Чужой муж из зеркала.

Дверь скрипнула. Я не обернулась. Я знала, что это мама. Она всегда просыпалась с первыми петухами, привычка сельской медсестры.

— Лиза? — ее голос был сонным, но в нем уже звенела тревога. — Ты чего вскочила ни свет ни заря? И чемодан... Ты что, уже собираешься? У вас же автобус в область только двадцатого...

Я подняла голову. Глаза жгло от бессонной ночи и высохших слез.

— Я уезжаю сегодня, мам.

Мама замерла в дверях, прижимая к груди старый пуховый платок.

— Как сегодня? Куда? . А Антон... Вы же вместе собирались.

При имени Антона меня передернуло, словно от удара током.

— Нет больше никакого «вместе», — сказала я сухо, удивляясь тому, каким чужим может быть собственный голос. — Мы расстались.

Мама охнула, прикрыв рот ладонью.

— Господи... Да как же так? Вы же... Вы же с пеленок. Поругались, поди? Ну, милые бранятся...

— Мам, не надо, — я встала, чувствуя, как затекли ноги. — Он изменил мне. С Верой. Я видела.

В комнате повисла тишина. Мама смотрела на меня, и я видела, как в ее глазах недоверие сменяется болью за меня. Она знала Антона как родного сына. Она верила ему.

— С Верой... — прошептала она. — Со Светлаковой? Ох, змея... Я знала, что она вокруг него вьется, но Антон... Я думала, у него голова на плечах есть.

— Нет у него головы, мам. И сердца нет.

Я подошла к шкафу, достала с верхней полки коробку из-под обуви. Там хранились «сокровища» — письма, открытки, сувениры. Все, что связывало меня с ним.

— Я еду в Питер, — сказала я, не глядя на маму. — В театральный поступать буду.

— В Питер?! — мама всплеснула руками. — Лиза, окстись! Какой Питер? ... И денег у нас кот наплакал. На билет до области и на месяц общаги отложено, а там... Там же цены столичные!

— Я поступлю на бюджет. И подработку найду. Полы мыть буду, официанткой устроюсь. Мне все равно. Главное — подальше отсюда.

Я открыла коробку. Сверху лежал плюшевый медведь с оторванным ухом — подарок на мое четырнадцатилетие. Антон тогда долго копил, а потом наш пес, Тузик, решил поиграть с игрушкой. Антон сам пришивал это ухо, неумело, крупными стежками.

Я хотела швырнуть медведя в мусорное ведро. Разорвать, как вчера фотографию. Но рука замерла. Пальцы сами погладили плюшевую шерсть.

— Не могу, — прошептала я. — Не могу выбросить.

Я захлопнула коробку и запихнула ее в самый дальний угол антресоли, за старые зимние одеяла.

— Пусть лежит. Пылится. Как и моя любовь.

Мама подошла ко мне, обняла. От нее пахло сном и теплом. Я уткнулась ей в плечо, но слез не было. Я выплакала их все вчера.

— Ну раз решила... — вздохнула мама, гладя меня по голове. — Раз решила — езжай. Нельзя тут оставаться, раз такое дело. Сердце изорвешь. Я сейчас... я сейчас денег достану. У меня на черный день отложены, там немного, но на первое время хватит. И пирогов напеку. В дорогу.

Она ушла на кухню, шмыгая носом. Я слышала, как она гремит кастрюлями, и знала, что она плачет. Мне было стыдно, что я бросаю их тут одних.Но оставаться было невыносимо. Каждый угол в этом доме, каждая улица в поселке напоминали о нем.

Я продолжила сборы. Книги. Томик стихов Есенина. Я открыла его. На форзаце размашистым почерком Антона было написано: «Лизе, моей музе. Читай и помни, что ты самая красивая».

Я с силой захлопнула книгу. Хлопок прозвучал как выстрел в утренней тишине. Книга полетела в чемодан, на самое дно.На шум вошел папа.Он ничего не говорил,он все слышал в соседней комнате.Папа подошел ко мне и просто обнял.

