Чужой муж из зеркала.

Родители расспрашивали меня про театр, про роли, про город. Я рассказывала, стараясь выбирать самые яркие и безобидные истории. Про съемки в сериале, про смешные случаи на репетициях. Я играла роль успешной дочери, у которой все отлично.

Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Мы все трое знали, о ком мы молчим. Его имя не звучало, но оно присутствовало незримым призраком за этим столом.

Мама подкладывала мне курицу.

— Кушай, дочка. Совсем исхудала там на своих харчах. Кожа да кости.

— Мам, это называется стройность. Камера полнит.

— Ох уж эти камеры... — вздохнула мама. — А у нас тут новости невеселые. Красильников-старший, Сергей Петрович, помер месяц назад.

Я замерла с вилкой в руке. Кусок курицы встал поперек горла.

— Умер?

— Да. Инфаркт. Ночью прихватило, и все. Даже скорая не успела. Похоронили. Народу было много, уважали его.

Я опустила глаза в тарелку. Сергей Петрович был хорошим мужиком. Строгим, но справедливым. Я помнила, как он учил Антона кататься на велосипеде, как угощал нас яблоками.

— Антоша с матерью одни остались, — продолжила мама, понизив голос. — Тяжело им. Мать его совсем плохая стала от горя, из дома не выходит. А Антон...

Папа кашлянул, выразительно глядя на маму.

— Валя, хватит. Дай девке поесть спокойно.

— А что я такого сказала? — встрепенулась мама. — Я ж не сватаю. Просто говорю, как есть. Сосед все-таки.

— Жаль, — сказала я ровным голосом, не поднимая глаз. — Соболезную.

Внутри что-то шевельнулось. Жалость? Сочувствие? Нет, я не имела права на эти чувства. Антон был для меня чужим. Мужем Веры (я была уверена, что они поженились). Предателем. Его горе меня не касалось.

После обеда я пошла разбирать вещи в своей комнате. Она осталась такой же, как в день моего отъезда. Только пустота на полках и в шкафах напоминала о том, что хозяйка здесь больше не живет.

Мне стало душно. Стены давили. Воспоминания лезли из каждого угла. Вот здесь мы сидели с Антоном и готовились к контрольной. Вот здесь он впервые поцеловал меня в щеку.

Я не могла здесь находиться. Мне нужно было на воздух.

Я достала телефон и набрала Аню.

— Лизка! — ее голос в трубке звенел от радости. — Ты приехала? Правда?

— Приехала. Ты дома? Можно зайти?

— Конечно! Беги скорее! Я пирог с вишней испекла!

Я переоделась. Сменила тренч на легкий кардиган, но осталась в брюках и ботильонах. Я не собиралась мимикрировать под местную. Я хотела сохранить дистанцию.

Я шла по улицам Заречья, чувствуя на себе взгляды. Люди оборачивались. Кто-то здоровался, кто-то просто пялился. Я шла с прямой спиной, глядя поверх голов. «Я здесь проездом. Я туристка».

Дом Ани и Ивана был добротным, крепким. Во дворе стоял трактор, бегали куры. На веревке сушились детские ползунки.

Аня выбежала на крыльцо, вытирая руки о полотенце. Она раздалась в ширь, стала такой уютной, домашней матроной.

— Лиза!

Мы обнялись.

— Какая ты... — Аня отступила на шаг, разглядывая меня. — Шикарная. Прямо модель. А я вот... все в пеленках.

— Ты прекрасно выглядишь, Ань. Счастливая.

В доме пахло сдобой и детским молоком. По полу ползал карапуз лет трех, чумазый и довольный.

— Никитка, поздоровайся с тетей Лизой! — скомандовала Аня.

Малыш посмотрел на меня исподлобья и спрятался за материнскую юбку.

Мы сели пить чай на кухне.

— Ну, рассказывай! — Аня подперла щеку рукой. — Как там Питер? Женихов, поди, тьма?

