такое чувство, что я вас ждал. Давно.

Меня прошиб холодный пот.

— Вы всем так говорите? — я попыталась включить сарказм, но голос дрогнул.

— Никогда, — серьезно ответил он. — Я видел вас сегодня на сцене. Медея. Вы были великолепны. Столько боли... Откуда она у вас, Лиза? В такие годы?

— Жизнь научила, — буркнула я, отступая на шаг. Мне было страшно. Он был слишком проницательным. И слишком похож на того призрака из зеркала.

Если зеркало не врало про него... Если оно показало мне его пять лет назад... Значит, оно не врало и про Антона? Про Веру? Про измену?

Или наоборот? Если судьба привела меня к Климу, значит, Антон был ошибкой?

Голова шла кругом.

— Я ищу актрису, — сказал Клим, не сводя с меня глаз. — В новый фильм. Драма. Женщина, которая потеряла все, но нашла силы жить. Я смотрел на вас сегодня и думал: «Вот она».

Он достал визитку. Простую, черную, с золотым тиснением.

— Позвоните мне. Завтра. Мы обсудим пробы.

Я взяла визитку. Пальцы дрожали.

— И... Лиза? — он коснулся моей руки. Его ладонь была горячей. — Давайте я вас подвезу? Вы выглядите так, словно увидели привидение.

— Нет! — я отдернула руку, словно обожглась. — Нет, спасибо. Я... меня ждут.

Я соврала. Меня никто не ждал.

— Жаль, — он не обиделся. — Тогда до завтра?

— Я... я подумаю.

Я развернулась и почти побежала к выходу, оставляя его стоять у барной стойки. Спиной я чувствовала его взгляд. Тяжелый, притягивающий.

Я вылетела на улицу, под дождь. Поймала первое попавшееся такси.

— Куда? — спросил водитель, пожилой кавказец.

— Прямо. Просто едьте.

Машина тронулась. Я откинулась на сиденье, закрыв глаза. Меня трясло.

Клим Аверин. Человек из зеркала. Мой «суженый»?

Господи, какой бред. Я современная женщина, актриса, я живу в двадцать первом веке! Какие гадания?

Но сердце колотилось как бешеное.

Я не могла оставаться в Питере. Не сейчас. Мне нужно было время. Мне нужно было разобраться в себе.

Этот город, этот мужчина, это зеркало... Все смешалось в какой-то безумный клубок.

Я достала телефон.

Набрала маму.

— Мам? Я приеду. Не послезавтра. Завтра утром. Первым поездом.

Мне нужно было домой. В Заречье.

Мне нужно было увидеть Антона.

Эта мысль пришла внезапно, но она была единственно верной. Чтобы понять, что делать с будущим (с Климом), я должна закрыть дверь в прошлое.

Я должна увидеть Антона. Посмотреть ему в глаза. Убедиться, что я ничего к нему не чувствую. Что он для меня — чужой человек, муж Веры, предатель. Что мое сердце мертво.

И только тогда, с чистой совестью, я смогу вернуться и принять предложение Клима. Или судьбы.

Глава 8(Антон)

(от лица Антона)

Мел на доске скрипел противно, до зубной боли. Я выводил дату: «15 мая 1861 года», но мысли мои были далеко не в девятнадцатом веке. Они были здесь, в душном классе, где двадцать пар глаз смотрели на меня с надеждой, что звонок прозвенит раньше, чем я начну опрос.

— Итак, — я отряхнул руки от меловой пыли. — Кто скажет мне, каковы были основные причины отмены крепостного права?

Тишина. Только муха бьется о стекло.

— Петров? — я посмотрел на рыжего парня на задней парте, который явно играл в телефон под столом.

— Э-э-э... Ну, царь так решил? — выдал Петров, вызвав смешки в классе.

Я вздохнул. Пять лет назад я сам сидел за такой же партой и думал, что весь мир у моих ног. Я мечтал стать великим историком, писать книги, жить в большом городе. А теперь я здесь. Антон Сергеевич. Учитель истории в сельской школе, где половина учеников мечтает свалить в город, а вторая половина — просто дожить до выпускного.

Звонок прозвенел спасительной трелью.

— Урок окончен. Домашнее задание на доске.