-Езжай дочка,и будь счастлива!

Я уткнулась ему в плечо и беззвучно заплакала..

Вдруг в дверь постучали.

Громко, настойчиво. Кулаком.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я знала этот стук.

— Лиза! — голос Антона, хриплый, сорванный, донесся с крыльца. — Лиза, открой! Я знаю, ты дома!

Меня затрясло. Я прижалась спиной к стене, сползая на корточки. Только не это. Я не готова. Я не хочу его видеть. Не хочу слушать его оправдания.

— Лиза! Пожалуйста! Нам надо поговорить!

Мама вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на меня в открытую дверь из коридора. Я замотала головой, прижимая палец к губам.

— Не открывай, — одними губами прошептала я. — Меня нет. Я умерла.

Папа сначала хотел выйти на крик, но я жестом остановила его.

Мама кивнула. Ее лицо стало суровым. Она подошла к двери, но не открыла замок.

— Уходи, Антон, — сказала она громко, через дверь.

— Тетя Валя! — Антон колотил в дверь. — Мне Лиза нужна! Это ошибка! Я все объясню!

— Какая ошибка? — голос мамы дрогнул от гнева. — Дочка вчера пришла босая, мокрая, лица на ней не было! Ошибка — это то, что ты с ней сделал. Уходи, пока я милицию не вызвала или кочергой не отходила. Ирод!

— Тетя Валя, пустите! Я люблю ее!

— Любил бы — не тискался бы с Веркой по углам! Все, Антон. Нет ее для тебя. Ушла она.

— Куда ушла?!

— В новую жизнь ушла. Подальше от твоей грязи.

За дверью наступила тишина. Я слышала тяжелое дыхание Антона. Мне казалось, я чувствую его тепло через дерево двери. Мне хотелось вскочить, распахнуть замок, ударить его по лицу, а потом обнять.

Но я сидела, сжавшись в комок, и кусала кулак, чтобы не завыть.

Послышались шаги. Он уходил. Медленно, шаркающей походкой старика.

— Прости... — донеслось тихое с улицы.

Я закрыла лицо руками. Это была точка. Жирная, черная точка в конце нашей истории.

Через час мы вышли из дома.

Мы шли огородами, по узким тропинкам между заборами, чтобы не встретить соседей. Чемодан был тяжелым, колесики вязли в сырой после дождя земле. Мама несла сумку с пирожками и банку соленых огурцов («В общаге пригодится, Лиза, не спорь»).

Утро было серым, промозглым. Туман стелился по земле, скрывая очертания домов. Собаки лениво брехали из будок.

— Лизка! — окликнул кто-то.

Я вздрогнула. На тропинке, у куста сирени, стояла Аня. Она была в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки, и в галошах на босу ногу. Видно было, что она бежала.

— Ты куда? С чемоданом? — Аня смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— В Питер, Ань, — сказала я, не останавливаясь. — Прости, мне пора. Поезд через сорок минут.

Аня бросилась ко мне, схватила за рукав.

— Стой! Ты с ума сошла? Какой Питер? А Антон? Он же с ума сходит! Он мне звонил в шесть утра, плакал! Говорит, ничего не помнит, говорит, Вера его опоила чем-то!

Меня передернуло. Опоила. Конечно. Удобная версия.

— Аня, — я высвободила руку. — Если ты мне друг — молчи. Не верь ему. Я видела своими глазами. Он целовал ее. Он хотел этого. А то, что он сейчас «не помнит» — это трусость.

— Лиз, ну не руби с плеча! — Аня заплакала. — Вы же такая пара...

— Были пара. Сплыли. Ань, послушай меня. — Я посмотрела ей в глаза. — Не говори ему, куда я уехала. Пожалуйста. Если он спросит — скажи, не знаешь. Скажи, в Москву, на Луну, куда угодно. Только не правду.

— Но...

— Пообещай! Или я тебя знать не хочу.

Аня всхлипнула и кивнула.

— Обещаю.