— Работа, Ань. Сплошная работа. Театр, съемки, пробы. На женихов времени нет.

— Да ладно тебе! Такая красавица и одна? Не верю.

— Ну... есть один, — я решила немного приукрасить, чтобы закрыть тему. — Клим. Актер. Известный. Мы... общаемся.

— Ух ты! — глаза Ани загорелись. — Как в кино! А я вот... Ваня, дети, огород. Скучно, наверное, тебе с нами.

— Нет, что ты. У тебя настоящая жизнь.

Аня помолчала, помешивая ложечкой чай. Потом подняла на меня глаза. В них была какая-то странная смесь жалости и решимости.

— Лиз... Ты про Антона знаешь?

Я напряглась.

— Знаю. Отец умер.

— Да не про это. Про него самого.

— А что мне про него знать? — я отпила чай, стараясь держать лицо. — Он счастлив с Верой. Совет да любовь.

Аня покачала головой.

— Нет, Лиз. Он не с Верой.

Я поперхнулась.

— Как не с Верой?

— А вот так. Не женился он на ней. Пять лет прошло, а он все один. Вера вокруг него ужом вьется, и в администрацию устроилась, и к матери его ходит, помогает. Все село думает, что они пара. А он... он как монах живет. Отшивает ее.

У меня внутри что-то екнуло. Не женился? Но почему? Ведь они были вместе в том классе. Ведь он выбрал ее.

— Мне все равно, — сказала я холодно. — Это его проблемы. Может, ему нравится так жить. Или Вера его не устраивает.

— Нет, Лиз, — Аня посмотрела мне прямо в душу. — Он тебя ждет.

Я рассмеялась. Нервно, громко.

— Меня? Ань, ты в своем уме? Я уехала пять лет назад. Я его бросила.

— Он не верит, что ты его разлюбила. Он каждый вечер ходит к реке. К вашему месту под ивой. Сидит там часами, курит и смотрит на воду. Ваня его часто видит, когда с рыбалки идет. Говорит, страшный он стал, черный весь. Тоска его ест.

Я поставила чашку на стол. Рука дрожала, и фарфор звякнул о блюдце.

— Хватит, Аня. Я не хочу об этом слышать. У меня другая жизнь. У меня Клим. А Антон... Антон — это прошлое. Ошибка молодости.

Аня вздохнула, но спорить не стала.

— Как знаешь, Лиз. Тебе виднее. Просто... жалко его. Хороший он мужик. Не предатель он. Я нутром чую.

Я быстро перевела тему на детей, на огород, на питерские погоды. Но разговор не клеился. Слова Ани засели в голове занозой. «Он тебя ждет».

Я ушла от Ани, когда солнце уже садилось. Небо окрасилось в багровые тона, обещая ветреный день завтра.

Мне нужно было домой. Мама ждала к ужину.

Но ноги сами свернули с главной улицы. Я не контролировала их. Я шла по знакомой тропинке, заросшей лопухами и крапивой.

«Зачем ты это делаешь, Лиза? — спрашивал меня внутренний голос. — Ты же все решила. Ты приехала поставить точку».

«Вот именно, — отвечала я сама себе. — Я поставлю точку. Я увижу его. Убежусь, что он мне безразличен. Что он обычный сельский учитель, неудачник, живущий с мамой. И тогда я со спокойной душой уеду к Климу».

Я вышла на берег реки.

Ива, наша ива, разрослась еще больше. Ее ветви почти касались черной воды.

Под деревом, на старой коряге, сидел мужчина.

Я узнала его спину мгновенно. Широкие плечи, сутулость, которой раньше не было. Он был в простой рубашке и джинсах.

Он сидел неподвижно, глядя на закат. В руке дымилась сигарета.

Антон.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, что отдавало в горле.

Я хотела развернуться и уйти. Тихо, незаметно. Я увидела то, что хотела. Он жив, он здесь. Все.

