Чужой муж из зеркала.

— Лиз, не начинай, а? Опять ты за свое. Она моего отца спасает! Ты хочешь, чтобы я гордость показывал, пока батя загибается? «Нет, Вера, заберите ваши лекарства, моя Лиза ревнует»? Так, что ли?

— Я не ревную! — вспыхнула я. — Я просто вижу то, чего ты не видишь. Она как паук, плетет сети!

— Она друг, Лиза! — голос Антона стал жестким. — Друг, который помог в беде. А ты... ты просто эгоистка сейчас. Думаешь только о своих обидах детских.

Это было как пощечина. Антон назвал меня эгоисткой. Меня, которая ночами молилась за его отца.

— Ладно, — сказала я тихо, отступая на шаг. — Езжай. Удачи.

Он вздохнул, провел рукой по волосам. Видно было, что он уже жалеет о резкости, но гордость мешала ему извиниться.

— Я приеду, поговорим, — буркнул он. — Пока.

Он ушел, не поцеловав меня. Даже не оглянулся. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумерках.

В кармане звякнул телефон. Я достала его, ожидая извинений от Антона. Но это был не он.

Сообщение от Веры:

«Платье у тебя милое, Лиз. Видела, как твоя мама ткань на рынке покупала. Жаль будет, если на выпускном что-то пойдет не так. Спокойной ночи, подруга».

Телефон выпал из моих рук в траву. Я стояла и смотрела на темный экран, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком. Это была угроза. Открытая, наглая угроза. Вера не собиралась отступать. Она объявила войну, и ее первым трофеем стал Антон, сам того не ведая.

Где-то вдалеке громыхнул гром, раскатываясь над поселком. Завтра будет буря. И я не знала, сможем ли мы ее пережить.

Глава 3(Антон)

(от лица Антона)

Я влетел в школьный двор за полчаса до начала бала. Рубашка прилипла к спине, галстук, который я повязал еще в автобусе, душил, а ноги гудели так, словно я не сидел четыре часа в трясущемся «Икарусе», а бежал за ним следом. Но внутри у меня все пело.

Батя был в надежных руках. Профессор, к которому я попал благодаря Вериному конверту, оказался мужиком строгим, но деловым. Он осмотрел отца, поцокал языком и сразу определил в палату. «Вовремя привезли, парень, — сказал он мне на прощание, пожимая руку. — Еще бы неделька — и все, пиши пропало. А так — вытянем».

Я чувствовал себя победителем. Я спас отца. Я успел. И теперь я бежал к Лизе, чтобы разделить эту победу с ней.

В кармане брюк, обжигая бедро через тонкую ткань, лежала маленькая бархатная коробочка. Не кольцо — на кольцо, достойное Лизы, я еще не заработал, да и рано нам пока. Там был серебряный кулон: тонкая цепочка и подвеска в виде голубя, расправившего крылья. Я купил его на последние деньги, сэкономленные на обедах и подработках грузчиком на овощной базе. Продавец в ювелирном сказал, что голубь — символ верности. Это было именно то, что я хотел сказать Лизе. Что бы ни случилось, я буду верен ей. Всегда.

Я забежал в школьный туалет, чтобы привести себя в порядок. Зеркало над раковиной было заляпано брызгами и исписано маркером — классика жанра. Из него на меня смотрел взъерошенный парень с кругами под глазами, но с такой счастливой улыбкой, что она, казалось, светилась в полумраке. Я плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы пятерней и поправил узел галстука.

— Ну, Красильников, — сказал я своему отражению. — Не облажайся. Сегодня твой вечер.

В актовом зале уже гремела музыка. Динамики хрипели, выплевывая басы популярного хита, от которого дрожали стекла. Воздух был густым, влажным, пахло дешевым лаком для волос, духами и разгоряченными телами.