Класс опустел за секунду, словно его сдуло ветром. Я опустился на стул, потирая виски. Голова гудела.

В учительскую идти не хотелось. Там меня ждали жалостливые взгляды Марьи Ивановны, математички, и назойливое внимание новенькой «англичанки» Светы, которая уже месяц пыталась затащить меня к себе на чай с плюшками. «Антон Сергеевич, вы такой одинокий, вам нужна женская рука».

Одинокий. Да. Это слово прилипло ко мне, как вторая кожа.

Я подошел к окну. За стеклом бушевал май. Тот самый май, как пять лет назад. Яблони цвели так же яростно, солнце слепило так же беспощадно. Только я был другим.

Я вернулся в Заречье сразу после института. Не потому что хотел. Потому что отец сдал. Сердце, которое мы тогда, пять лет назад, подлатали благодаря Вериным связям, снова начало сбоить. А месяц назад его не стало. Инфаркт. Быстро, ночью. Я даже не успел попрощаться.

Теперь я жил с мамой в пустом доме, который казался склепом. И каждый день ходил в эту школу, мимо того самого места у реки, где мы с Лизой когда-то строили планы.

Лиза.

Я запрещал себе думать о ней. Но память — сволочь упрямая. Она подсовывала мне ее образ в самые неожиданные моменты. В запахе дождя. В голубом цвете неба. В смехе какой-нибудь старшеклассницы в коридоре.

Я знал, что она стала актрисой. Видел ее пару раз в сериалах по телевизору. Она играла каких

то стервозных красоток, холодных и неприступных. Это была не моя Лиза. Моя Лиза была теплой, живой, смешливой. Та женщина на экране была чужой. Красивой, но чужой.

Я собрал тетради в стопку. Надо идти. Мама ждет.

На школьном крыльце я закурил. Дурная привычка, прицепилась ко мне в общаге, когда я пытался запить тоску дешевым портвейном и заесть дымом. Не помогло.

— Подвезти, Антош?

Я вздрогнул. К крыльцу, шурша шинами по гравию, подкатила красная «Тойота». Та самая, на которой Вера когда-то привезла нам лекарства. Только теперь за рулем сидела она сама — уверенная, холеная, в деловом костюме.

Вера тоже вернулась. Работала в районной администрации, рулила какими-то социальными проектами. И рулила моей жизнью, как ей казалось.

— Привет, Вер, — я выпустил струйку дыма. — Не надо. Я пешком. Погода хорошая.

— Садись, не ломайся, — она открыла пассажирскую дверь. — Нам по пути. Заодно и поговорим.

Я вздохнул, выбросил окурок в урну и сел в машину. Спорить с Верой было себе дороже. Она брала измором.

Салон пах ее духами — сладкими, тяжелыми. За пять лет они не изменились, как и она сама. Все та же хищная красота, все та же уверенность в том, что мир должен вращаться вокруг нее.

— Как мама? — спросила она, выруливая на главную улицу.

— Держится. Плачет по ночам.

— Я ей вчера пирогов занесла. С капустой, как она любит. Посидели, чаю попили. Она все про тебя спрашивает. Когда, мол, женишься, когда внуки пойдут.

Я стиснул зубы.

— Вера, мы это обсуждали. Я не готов.

— Пять лет не готов? — она резко затормозила на светофоре, повернувшись ко мне. В ее глазах блеснул гнев. — Антон, сколько можно? Мы с тобой везде вместе. Все в поселке считают нас парой. Я жду тебя, как верная собачонка. Отшиваю нормальных мужиков ради тебя. А ты?

— А я ничего тебе не обещал, — сказал я жестко. — Мы друзья, Вера. Ты сама так сказала тогда, на вокзале. «Я буду рядом, я помогу». Ты помогаешь, спасибо. Но сердцу не прикажешь.

— Друзья? — она усмехнулась. — Друзья не спят в одной постели, когда одному из них плохо.

Меня передернуло. Месяц назад, после похорон отца, я напился. Впервые за эти годы напился до беспамятства. Вера была рядом. Привела домой, уложила. Утром я проснулся в одной кровати с ней.