Но я не могла сдвинуться с места. Какая-то неведомая сила тянула меня к нему. Словно невидимая нить, которая связывала нас все эти годы, натянулась до предела и теперь сокращалась, притягивая нас друг к другу.

Под моей ногой хрустнула сухая ветка. Звук прозвучал как выстрел в тишине вечера.

Антон вздрогнул. Его плечи напряглись.

Он медленно, очень медленно повернул голову.

Наши взгляды встретились.

И я поняла, что пропала.

Глава10(Антон)

(от лица Антона)

Глава 10

Закат догорал, окрашивая реку в цвет венозной крови. Я сидел на старой коряге, которую мы когда-то называли «троном водяного», и курил. Дым был горьким, он драл горло, но это была привычная горечь. Такая же, как та, что жила у меня внутри последние пять лет.

Я приходил сюда каждый вечер. Это стало ритуалом, молитвой без слов. Я смотрел на темную воду, слушал шелест ивы и разговаривал с призраком. С той Лизой, которую я потерял.

Сегодня все было иначе. Воздух был наэлектризован, тяжел, как перед грозой. Где-то в поселке уже зажглись окна, но здесь, у реки, царил полумрак.

Хрустнула ветка.

Звук был резким, чужеродным в этой тишине. Я вздрогнул. Обычно сюда никто не ходил. Рыбаки сидели дальше, у моста, а молодежь предпочитала лавочки в центре.

Я медленно повернул голову, ожидая увидеть бродячую собаку или вездесущего мальчишку.

Сигарета выпала из моих пальцев, прожегши дырку в джинсах, но я этого не заметил.

В пяти метрах от меня стояла женщина.

Высокая, стройная, в светлом плаще, который в сумерках казался белым саваном. На ногах — дорогие ботильоны на каблуке, которые утопали в прибрежной грязи.

Я моргнул, думая, что это игра воображения, морок уставшего мозга. Но она не исчезла. Она стояла неподвижно, глядя на меня.

Лиза.

Но не моя Лиза. Не та девочка в ситцевом платье с веснушками на носу. Это была незнакомка. Чужая, холодная, пугающе красивая. Ее волосы были острижены в модное каре, лицо бледное, черты заострились.

Я поднялся, чувствуя, как деревенеют ноги.

— Лиза? — мой голос прозвучал хрипло, как карканье вороны.

Она молчала секунду, разглядывая меня. Я вдруг остро почувствовал свою небритость, свою простую клетчатую рубашку, свои мозолистые руки. Я был деревенским учителем, а она... она была с другой планеты.

— Привет, Антон, — сказала она. Голос стал ниже, глубже. В нем не было прежней звонкости, только металл.

— Привет... — я сделал шаг к ней, но она отступила, выставив невидимый барьер.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные метром пустоты и пятью годами молчания.

— Зачем ты пришла? — спросил я. Вопрос вырвался сам собой, глупый, ненужный.

— Хотела посмотреть, — она усмехнулась, и эта усмешка была кривой, злой. — Аня сказала, ты тут сидишь. Страдаешь.

— Аня много болтает.

— Возможно. — Она скрестила руки на груди, словно защищаясь от меня. — Ну, как поживает образцовый семьянин? Где Вера? Почему ты здесь один, а не с любимой женой?

Ее слова были пропитаны ядом. Она била наотмашь.

— Нет никакой жены, — сказал я тихо, глядя ей в глаза. — И Веры нет. Я один. Всегда был один, с тех пор как ты уехала.

Лиза фыркнула.

— Не ври мне, Красильников. Я не та дурочка, которой можно вешать лапшу на уши. Я видела вас. Тогда, в классе. Я видела, как ты ее целовал. Как ты держал ее.

— Ты видела то, что хотела видеть, — я шагнул ближе, игнорируя ее попытку отступить. — Или то, что тебе показали.

— Я видела правду! — ее голос сорвался на крик. Маска холодной леди треснула. — Ты предал меня! Ты продался ей за лекарства для отца, за красивую жизнь!