Я искал ее глазами в толпе одноклассников, разодетых кто во что горазд. Парни в мешковатых костюмах, купленных «на вырост», девчонки в платьях с кринолинами, похожие на пирожные с кремом.

И тут я увидел ее.

Лиза стояла у стены, возле больших кадок с фикусами. Она была одна. В своем нежно-голубом платье, простом и летящем, она казалась здесь чужой — слишком чистой, слишком настоящей среди всего этого блеска и мишуры. Она теребила край пояса и смотрела на вход, явно высматривая меня. В ее глазах была тревога.

Я стал пробираться к ней, расталкивая танцующих.

— Лиза! — крикнул я, перекрывая музыку.

Она вздрогнула, обернулась. И ее лицо озарилось такой радостью, что у меня перехватило дыхание. Вся обида, вся тревога последних дней исчезли в один миг.

— Антон! — она бросилась мне навстречу, не обращая внимания на взгляды.

Мы столкнулись посреди зала, и я подхватил ее, прижимая к себе. Она пахла яблоками и дождем — ее любимый шампунь.

— Ты успел... — прошептала она мне в плечо. — Я боялась, ты не приедешь.

— Я же обещал, — я отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. — Батя в порядке. Его положили, будут готовить к операции. Все хорошо, Лиз. Мы справились.

— Слава богу, — она выдохнула, и я увидел, как расслабились ее плечи. — Прости меня, Тош. За тот разговор у калитки. Я дура была. Ревновала на пустом месте.

— Забыли, — я поцеловал ее в висок. — Ты самая лучшая. И самая красивая здесь. Все остальные просто массовка.

Она засмеялась, и этот смех был для меня лучшей музыкой.

Заиграл медляк. Scorpions, "Wind of Change". Вечная классика школьных дискотек. Я потянул Лизу в центр круга. Она положила руки мне на плечи, я обнял ее за талию. Мы двигались медленно, не попадая в такт, но это было неважно. Важно было только тепло ее тела и то, как она смотрела на меня — с абсолютным доверием.

Я краем глаза заметил, как на нас смотрят. Учителя умилялись, одноклассницы шептались. Мы были «той самой парой», примером для подражания. Ромео и Джульетта местного разлива, только с хеппи-эндом.

И вдруг я почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Обернулся.

У стола с напитками стояла Вера.

Она была в красном. Платье в пол, с открытой спиной и разрезом до бедра. Она выглядела не как школьница, а как кинозвезда на красной дорожке. В руке она держала бокал с чем-то золотистым. Она не танцевала, не смеялась с подружками. Она смотрела прямо на нас.

Наши взгляды встретились. Вера чуть приподняла бокал в немом салюте и улыбнулась. Улыбка была странной — не злой, не доброй, а какой-то... выжидающей. Словно она знала что-то, чего не знал я.

Музыка стихла. Объявили перерыв.

— Фух, жарко, — Лиза обмахнулась ладонью. — Я пить хочу. Схожу к Ане, она вроде лимонад брала. Ты будешь?

— Не, я пока тут отдышусь. Иди.

Я проводил ее взглядом. Мне нужно было собраться с духом, чтобы подарить кулон. Я хотел сделать это красиво, может быть, когда мы пойдем встречать рассвет.

Я отошел к открытому окну, пытаясь глотнуть свежего воздуха. Голова немного кружилась от недосыпа и эйфории.

— Скучаешь, герой?

Я вздрогнул. Рядом, как из-под земли, выросла Вера.

Вблизи она выглядела еще эффектнее. Красное платье облегало ее фигуру как вторая кожа. От нее пахло теми же сладкими духами, что и тогда, у машины, но сейчас к ним примешивался запах шампанского.

В руках она держала два пластиковых стаканчика.

— Держи, — она протянула мне один. — Шампанское. Настоящее, «Советское». Папа ящик подогнал для учителей, а я пару бутылок стянула.

— Вер, я не пью, ты же знаешь, — я попытался отказаться. — И так голова чумная с дороги.