Я обняла ее быстро, сухо.

— Прощай, Анька. Будь счастлива. И не давай Вере себя использовать.

Я подхватила чемодан и пошла дальше, не оборачиваясь.

На станции было людно. Дачники с тележками, сонные командировочные. Пахло углем и мазутом — запахом разлуки.

Мы купили билет. Плацкарт, боковая полка у туалета. Все, что было.

— В Питер... — кассирша, тетка с начесом, покачала головой. — Далеко собралась, Ветлугина. Артисткой стать хочешь?

— Хочу, — ответила я.

Поезд подошел с грохотом и скрежетом. Зеленый дракон, который должен был унести меня в другой мир.

Мама заплакала. Она крестила меня дрожащей рукой, поправляла воротник моей куртки.

— Береги себя, доченька. Не голодай. Шапку носи. И пиши. Сразу телеграмму дай, как доберешься.

— Мам, ну не плачь. Я же не на войну. — Я сама едва сдерживала слезы. — Я буду писать. И звонить с почты буду.

— Деньги береги. Не доверяй никому. Городские — они ушлые.

Проводница, строгая женщина в форме, крикнула:

— Посадка заканчивается! Провожающие, отойдите от вагонов!

Я обняла маму в последний раз. Крепко, до хруста костей. Она пахла домом, тем, что я теряла.

— Я люблю тебя, мам. Прости, что бросаю.И берегите себя.

— Езжай, Лиза. Езжай и стань счастливой. За нас обеих.

Я запрыгнула на подножку. Проводница проверила билет, буркнула что-то. Я прошла в вагон, нашла свое место. Бросила чемодан под полку.

Поезд дернулся. Вагон лязгнул буферами. Платформа медленно поплыла назад.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Мама стояла на перроне, маленькая, одинокая фигурка, и махала платком.

И тут я увидела его.

Антон.

Он выбежал на перрон из здания вокзала. Растрепанный, рубашка наполовину расстегнута, лицо красное. Он бежал, расталкивая людей.

— Лиза! — я не слышала его голоса за стуком колес, но видела, как шевелятся его губы. — Лиза, стой!

Он бежал за моим вагоном. Он видел меня в окне. Его глаза были полны такого отчаяния, такой боли, что у меня перехватило дыхание.

Моя рука дернулась к стоп-крану. Красная ручка была так близко. Одно движение — и поезд встанет. Я могу выйти. Я могу выслушать его. Может, Аня права? Может, Вера и правда его опоила?

Но тут в памяти всплыла картинка из школьного кабинета. Его руки на ее талии. Его губы на ее шее. Торжествующая улыбка Веры.

Нет.

Я не могу это забыть. Я не могу с этим жить. Даже если он не виноват — грязь уже на нем. И на мне.

Я резко опустила плотную шторку окна.

Мир за стеклом исчез. Исчезла мама, исчез Антон, исчезло Заречье. Осталась только пыльная ткань с эмблемой РЖД.

Я села на полку, сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони.

Поезд набирал ход. Колеса отстукивали ритм: так-так, так-так. Прочь-прочь, прочь-прочь.

— Все, — сказала я вслух. В купе никого не было, только какой-то мужик храпел на верхней полке. — Я не сломаюсь.

Я достала из сумки зеркальце. Маленькое, карманное. Посмотрела на свое отражение. Красные глаза, размазанная тушь (я забыла ее смыть вчера), бледные губы.

— Ты станешь актрисой, Лиза Ветлугина, — сказала я своему отражению. — Ты научишься играть счастье так, что сама в него поверишь. Ты забудешь его имя. А когда вы встретитесь — а вы встретитесь, мир тесен — он увидит королеву, а не ту девочку, которой можно вытереть ноги.

Я убрала зеркало. Я ехала в Петербург. Город туманов, призраков и, как оказалось, моей судьбы. Но об этом я еще не знала. Я знала только одно: Антон Красильников остался на той платформе. В прошлом.