— Я никогда тебя не предавал! — заорал я в ответ. Во мне прорвало плотину. Пять лет я носил это в себе, пять лет я разговаривал с тишиной. Теперь я мог выплеснуть это ей в лицо. — Я любил тебя! Я бежал за твоим поездом, как проклятый, а ты закрыла шторку! Ты даже не дала мне шанса объясниться!

— А что тут объяснять?! — Лиза тряхнула головой, и ее идеальная укладка рассыпалась. — Ты был пьян! Ты хотел ее!

— Я был одурманен! — я схватил ее за плечи. Ткань ее плаща была дорогой, гладкой, холодной. — Я не пил, Лиза! Вера дала мне шампанское. Один стаканчик. И меня вырубило. Я не понимал, кто передо мной. Мне казалось, это ты! Я шептал твое имя, а не ее!

Лиза замерла в моих руках. Ее глаза расширились, в них плескался страх и недоверие.

— Ты врешь... — прошептала она, но уже не так уверенно. — Это удобно — свалить все на «одурманили». Мужская классика.

— Посмотри на меня, — я встряхнул ее. — Посмотри! Я похож на того, кто врет? Я пять лет живу в аду. Я не женился на Вере, хотя она умоляла. Я каждый день прихожу сюда и думаю о тебе. Если бы я хотел Веру, я был бы с ней. Но я здесь. Один.

Она смотрела. Жадно, внимательно вглядывалась в мое лицо, ища следы лжи. Я видел, как в ее глазах лед сменяется болью. Той самой, застарелой болью, которую не вылечили ни Питер, ни сцена, ни время.

— Ты поседел... — вдруг сказала она, коснувшись моего виска. Ее пальцы были ледяными.

— А ты стала красивой. Пугающе красивой.

Она опустила руки, и ее плечи поникли. Вся воинственность ушла, оставив уставшую женщину.

— Я так тебя ненавидела, Антон, — прошептала она, и по ее щеке покатилась слеза, оставляя черную дорожку туши. — Я хотела тебя уничтожить. Стереть. Я училась быть жестокой, чтобы больше никто не мог сделать мне больно. А сейчас... я смотрю на тебя и не знаю, кто я.

— Ты Лиза, — я осторожно стер слезу большим пальцем. — Моя Лиза.

— Нет, — она мотнула головой. — Той Лизы больше нет. Она умерла на вокзале. Я теперь другая. У меня есть Клим.

Это имя резануло меня по сердцу.

— Клим? Кто это?

— Актер. Известный. Мы... вместе.

— Ты любишь его? — спросил я прямо.

Она отвела взгляд.

— Он хороший. Он заботится обо мне. Он предлагает мне роль.

— Я не спрашиваю, хороший он или нет. Я спрашиваю: ты его любишь? Так, как любила меня?

Она молчала. Ветер усилился, трепля полы ее плаща. С реки потянуло сыростью.

— Я не знаю, что такое любовь, Антон, — наконец сказала она. — Любовь — это боль. А с Климом мне спокойно. Безопасно.

— Безопасно — это для трусов, — сказал я жестко. — А мы с тобой не трусы. Мы выжили.

Я полез в карман джинсов. Пальцы нащупали холодный металл. Это был кулон.Я сегодня инстинктивно положил его в карман. Он был для меня как талисман. Как проклятие.

Я достал его... Серебряный голубь на спутанной цепочке. Он потускнел, но все еще был узнаваем.

— Что это? — спросила она.

— Я купил его на выпускной. Хотел подарить тебе на рассвете. Это голубь. Символ верности.

Лиза смотрела на почерневшее серебро, и ее губы дрожали.

— Ты хранил его? Пять лет?

— Я хранил не только его. Я хранил нас. В своей памяти. Даже когда думал, что ты меня ненавидишь.

Она протянула руку и коснулась крыла птицы.

— Господи, Антон...