— Да брось, Тош! — она качнула головой, и ее длинные серьги звякнули. — Это же за здоровье Сергея Петровича. За твоего отца. Я звонила папе, он сказал, профессор его хвалил. Говорит, крепкий мужик, выкарабкается.

Упоминание отца сработало безотказно. Вера знала, куда бить.

— Ну... если за отца, — я неуверенно взял стаканчик.

— И за нас, — добавила она мягко, глядя мне в глаза. В ее взгляде не было той хищности, что я видел раньше. Только тепло и, кажется, искренняя радость. — За дружбу, Антон. Я знаю, Лиза на меня злится, думает, я козни строю. Но я правда хочу, чтобы у вас все было хорошо. Я просто... привыкла помогать, понимаешь?

Ее слова звучали так просто и честно, что мне стало стыдно за свои подозрения. И за Лизины тоже. Вера помогла мне спасти отца, а мы отплатили ей недоверием.

— Спасибо, Вер, — сказал я от души. — Ты настоящий друг. Правда.

— Ну, будем! — она чокнулась своим стаканчиком о мой.

Я сделал глоток. Шампанское было теплым и слишком сладким, с каким-то странным горьковатым привкусом на языке. Я поморщился.

— Кислятина какая-то, — усмехнулся я.

— Это просто полусухое, — рассмеялась Вера, допивая свое. — Ты привык к лимонаду. Пей до дна, плохая примета — оставлять.

Я допил. Пузырьки ударили в нос.

Мы постояли еще пару минут, болтая о ерунде — о экзаменах, о жаре. Вера была милой, смешной, совсем не такой надменной, как обычно. Я расслабился.

А потом мир начал меняться.

Сначала звук музыки стал каким-то ватным, словно мне заложило уши. Потом свет ламп стал невыносимо ярким, он резал глаза, расплываясь радужными кругами.

— Что-то мне... нехорошо, — пробормотал я, хватаясь за подоконник. Ноги вдруг стали мягкими, как пластилин. Земля качнулась.

— Эй, ты чего? — голос Веры доносился словно сквозь толщу воды. — Усталость, наверное. Ты же сутки не спал, плюс алкоголь на голодный желудок. Тебя развезло, Красильников.

Она подхватила меня под локоть. Ее хватка была неожиданно сильной.

— Пойдем, тебе надо сесть. Здесь душно, как в бане.

— Мне надо... к Лизе... — язык ворочался с трудом, слова вязли во рту. — Она ждет...

— Сейчас, сейчас, — ворковала Вера мне на ухо. Ее дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки. — Лиза танцует, я видела. Не надо ее пугать своим видом. Отдышишься пять минут и вернешься огурцом.

Я хотел возразить, но сил не было. Я позволил ей увести меня. Мы вышли из зала в темный, прохладный коридор. Здесь было тише, но пол продолжал уходить из-под ног. Стены коридора изгибались, как в кривом зеркале.

— Куда мы?.. — прохрипел я.

— Тут рядом класс открыт. Кабинет литературы. Там диванчик есть. Посидишь, воды дам.

Она толкнула дверь, и мы оказались в полумраке класса. Лунный свет падал из окна, освещая портреты писателей на стенах. Пушкин и Толстой смотрели на меня с укоризной.

Вера усадила меня на первую парту. Я оперся руками о столешницу, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова кружилась так, что тошнило. Внутри все горело, но это был не жар болезни, а какой-то странный, липкий огонь, растекающийся по венам.

— Тош... — Вера встала передо мной, загораживая свет. — Как ты?

Я поднял голову. Ее красное платье расплывалось перед глазами алым пятном. Ее лицо двоилось.

И вдруг наваждение изменилось.

Мне показалось, что передо мной стоит не Вера. Я увидел голубое сияние. Знакомый силуэт. Запах яблок и дождя.

— Лиза? — прошептал я. — Это ты?