Глава 6(Антон)

(от лица Антона)

Пробуждение было похоже на всплытие со дна мутного, заросшего тиной пруда. Сначала вернулись запахи — меловой пыли, старого дерева и чьих-то приторно-сладких, удушливых духов. Потом накатила боль. Голова раскалывалась так, словно череп сжали в тиски и медленно, с садистским удовольствием закручивали винт. Во рту пересохло, язык прилип к небу, а на губах был отвратительный металлический привкус, от которого мутило.

Я попытался открыть глаза,но застонал и зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Тише, Тош. Не делай резких движений.

Голос донесся откуда-то сбоку. Мягкий, воркующий, но от него у меня почему-то побежали мурашки по спине.

Я с трудом повернул тяжелую, гудящую голову и снова приоткрыл один глаз.

Я лежал на старом кожаном диванчике в кабинете литературы. Тот самый класс, куда меня привела Вера.

Рядом, на учительском стуле, сидела Вера.

Она не спала. Она сидела прямо, положив ногу на ногу, и смотрела на меня. На ней все еще было то красное платье, но теперь оно казалось мне не шикарным, а кричащим, вульгарным. Ее макияж был безупречен, ни единой смазанной линии, словно она и не провела ночь в душном классе. На плечах у нее был накинут мой пиджак.

— Воды хочешь? — она протянула мне бутылку с минералкой.

Я сел, превозмогая головокружение. Жадно припал к горлышку. Вода была теплой, противной, но я пил, не в силах остановиться, пока бутылка не опустела наполовину.

Память возвращалась кусками, вспышками, как кадры испорченной кинопленки.

Шум бала. Улыбка Лизы. Шампанское, которое дала Вера. Странный вкус. Головокружение. Коридор, который изгибался, как змея. Этот класс...

Меня прошиб холодный пот.

— Что было? — мой голос был хриплым, чужим, словно я наглотался песка. — Я... я отключился?

Вера вздохнула, поправляя мой пиджак на своих плечах. Жест был собственническим, интимным.

— Ты перебрал, Антош. Шампанское на голодный желудок, плюс усталость с дороги. Тебя развезло мгновенно. Я привела тебя сюда, чтобы ты продышался. А ты...

Она замолчала, отводя взгляд. На ее щеках появился легкий румянец. Искусный, театральный румянец.

— Что я? — внутри все сжалось от дурного предчувствия.

— Ты был очень... настойчив, — она коснулась своих припухших губ кончиками пальцев с алым маникюром. — Мы целовались. Ты говорил, что любишь меня. Что Лиза — это ошибка, детская привычка. А я — настоящая. Огонь.

Ее слова падали в тишину тяжелыми камнями, разбивая мою реальность.

— Нет... — выдохнул я, мотая головой. Боль в висках усилилась. — Не может быть. Я люблю Лизу. Я не мог такого сказать. Это бред.

— Мог, — жестко отрезала Вера. Ее голос вдруг стал стальным. — И сказал. И не только сказал. Ты обнимал меня так, что у меня синяки останутся. Если бы ты не отключился в самый ответственный момент... не знаю, чем бы все закончилось.

В голове вспыхнула картинка. Яркая, четкая, словно выжженная клеймом на сетчатке.

Дверь. Полоска света из коридора. И силуэт в голубом платье.

Лиза.

Она стояла там. Она видела нас.

— Лиза... — я вскочил на ноги, не обращая внимания на то, что пол уходит из-под ног. — Она была здесь! Она видела!

Вера не стала отрицать. Она кивнула, глядя мне прямо в глаза с пугающим спокойствием.

— Видела. Зашла. Постояла и убежала.

— И ты молчала?! — я заорал, хватаясь за голову. — Почему ты меня не разбудила? Почему не остановила ее? Почему не сказала ей, что мне плохо?!

— А зачем? — Вера пожала плечами. — Чтобы она опять закатила сцену? Она увидела то, что есть, Антон. Мы с тобой — пара. Мы подходим друг другу. А она... она просто сбежала. Как трусиха.