— Я клянусь тебе, Лиза. Клянусь памятью отца, который умер месяц назад. Я не предавал тебя. Меня подставили. И я заплатил за это пятью годами одиночества. Но я не жалею. Потому что я ждал этого момента.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было холода. Там были слезы, там была та самая Лиза, которая когда-то сидела со мной под этой ивой.

— Я верю тебе, — выдохнула она едва слышно.

Эти слова были как освобождение. Как глоток воздуха после пятилетней задержки дыхания.

Небо над нами раскололось. Первые тяжелые капли дождя упали на пыльную землю, на ее дорогой плащ, на мои руки.

— Дождь... — прошептала она, поднимая лицо к небу. — Как тогда.

— Только тогда ты убегала, — сказал я. — А сейчас?

Она посмотрела на меня. Дождь смывал с нее маску столичной штучки, смывал косметику, делая ее настоящей.

— А сейчас я не хочу бежать.

Я шагнул к ней. Вплотную. Я чувствовал ее запах — дорогие духи смешались с запахом мокрой земли и ее кожи.

Я снял с себя джинсовую куртку и накинул ей на плечи. Она была в одной тонкой кофточке под расстегнутым плащом.

— Замерзнешь, — сказал я.

Она вцепилась в лацканы моей куртки, притягивая меня к себе.

— Согрей меня, — попросила она.

Я обнял ее. Крепко, до хруста в ребрах. Я хотел вдавить ее в себя, растворить, чтобы больше никогда не терять. Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал, как ее плечи вздрагивают от рыданий.

— Тише, маленькая. Тише. Я здесь.

Мы стояли под дождем, два мокрых, изломанных человека, которые нашли друг друга на пепелище.

— Пойдем, — сказал я, когда дождь превратился в ливень. — Пойдем ко мне. Мама уехала к сестре на ночь. Дом пустой.

Она подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез и дождя, но глаза сияли.

— Пойдем.

Мы шли по темным улицам, держась за руки. Как подростки. Как беглецы.

Я не думал о Вере. Я не думал о Климе. Я не думал о будущем.

Я знал только одно: сегодня ночью я не отпущу ее руку. Даже если утром мир рухнет снова.

Мы вошли в мой дом. Здесь пахло старым деревом и тоской, но когда Лиза переступила порог, запах изменился. Пахнуло жизнью.

Я не включил свет. В полумраке прихожей я помог ей снять мокрый плащ. Моя куртка упала на пол.

Мы остались стоять друг напротив друга.

— Антон... — начала она, но я не дал ей договорить.

Я накрыл ее губы своими.

Это был не тот робкий школьный поцелуй. Это был поцелуй голодного зверя. В нем было все: боль разлуки, жажда, гнев на судьбу и бесконечная, всепоглощающая нежность.

Она ответила. Ее руки обвили мою шею, пальцы зарылись в мои мокрые волосы. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как она дрожит. Не от холода. От желания.

— Я скучала, — прошептала она мне в губы. — Господи, как я скучала по тебе.

— Я люблю тебя, — ответил я. — Всегда любил.

Я подхватил ее на руки. Она оказалась удивительно легкой, невесомой. Я понес ее в свою комнату, туда, где на столе в ящике пять лет лежало черное серебро нашей любви.

Сегодня серебро станет золотом. Сегодня мы перепишем историю.

Дверь спальни закрылась за нами, отсекая весь остальной мир. Остались только мы. Двое в темноте, под шум дождя, смывающего прошлое.

Глава 11(Антон)

(от лица Антона)

В комнате пахло дождем и нами. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках, расчерчивая пол полосой бледного серебра. В этом полумраке Лиза казалась фарфоровой статуэткой, хрупкой и драгоценной, которую я боялся разбить.

Я опустил ее на кровать. Старая пружинная сетка скрипнула под нашим весом, и этот звук, такой домашний, такой знакомый, словно вернул нас в то время, когда мы были просто Антоном и Лизой. Без Питера, без Веры, без пяти лет молчания.