— Я был пьян, Вера, — сказал я, глядя в окно. — Я ничего не помню. И я просил тебя забыть об этом. Это была ошибка.

— Ошибка, — эхом повторила она. Ее пальцы сжались на руле так, что побелели костяшки. — У тебя вся жизнь — одна сплошная ошибка, Красильников. Ты живешь прошлым. Ждешь ее? Свою Лизу? Так она не вернется. Она звезда теперь. Ей плевать на тебя и на твою деревню.

— Замолчи, — тихо сказал я.

— Не замолчу! — Вера ударила ладонью по рулю. — Открой глаза! Она тебя бросила! Сбежала, даже не выслушав! А я была рядом. Я вытаскивала тебя из депрессии. Я помогала с отцом. Я люблю тебя, идиот!

Машина дернулась и рванула с места. Мы ехали молча. Напряжение в салоне можно было резать ножом.

Вера высадила меня у моего дома, даже не посмотрев на прощание.

— Подумай, Антон, — бросила она, глядя перед собой. — Мое терпение не безгранично. Я тоже хочу счастья. И я его получу.

Она уехала, оставив за собой шлейф пыли и тревоги.

Дом встретил меня тишиной. Мама сидела в гостиной, перебирала старые фотографии. На столе стоял портрет отца с черной ленточкой.

— Пришел, сынок? — она подняла на меня заплаканные глаза. — Есть будешь? Я суп разогрела.

— Не хочу, мам. Позже.

Я прошел в свою комнату. Здесь все было так же, как пять лет назад. Тот же стол, те же книги. Только теперь здесь пахло одиночеством.

Я выдвинул ящик стола. В самом дальнем углу, под стопкой тетрадей, лежала бархатная коробочка.

Я достал ее. Открыл.

Серебряный голубь почернел от времени. Цепочка спуталась. Символ верности, который превратился в символ потери.

Я провел пальцем по холодному металлу.

— Где ты, Лиза? — прошептал я. — Счастлива ли ты там, в своем телевизоре? Вспоминаешь ли меня хоть иногда? Или я для тебя — просто эпизод, страшный сон?

Я знал ответ. Не вспоминает. Ненавидит.

Я захлопнул коробочку и швырнул ее обратно в ящик.

Вечером я вышел на крыльцо покурить. Воздух был теплым, пахло сиренью. Соседские бабки сидели на лавочке через дорогу, лузгали семечки. Их голоса доносились до меня отчетливо в вечерней тишине.

— ...Ой, да ты что? Сама?

— Сама, говорю! Ветлугина-то, Валентина, сегодня в магазине хвасталась. Телеграмму получила. Лизка завтра приезжает!

Сигарета выпала у меня из пальцев.

Я замер, боясь дышать.

— Да ты брешешь! — возмутилась другая бабка. — Чего ей тут делать? Она ж артистка, в Питере живет.

— А вот и приезжает! Мать ее кур рубила с утра, пироги ставит. Говорит, перед гастролями решила проведать. На недельку.

Лиза.

Приезжает.

Завтра.

Земля качнулась у меня под ногами. Кровь ударила в голову горячей волной.

Она вернется. Она будет ходить по этим улицам. Дышать этим воздухом.

Пять лет я ждал этого момента. Пять лет я прокручивал в голове наш разговор. Что я скажу ей? Что сделаю?

Упаду в ноги? Наору? Пройду мимо?

Сердце колотилось так, что ребра болели. Гнев, обида, тоска, любовь — все смешалось в адский коктейль.

Она бросила меня. Не поверила. Сбежала.

Но она приезжает.

Я поднял окурок дрожащей рукой, затушил его о перила.

Телефон в кармане джинсов завибрировал.

Я достал его. На экране высветилось фото Веры.

Она знала. Конечно, она знала. В этом поселке новости разлетаются быстрее ветра, а у Веры уши были везде.

Я смотрел на экран, на улыбающееся лицо Веры, и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Она сейчас начнет давить. Начнет лить яд. «Не ходи к ней, она тебя не стоит».

Я сбросил вызов.

Телефон зазвонил снова. Настойчиво, требовательно.

Я отключил звук и бросил трубку на лавку.

Я смотрел на дорогу, ведущую к станции. Завтра утром по этой дороге приедет она.