Вера не ответила. Она сделала шаг вперед, вклиниваясь между моих раздвинутых колен. Ее руки легли мне на плечи, горячие, настойчивые.

— Я здесь, милый. Я здесь.

Голос был похож на Лизин. Или мне так хотелось? Мозг, отравленный химией, играл со мной злую шутку. Я потянулся к ней, ища спасения, ища опору в этом плывущем мире.

— Лиз... я люблю тебя... — выдохнул я, обнимая ее за талию. Ткань платья была гладкой, скользкой. Не шифон. Шелк? Но мой затуманенный разум отбросил эту нестыковку.

Вера наклонилась ко мне. Ее волосы упали мне на лицо, щекоча щеки.

— И я тебя люблю, — прошептала она. — Только тебя.

Она прижалась губами к моим губам.

Это был не нежный поцелуй Лизы. Это было жадно, властно, требовательно. Она целовала меня так, словно хотела выпить душу. Ее язык проник мне в рот, ее руки зарылись в мои волосы, притягивая ближе.

Я был пьян. Я был одурманен. Я не сопротивлялся. Я отвечал, думая, что целую свою невесту, свою судьбу. Мои руки скользнули по ее спине, нащупывая вырез платья, теплую голую кожу.

Где-то на краю сознания билась тревожная мысль: «Что-то не так. Лиза так не целуется. У Лизы нет таких духов». Но дурман был сильнее. Он накрывал меня волнами, утаскивая на дно.

Скрипнула дверь.

Этот звук прорезал туман в моей голове, как вспышка молнии. Я дернулся, открывая глаза.

Поцелуй прервался. Вера отстранилась на миллиметр, но не отпустила меня. Она смотрела не на меня. Она смотрела куда-то мне за плечо, в сторону двери. И на ее лице, освещенном луной, я увидел торжество. Хищное, страшное торжество.

Я с трудом повернул голову. Шея казалась деревянной.

В дверном проеме, в полосе света из коридора, стояла фигурка в голубом платье.

Лиза.

Она стояла, прижав руки ко рту, и ее глаза были огромными, черными дырами на белом лице. В них был такой ужас, такая боль, что меня словно током ударило.

— Лиза... — прохрипел я, пытаясь встать. — Нет...

Она издала сдавленный звук, похожий на всхлип раненого зверя. Развернулась и бросилась бежать. Я слышал, как стучат ее каблучки по школьному коридору. Удаляются. Навсегда.

Я рванулся за ней, но тело предало меня. Ноги подкосились, и я рухнул обратно на парту, едва не свалившись на пол. Я был парализован.

Вера склонилась надо мной. Теперь я видел ее лицо четко. Никакого голубого сияния. Только красное платье и холодные глаза.

— Зачем?.. — прошептал я, чувствуя, как тьма подступает к горлу. — Что ты наделала?..

Она провела пальцем по моим губам, стирая след своей помады.

— Тише, Тоша. Тише, — проворковала она. — Она ушла. Видишь? Она тебя бросила. Не стала разбираться, не стала слушать. Значит, не любила.

— Нет... — я пытался сопротивляться, но веки налились свинцом.

— Спи, — приказала Вера. — Теперь только я. Я буду любить тебя за двоих.

Последнее, что я помнил перед тем, как провалиться в черную яму беспамятства, — это удаляющийся стук каблучков Лизы. Звук, который разбивал мою жизнь на мелкие осколки.

Я потерял ее. Я все разрушил.

Тьма сомкнулась.

Глава 4

Музыка в актовом зале гремела так, что вибрировал пол. Песня сменилась — вместо медляка заиграла какая-то бодрая попса, и толпа выпускников взревела, сливаясь в единый, дергающийся организм. Я стояла у стола с напитками, сжимая в руке два стаканчика с лимонадом. Пластик был липким, теплым и неприятным на ощупь.

Антона не было уже минут двадцать.