Я навис над ней, опираясь на локти, и смотрел в ее лицо. Ее глаза, огромные в темноте, блестели влажным блеском. Она провела ладонью по моей щеке, касаясь пальцами трехдневной щетины.

— Ты настоящий, — прошептала она. — Я боялась, что это сон.

— Я здесь, — я перехватил ее руку и поцеловал запястье, там, где билась жилка. — Я всегда был здесь.

Я медленно расстегнул пуговицы на ее мокрой блузке. Ткань липла к телу, холодила кожу. Лиза дрожала. Я стянул с нее одежду, слой за слоем, обнажая то, что так долго было скрыто от меня.

Она изменилась. Стала тоньше, изящнее. Исчезла та девичья округлость, появилась взрослая, острая красота. Но когда я провел ладонью по ее бедру, мои пальцы нащупали маленький шрамик на коленке — память о том, как она упала с тарзанки в девятом классе. Этот шрам был моим маяком. Он говорил мне: это все еще она. Моя Лиза.

Я наклонился и поцеловал этот шрам. Лиза судорожно вздохнула, ее пальцы зарылись в мои волосы.

— Антон...

В этом стоне было столько тоски, столько накопленного за годы голода, что у меня сорвало крышу. Я целовал ее плечи, ключицы, ямку на шее, чувствуя, как под моей кожей закипает кровь.

Это было не просто физическое желание. Это было возвращение домой. Каждое прикосновение стирало боль прошлых лет, выжигало обиды, заполняло пустоту.

Я снял с себя одежду, чувствуя себя неловким и грубым рядом с ее совершенством. Но Лиза потянула меня к себе, обхватив ногами за талию.

— Иди ко мне, — выдохнула она мне в губы. — Я хочу тебя. Сейчас.

И мир перестал существовать. Остались только мы двое в темноте старого дома, под шум дождя за окном.

(от лица Лизы)

Его кожа была горячей, как печка. После холода питерских ветров этот жар был ошеломляющим. Антон был земным, настоящим. От него пахло мужчиной, табаком и грозой.

Я забыла, как дышать. Я забыла свое имя. Я забыла все роли, которые учила. Здесь не надо было играть. Здесь можно было быть слабой, уязвимой, открытой.

Антон смотрел на меня как на богиню,боясь пошевелиться. В его взгляде было столько любви, что мне стало страшно. Я не заслужила этой любви. Я убежала, я предала нашу память...

— Прости меня, — прошептала я, когда волна удовольствия начала накрывать меня с головой. — Прости, что не верила.

— Замолчи, — он накрыл мой рот поцелуем, жестким, требовательным. — Ты моя. Только моя.

И я сдалась. Я растворилась в нем, в этом ритме, в этом скрипе кровати, в этом запахе. Я цеплялась за его плечи, оставляя следы ногтей, я кусала губы, чтобы не кричать на весь дом.

Это было как очищение огнем. Все, что было «до», сгорело. Осталось только «сейчас».

Когда мы затихли, переплетясь телами, я уткнулась лицом в его грудь. Я слышала, как бешено колотится его сердце. Оно билось в унисон с моим.

По моей щеке скатилась слеза. Антон почувствовал влагу, приподнял мою голову.

— Ты плачешь? — в его голосе была тревога. — Я сделал больно?

— Нет, — я улыбнулась сквозь слезы. — Это от счастья, дурак. Я просто... я думала, что больше никогда тебя не увижу,не почувствую твоих губ... Что я умерла внутри.

Он прижал меня к себе крепче, натягивая одеяло нам на плечи.

— Ты живая, Лиз. Самая живая из всех, кого я знаю.

Мы лежали в темноте, слушая, как дождь барабанит по крыше. Ветер стих, оставив после себя свежесть и покой.

— Расскажи мне, — попросил он тихо, перебирая мои короткие волосы. — Как ты жила там?