Я смотрел на Веру и не узнавал ее. Где та добрая подруга, которая давала лекарства для отца? Где та смешливая девчонка? Передо мной сидела чужая, холодная женщина, которая рассуждала о моей жизни, как о разыгранной партии в шахматы. И я в этой партии был пешкой.

— Ты... — я задохнулся от гнева и внезапной догадки. — Ты все подстроила. Шампанское... Оно было странным. Горьким. Ты что-то подмешала?

Вера рассмеялась. Звонко, искренне, запрокинув голову.

— Ты параноик, Красильников. Скажи спасибо, что я тебя тут не бросила валяться. Я сидела с тобой всю ночь, охраняла твой сон, пока твоя ненаглядная Лиза дрыхла в своей теплой постельке.

Я не стал дослушивать. Меня мутило от ее голоса, от ее духов, от ее присутствия. Я схватил свой пиджак, сдернув его с ее плеч, и, шатаясь, рванул к двери.

— Стой! Куда ты?! — крикнула она мне в спину. В голосе прорезались истеричные нотки.

— К ней! Я должен ей все объяснить!

— Поздно! — крик Веры догнал меня в коридоре, ударил в спину, как нож. — Она тебя ненавидит!

Я вылетел из школы.

Улицы Заречья были пустынны. Ветер гонял по асфальту мусор — обрывки лент, пустые бутылки, конфетти. Праздник кончился. Осталось только похмелье.

Я бежал, не чувствуя ног. Рубашка, расстегнутая на груди, хлопала на ветру. Я, наверное, выглядел как сумасшедший, но мне было плевать.

Главное — успеть. Главное — увидеть ее глаза. Упасть на колени. Вымолить прощение. Я скажу ей, что был одурманен. Что Вера лжет. Лиза поверит. Она должна поверить. Мы же любим друг друга.

Я добежал до дома Ветлугиных за десять минут, срезая углы через дворы. Легкие горели огнем.

Дом стоял тихий, сонный. Окна зашторены.

Я взлетел на крыльцо и заколотил кулаком в дверь.

— Лиза! Открой! Это я!

Тишина. Потом за дверью послышались шаркающие шаги.

— Кто там? — голос тети Вали, мамы Лизы, звучал глухо и настороженно.

— Тетя Валя, это Антон! Откройте, пожалуйста! Мне Лиза нужна!

Замок не щелкнул. Шаги затихли у самой двери.

— Уходи, Антон, — сказала она. В ее голосе не было привычного тепла, только усталость и ледяное отчуждение.

— Тетя Валя! — я прижался лбом к косяку. — Я все объясню! Это ошибка! Я не виноват!

— Какая ошибка? — в голосе матери звенели слезы. — Дочка вчера пришла босая, мокрая, лица на ней не было... Всю ночь проплакала. Уходи, пока я милицию не вызвала. Ирод!

— Тетя Валя, пустите! Я люблю ее! Позовите Лизу, пусть она сама скажет!

— Не выйдет она. Нет ее для тебя больше. Ушла она.

— Куда ушла? — я похолодел.

— В новую жизнь ушла. Подальше от твоей грязи. Все, Антон. Уходи.

Я слышал, как она отходит от двери.

— Лиза! — заорал я в отчаянии, надеясь, что она услышит меня через стены, через свою обиду. — Лиза, я люблю тебя! Это Вера... она меня опоила! Я ничего не помню!

Тишина. Дом молчал. Шторы на окнах даже не шелохнулись.

Я постоял еще несколько минут, чувствуя, как отчаяние сжимает горло ледяной рукой. Они не откроют. Не сейчас. Лиза обижена, мама защищает дочь. Мне нужно дать им время. Пусть остынут.

Я медленно спустился с крыльца. Ноги были ватными. Я не мог идти домой — там мама будет задавать вопросы, а я не готов отвечать. Мне нужно было место, где я мог бы собрать себя по кускам.

Ноги сами принесли меня к реке. К нашему месту под старой ивой.