Сначала я думала, он просто вышел в туалет или покурить с парнями (хотя он не курил, но на выпускном всякое бывает). Но время шло, а его все не было.

Тревога, та самая, холодная и липкая, которую я гнала от себя весь вечер, снова зашевелилась в груди. Я поставила стаканчики на край стола, едва не опрокинув их, и начала пробираться сквозь толпу.

— Лизка, ты чего такая кислая? Танцуй! — кто-то из одноклассников, кажется, Сережа Петров, попытался схватить меня за руку. От него несло дешевым коньяком.

— Я Антона ищу, — я вырвала руку. — Ты его не видел?

Сережа пьяно хихикнул, подмигнув своему другу:

— Красильникова? Видел. Он с Верой Светлаковой вышел. Ворковали, как голубки. Кажется, ей плохело, а он ее, как рыцарь, поддерживал. Или наоборот... Кто их разберет, этих богатых.

Его слова царапнули меня, как наждачка по стеклу. С Верой. Опять.

— Куда они пошли? — спросила я, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— Да в коридор, куда ж еще. Там темно, романтика... — Сережа заржал, довольный своей шуткой.

Я не стала слушать дальше. Я бросилась к выходу, расталкивая танцующих локтями. Кто-то возмущенно вскрикнул, кто-то наступил мне на подол платья, но я даже не обернулась.

В коридоре было тихо и прохладно. После духоты зала этот воздух показался мне ледяным. Я остановилась, прислушиваясь. Тишина. Только басы музыки глухо ухали за дверями актового зала, как гигантское сердце.

Я пошла вперед, заглядывая в темные проемы кабинетов.

«Не накручивай себя, Лиза, — твердила я мысленно. — Ему просто стало плохо. Он устал с дороги. Вера помогла, она же друг. Она же лекарства достала».

Но память услужливо подсовывала другие картинки. Зимнее гадание. Хищная улыбка Веры. Ее рука на его запястье. «Суженый из зеркала всегда приходит за своим».

Я дошла до конца коридора. Кабинет литературы. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло сквозняком. Я увидела полоску лунного света, падающую на пол.

И услышала шорох. Тихий, интимный звук — шелест одежды, тяжелое дыхание.

Я замерла. Рука сама потянулась к дверной ручке, но пальцы онемели. Я не хотела это видеть. Я знала, что увижу, и молилась всем богам, чтобы ошибиться. Чтобы там был кто угодно — сторож, кошка, другая парочка.

Я сделала шаг и заглянула в щель.

Время остановилось. Мир, который я строила годами, наш маленький, уютный мир с планами на пединститут и общими мечтами, рухнул без звука. Рассыпался в пыль.

На первой парте сидел Антон. Мой Антон. Он не лежал в обмороке, ему не было плохо. Он сидел, обнимая Веру. Его руки — те самые руки, которые час назад гладили меня по спине, — теперь лежали на ее талии, на красном шелке ее платья.

Вера стояла между его ног, вплотную. Она прижималась к нему всем телом, запустив пальцы в его волосы.

И они целовались.

Это был не дружеский поцелуй. Не случайное касание. Это была страсть. Грязная, откровенная, животная страсть. Я видела, как Антон подался вперед, отвечая ей. Видела, как его голова откинулась назад, подставляя шею ее губам.

Меня словно ударили под дых. Воздух в легких закончился, и я не могла сделать вдох.

Они вместе. Все это время.

Слезы не потекли. Для слез было слишком больно. Внутри меня что-то выжгло, оставив только пепел и звенящую пустоту.

Значит, Вера не врала. Она купила его. Лекарствами, деньгами отца, своей красивой жизнью. А он... он продался. Мой честный, гордый Антон продался за дозу комфорта и красное платье.

В этот момент Антон открыл глаза.

Наши взгляды встретились.

Я увидела его лицо в лунном свете. Оно было странным — расфокусированным, пьяным. Но я не стала искать оправданий. Пьяный? Отлично. Значит, истина вылезла наружу. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке... и на губах.