Моя Лиза.

Или чужая, холодная женщина из телевизора?

Я не знал. Я знал только одно: я должен ее увидеть. Я должен посмотреть ей в глаза. И пусть весь мир, включая Веру, катится к черту.

Завтра все решится. Либо я умру окончательно, либо воскресну. Третьего не дано.

Глава 9

Поезд дернулся и замер, выпустив клуб пара, словно уставший зверь. Я посмотрела в окно. Тот же перрон, тот же серый асфальт с трещинами, сквозь которые пробивалась трава, то же облупившееся здание вокзала с надписью «Заречье».

Пять лет.

Пять лет я не ступала на эту землю. Я убегала от нее, как от чумы, вытравливала из себя память о ней, заменяя ее огнями Невского проспекта и запахом театральных кулис. И вот я здесь.

Я надела темные очки, поправила воротник бежевого тренча от Burberry (купленного на первую большую зарплату) и взялась за ручку чемодана.

Выход из вагона был похож на выход в открытый космос. Воздух здесь был другим. Не сырым и соленым, как в Питере, а густым, пахнущим пылью, разогретым асфальтом и цветущей сиренью. Запах детства. Запах боли.

Я спустилась по ступенькам, стараясь не запачкать замшевые сапоги.

На перроне было немноголюдно. Парочка дачников с рассадой, сонный таксист, грызущий семечки, и стайка местных бабулек, торгующих пирожками.

Я прошла мимо них, цокая каблуками.

— Глянь, Петровна, — донеслось мне в спину. — Это кто такая? Артистка какая-то?

— Да вроде на Ветлугину похожа... Лизку.

— Да ну! Лизка-то простушка была, а эта фифа городская.

Я усмехнулась, не поворачивая головы. «Фифа». Пусть так. Лучше быть фифой, чем той наивной дурочкой, которую размазали по стенке пять лет назад.

Мама ждала меня у выхода с вокзала. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, в своем выходном платье в цветочек и новом платке. Увидев меня, она всплеснула руками и бросилась навстречу.

— Лизонька! Доченька!

Я обняла ее, вдыхая родной запах — стиральный порошок и ваниль. Мама стала еще меньше, еще суше. Ее руки, обнимающие меня, дрожали.

— Приехала... Красавица какая стала! Господи, не узнать! Совсем городская.

— Привет, мам. — Я поцеловала ее в морщинистую щеку. — Как вы тут?

— Да потихоньку, — она вытерла слезу уголком платка. — Папа дома ждет, на крыльце сидит. Ноги совсем не ходят, до вокзала не дошел бы.

Мы пошли к стоянке такси. Я не хотела тащить чемодан пешком через весь поселок, ловя на себе взгляды.

— Мам, давай машину возьмем.

— Ой, да зачем? Тут идти-то... Дорого же.

— Я заплачу, мам.

Таксист, дядя Миша, который возил нас еще в школу на экскурсии, посмотрел на меня с нескрываемым любопытством, но вопросов задавать не стал. Только хмыкнул, загружая мой чемодан в багажник старенькой «Волги».

Мы ехали по знакомым улицам. Мимо школы, мимо магазина, мимо ДК. Все казалось таким маленьким, игрушечным. Как будто я выросла из этого мира, как из детского платья.

У нашего дома ничего не изменилось. Те же резные наличники, тот же палисадник с пионами. На крыльце сидел папа. Он опирался на палочку и щурился на солнце.

Когда я вышла из машины, он попытался встать, но я подбежала к нему первой.

— Пап, сиди! Не вставай.

Я обняла его. Он пах табаком и старостью. Он так сдал... Плечи стали острыми, волосы совсем седые. Сердце кольнуло острой иглой вины. Я бросила их. Я строила свою жизнь, свою карьеру, свою броню, а они просто тихо старели здесь, ожидая моих редких звонков.

— Лизавета... — прохрипел он, гладя меня по спине шершавой ладонью. — Приехала, стрекоза.

— Приехала, пап.

Мы обедали в гостиной. Мама накрыла стол как на праздник: холодец, пироги, соленья, жареная курица. Все то, чего мне так не хватало в Питере с его вечными салатами и кофе на бегу.