Здесь все было так же, как вчера. Только учебников не было. И Лизы не было.

Я сел на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу. Закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Лизы в дверном проеме класса. Ее ужас. Ее боль.

— Дурак, — прошептал я. — Какой же я дурак.

Я просидел там долго. Может, час. Может, два. Солнце уже встало и начинало пробивать верхушки деревьев, но меня бил озноб. Я прокручивал в голове события вчерашнего вечера, пытаясь найти момент, когда все пошло не так. Шампанское. Чертово шампанское. Вера знала, что делает.

Злость начала закипать во мне. Холодная, яростная злость. Я разберусь с Верой. Но сначала — Лиза. Я не сдамся. Я буду сидеть под ее дверью хоть сутки, хоть неделю. Я докажу ей.

Я встал, отряхнул брюки. Голова все еще кружилась, но теперь у меня была цель.

Я снова побежал к дому Ветлугиных.

На часах было 6:40. Поселок просыпался. Где-то кукарекали петухи, слышался стук ведер.

Я влетел во двор Лизиного дома.

— Лиза! Тетя Валя! Я не уйду!

Но в этот раз дом встретил меня другой тишиной. Мертвой. Пугающей.

Окна были темными, безжизненными. Я взбежал на крыльцо, дернул ручку. Дверь не поддалась.

На дужке висел тяжелый амбарный замок.

Я замер. Замок? Но тетя Валя была дома час назад...

Я обежал дом вокруг. Заглянул в окно Лизиной комнаты, прижавшись лицом к стеклу. Сквозь щель в шторах я увидел кровать. Она была пуста. Матрас свернут, белья нет. На столе — чистота, ни одной рамки с фото, ни одной книги.

Комната выглядела так, словно в ней никто не жил.

Меня прошиб пот. Это было не просто «мы ушли в магазин». Это было бегство.

— Эй, парень! Чего ломишься?

Я вздрогнул и обернулся. За соседним забором стояла бабка Петровна, опираясь на тяпку. Она смотрела на меня с любопытством.

— Петровна! — крикнул я, подбегая к штакетнику. — Где они?! Замок висит!

— Так ушли они, — прошамкала старуха, поправляя платок. — Еще полчаса назад, а то и больше. Валька с сумками, а Лизка — с чемоданом здоровым. Огородами пошли, чтоб не видел никто.

— С чемоданом? — земля ушла у меня из-под ног. — Куда?

— Да кто ж их знает. На станцию, поди. К поезду торопились. Больше некуда с чемоданами в такую рань.

Я глянул на часы. 6:45.

Первый поезд на город — в 7:00.

«В новую жизнь ушла», — сказала тетя Валя. Я думал, это метафора. А это был план.

— Спасибо! — крикнул я, уже срываясь с места.

Вокзал был на другом конце поселка. Три километра. У меня было пятнадцать минут.

Я бежал так, как не бегал никогда. Легкие горели, сердце билось о ребра, как птица в клетке. Я не чувствовал усталости, не чувствовал боли в мышцах. Только дикий, животный страх.

Если она сядет в этот поезд — я потеряю ее.

Я срезал путь через пустырь, перепрыгивая через канавы, путаясь в высокой траве. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины.

Впереди показалось здание вокзала. Серое, приземистое.

И гудок. Длинный, протяжный гудок тепловоза.

— Нет! — выдохнул я. — Нет, нет, нет!

Я вылетел на перрон.

Поезд уже тронулся. Зеленые вагоны лязгнули буферами и медленно поползли вдоль платформы. Колеса начали отстукивать свой ритм: так-так, так-так.

Я побежал за поездом.

— Лиза! — заорал я, срывая голос. — Стой! Лиза!

Я всматривался в окна проплывающих вагонов. Сонные лица пассажиров, занавески, кружки с чаем. Где она?

Последний вагон.

В окне мелькнуло знакомое лицо. Бледное, с огромными глазами. Лиза. Она сидела у окна, прижав ладонь к стеклу.

Она видела меня. Я знал, что она видит.