— Лиза... — прохрипел он.

Его голос был слабым, жалким. Он попытался отстраниться от Веры, но она держала его крепко, по-хозяйски. Она тоже повернула голову и посмотрела на меня.

На ее лице не было ни стыда, ни испуга. Только торжество. Чистое, незамутненное торжество победительницы, которая наконец-то загнала добычу в угол. Она чуть улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке я прочитала все: «Я же говорила. Он мой».

Меня затошнило. Физически, до спазмов в желудке.

Я не стала кричать. Не стала бить посуду или выдирать ей волосы. Я была слишком гордой для этого. И слишком разбитой.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать рвотный позыв, и попятилась.

— Нет... — выдохнул Антон, пытаясь встать, но его ноги подогнулись, и он рухнул обратно на парту, как марионетка с перерезанными нитками.

Жалкое зрелище.

Я развернулась и побежала.

Прочь от этой комнаты. Прочь от этого запаха лжи и дешевых духов. Прочь от него.

Коридор казался бесконечным. Я бежала, не чувствуя ног. Мои каблуки стучали по паркету, как выстрелы. Где-то на повороте я подвернула ногу, острая боль пронзила лодыжку, но я даже не притормозила. Одна туфля слетела. Я скинула вторую на ходу, оставшись босиком.

Так было даже лучше. Холод пола немного остужал горящие ступни.

Я вылетела на школьное крыльцо, едва не сбив с ног дежурного учителя.

На улице бушевала гроза. Небо раскололось надвое, молния озарила двор мертвенно-белым светом. Ливень стоял стеной, смывая пыль, жару и остатки моего детства.

Я шагнула прямо в поток воды.

Ледяные струи ударили по плечам, по лицу, мгновенно промочив тонкий шифон платья. Прическа, над которой мама колдовала два часа, превратилась в мокрые сосульки. Тушь потекла черными ручьями по щекам.

Мне было плевать. Пусть смоет все. Пусть смоет его прикосновения, его взгляды, память о нем.

— Лиза! — раздался крик за спиной.

Из дверей выбежала Аня. Она, видимо, увидела, как я убегаю, и бросилась следом. Она держала над головой какой-то пакет, пытаясь укрыться от дождя.

— Лиза, ты куда?! Стой! Ты же простудишься!

Она догнала меня у ворот, схватила за мокрую руку.

— Что случилось? Почему ты босиком? Где Антон?

При имени Антона меня передернуло. Я вырвала руку.

— Нет больше Антона, — прохрипела я. Голос был чужим, сорванным. — Для меня — нет.

— Ты чего несешь? — Аня округлила глаза. — Вы поссорились?

— Они там... в кабинете, — я ткнула пальцем в сторону темных окон школы. — С Верой. Целуются.

Аня замерла, открыв рот. Вода стекала по ее лицу, смешиваясь с дождем.

— Не может быть... — прошептала она. — Антон же... он же тебя любит. Он же только о тебе говорил!

— Значит, врал, — отрезала я. — Или я была дурой. Все, Ань. Не ходи за мной. Оставь меня.

— Лиз, пойдем ко мне! Нельзя же так, в таком виде...

— Я домой, — я развернулась и пошла прочь, шлепая босыми ногами по лужам. Грязь чавкала между пальцами, острые камни резали кожу, но эта физическая боль была спасением. Она заглушала ту, другую, которая разрывала грудную клетку изнутри.

Я шла по улицам Заречья, не прячась. Редкие машины проезжали мимо, освещая меня фарами, как призрака. Наверное, я выглядела безумной — мокрая, босая, в праздничном платье, похожем на тряпку.

Дома было тихо. Окна темные. Мама, слава богу, спала. Она выпила валерьянку перед сном, переволновавшись за меня, и теперь не слышала, как я тихонько открыла дверь своим ключом.