— Как робот, — честно ответила я. — Учеба, репетиции, работа. Я заполняла каждую минуту, чтобы не думать. Я стала успешной, Антон. Меня хвалили. Но внутри была дыра. Я пыталась заткнуть ее работой..

— Клим, — он произнес это имя с ревностью, но без злости. — У вас ведь ничего не было,я понял сегодня,ты наврала мне,чтобы позлить...

— Нет. Он... он похож на призрака. Я познакомилась с ним недавно..Знаешь, я ведь увидела его в зеркале. Тогда, у Матрены.

Антон напрягся.

— В том гадании?

— Да. Я увидела его лицо. И когда встретила его в Питере... я подумала, что это судьба. Что зеркало не врало. Но я ошиблась. Зеркало показало мне его, чтобы я прошла этот путь. Чтобы я вернулась к тебе другой.

Антон поцеловал меня в макушку.

— К черту зеркала. Судьба — это то, что мы делаем сами.

Я помолчала, водя пальцем по шраму на его груди (след от ожога, когда он чинил проводку).

— Антон... Я не могу просто так остаться.

Он замер. Его рука на моем плече сжалась.

— Ты уедешь?

— Мне нужно в Питер. У меня контракт с театром, съемки начинаются через месяц. У меня квартира съемная, вещи. . Я не могу просто исчезнуть, как пять лет назад.

— А если ты не вернешься? — его голос дрогнул. — Если этот город снова заберет тебя?

Я приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза. Даже в темноте я видела в них страх. Страх потерять меня снова.

— Я вернусь, — твердо сказала я. — Я поеду завтра. Разорву контракт, соберу вещи Мне нужно две недели. Максимум три. И я вернусь. Навсегда. Я хочу жить здесь. С тобой. Я хочу, чтобы наши дети бегали по этому двору.

Антон выдохнул, словно сбросил тяжелый груз.

— Обещаешь?

— Клянусь. Тем самым голубем, которого ты хранил.

Он улыбнулся и притянул меня к себе для поцелуя.

— Я буду ждать. Каждый день буду ходить на станцию.

— Не надо на станцию, — я засмеялась. — Я позвоню. Или телеграмму дам.

Мы проговорили до рассвета. Строили планы, вспоминали школу, смеялись над глупостями. Мы пытались наверстать пять лет за одну ночь.

(от лица Антона)

Утро ворвалось в комнату наглым солнечным лучом, ударившим прямо в глаза. Я проснулся и первым делом пошарил рукой по второй половине кровати.

Теплая. Живая.

Лиза спала, уткнувшись носом в подушку. Одеяло сползло, открывая ее плечо с родинкой, похожей на созвездие. Я лежал и смотрел на нее, боясь пошевелиться.

Господи, спасибо.

Я чувствовал себя всемогущим. Я чувствовал, что могу свернуть горы, осушить моря. Она вернулась. Она моя.

Лиза зашевелилась, открыла глаза. Сначала в них было непонимание, потом — узнавание и теплая, сонная улыбка.

— Доброе утро, — промурлыкала она.

— Самое доброе за пять лет, — я поцеловал ее в нос.

Она потянулась, как кошка, и села, придерживая одеяло на груди.

— Который час?

— Семь.

— Ох... — она встрепенулась. — Мне пора. Мама проснется, потеряет меня. И твоя мама может вернуться. Я не хочу... ну, ты понимаешь. Шокировать их с порога.

— Понимаю. — Мне не хотелось ее отпускать, но я знал, что она права. В деревне сплетни разлетаются быстрее ветра. — Я провожу тебя.

— Не надо, — она встала и начала быстро одеваться. Ее движения были легкими, грациозными. — Я добегу огородами. Вечером приду, перед поездом. Поезд в десять вечера.

Она натянула блузку, пригладила растрепанные волосы. Я подошел к ней, обнял сзади, вдыхая ее запах.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала. Даже на две недели.

— Я тоже, — она повернулась в моих руках. — Но надо. Чтобы начать чисто.

Она поцеловала меня быстро, крепко.