— Лиза! Не уезжай! — я бежал из последних сил, протягивая руку к вагону, словно мог его удержать. — Я люблю тебя!

На мгновение мне показалось, что она дернулась, хотела встать. В ее глазах была такая боль, что я почти физически ощутил ее.

Но потом ее лицо изменилось. Оно стало жестким, решительным.

Белая рука схватила плотную серую шторку. Рванула вниз.

Резко. Окончательно.

Окно закрылось. Лиза исчезла. Осталась только пыльная ткань с эмблемой РЖД.

Поезд набирал ход. Последний вагон проплыл мимо, обдав меня ветром и запахом гари. Красные огни хвостовых фонарей удалялись, превращаясь в точки.

Я остановился. Грудь разрывало так, что я не мог вздохнуть. Я упал на колени прямо на грязный асфальт перрона, раздирая брюки.

Опоздал.

Я сидел на коленях, глядя вслед уходящему поезду, и по моим щекам текли слезы. Я не стыдился их. Мне было все равно. Моя жизнь уезжала в этом поезде.

Кто-то тронул меня за плечо.

Я поднял голову. Рядом стояла Аня. Подруга Лизы. Она была в домашнем халате и галошах, лицо заплаканное.

— Аня... — я схватил ее за руку, пачкая ее рукав пылью. — Куда она поехала? Скажи! Я поеду следующим поездом! Я найду ее!

Аня всхлипнула, отводя взгляд.

— Не надо, Антон.

— Скажи! — я тряхнул ее. — Ты знаешь! Вы же подруги! Куда она взяла билет?

Аня посмотрела на меня. В ее глазах была жалость, смешанная с упреком.

— Она просила не говорить. Она взяла с меня слово.

— Плевать на слово! Это моя жизнь! Это Вера все подстроила, ты же знаешь Веру! Я не изменял ей, Аня!

— Знаю, — тихо сказала Аня. — Может быть. Но Лиза видела то, что видела. Ты разбил ей сердце, Антон. Она сказала... она сказала, что ненавидит тебя.

Эти слова ударили сильнее, чем пощечина. Ненавидит.

Я медленно разжал пальцы.

— Куда она поехала, Аня? — спросил я мертвым голосом. — Просто скажи. Я не поеду за ней, если она не хочет. Я просто... должен знать.

Аня помедлила. Я видел, как она борется с собой.

— В Москву, — соврала она, глядя мне в переносицу. — Или в Саратов... к тетке. Я не запомнила. Она сама не знала. Просто купила билет на первый попавшийся и уехала.

Она врала. Я чувствовал это кожей. Но я не стал давить. Если Лиза хочет спрятаться от меня так сильно, что заставляет подруг врать... значит, все кончено.

— Спасибо, — я поднялся с колен. Ноги дрожали. — Иди домой, Аня.

Я побрел прочь с вокзала. Я не пошел домой. Я бродил по улицам до вечера, пока не стемнело.

Вечером я вернулся. Мама сидела на кухне, переживала за отца.

Я зашел в свою комнату. Сел на кровать. Достал из кармана бархатную коробочку с кулоном. Серебряный голубь. Символ верности. Какая злая ирония.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стояла Вера.

Она переоделась, умылась. Выглядела свежей, собранной. В руках у нее была сумка с продуктами.

— Привет, — сказала она спокойно, ставя пакет на стол. — Я тут поесть принесла. Твоей маме не до готовки сейчас.

Я смотрел на нее. Странно, но гнева не было. Гнев выгорел, оставив после себя только пепел и холодную пустоту. Я смотрел на нее как на стихийное бедствие. Как на ураган, который разрушил мой дом. Нельзя злиться на ураган.

— Зачем ты пришла? — спросил я безжизненным голосом.

— Помочь, — она села напротив, положив руки на стол. — Антош, я знаю, тебе больно. Но жизнь продолжается. Отец в больнице, ему нужны лекарства, уход. Ты сейчас единственный мужчина в семье. Ты не можешь раскисать.