Я проскользнула в свою комнату, оставляя мокрые следы на половицах. Закрыла дверь на щеколду. Прижалась к ней спиной и сползла на пол.

Вот и все. Сказка кончилась. Карета превратилась в тыкву, а принц оказался предателем.

Я сидела в темноте, дрожа от холода и шока. Зубы стучали так, что я боялась разбудить маму.

Надо было что-то делать. Нельзя просто сидеть и выть. Надо действовать.

Я встала, стянула с себя мокрое платье. Оно с противным чавканьем упало на пол. Я пнула его ногой в угол. Ненавижу этот цвет. Ненавижу этот день.

Я пошла в ванную, стараясь не шуметь. Включила горячую воду. Залезла под душ и начала тереть себя мочалкой. Жестко, до красноты, до царапин. Я хотела содрать с себя кожу, к которой прикасался Антон. Смыть его запах, его поцелуи, его ложь.

Я стояла под кипятком, пока кожа не стала пунцовой, а в ванной не сгустился пар.

Потом я вернулась в комнату. Зажгла настольную лампу.

Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там, в рамочке, стояла наша фотография. Мы с Антоном год назад, на 1 сентября. Счастливые, смешные. Он обнимает меня за плечи, а я щурюсь от солнца.

Я взяла рамку. Стекло холодело пальцы.

Я смотрела на его лицо. На эту улыбку, которой я верила больше, чем себе. На ямочку на щеке.

— Ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу тебя, Красильников.

Я вытащила фото из рамки. Медленно, с наслаждением, разорвала его пополам. Прямо по линии наших соприкасающихся плеч. Потом еще раз. И еще. Клочки бумаги полетели в мусорное ведро.

Я достала из-под кровати старый чемодан. Раскрыла его на полу.

Я не останусь здесь. Я не смогу ходить по этим улицам, видеть их вместе, ловить на себе жалостливые взгляды Ани и торжествующие — Веры. Я задохнусь здесь.

Я начала кидать в чемодан вещи. Джинсы, свитера, белье. Без разбора. Книги. Тетради.

В ящике стола лежал билет на автобус до областного центра. На 20 июля. Мы планировали ехать вместе, подавать документы.

Я взяла билет. Покрутила в руках.

Областной центр... Там Антон. Он тоже туда поедет. Мы можем встретиться в приемной комиссии, в общежитии, на улице.

— Нет, — сказала я вслух. — Слишком близко.

Я смяла билет и швырнула его вслед за фотографией.

Мне нужно дальше. Туда, где меня никто не знает. Туда, где можно потеряться и стать кем-то другим.

Взгляд упал на корешок книги на полке. «Театральный Петербург». Подарок тети.

Петербург. Огромный, холодный, каменный город. Город, где исполняются мечты или ломаются судьбы. Город, где можно надеть маску и никогда ее не снимать.

Я вспомнила зимнее гадание. Того незнакомца в зеркале. У него были грустные глаза и шарф, как у питерского поэта. Может, это был знак? Знак, что мое место не здесь, не в этой деревне с курицами и предателями, а там, на ветреных набережных?

Я решительно захлопнула чемодан.

Завтра же. Первым поездом.

Я стану актрисой. Я научусь играть счастье так, что никто не заметит, что внутри у меня выжженная пустыня. И когда-нибудь, через много лет, я вернусь сюда, богатая и знаменитая, и посмотрю в глаза Антону Красильникову. И он увидит, кого потерял.

А пока... пока я просто выживу. Назло ему. Назло Вере. Назло всему миру.

Глава 5

Рассвет я встретила сидя на полу. За окном серело небо, но солнце еще не показалось, словно тоже стеснялось освещать то, что осталось от моей жизни. Чемодан, старый, с потертыми кожаными уголками, стоял передо мной раскрытой пастью. Я тупо смотрела на стопку свитеров и не могла вспомнить, положила ли я носки.