Чужой муж из зеркала.

Сегодня я узнала, что я — просто эпизод. Временное утешение.

«Я беременна от тебя».

Эти слова Веры крутились в голове заезженной пластинкой. Ребенок. У них будет ребенок. Маленький человечек с глазами Антона. Он будет расти, называть Веру мамой, а Антона папой. Они будут семьей.

А я? Я вернусь в свою пустую питерскую квартиру, к чужим ролям и холодной постели.

Меня затошнило. Я вскочила и побежала в туалет, едва успев захлопнуть дверь.

Меня рвало желчью и горечью. Я смыла воду, умылась ледяной водой из ржавого крана. Из зеркала на меня смотрела бледная тень с красными глазами.

— Ненавижу тебя, — прошептала я своему отражению. — Ненавижу за то, что поверила.

Я вернулась в Питер тенью самой себя. Первые дни я просто лежала лицом к стене в своей съемной квартире, не отвечая на звонки. Я хотела умереть.

Меня вытащил Клим.

Он приехал ко мне на третий день. Просто позвонил в дверь и стоял, пока я не открыла — растрепанная, опухшая от слез. Он не стал задавать вопросов. Он просто вошел, заварил чай и заставил меня поесть.

— Я не спрашиваю, что там случилось, Лиза, — сказал он тогда, глядя на меня своими пронзительными темными глазами. — Но я не дам тебе сгнить заживо. У нас контракт. Съемки. Ты нужна мне... то есть, фильму.

Он стал моим ангелом-хранителем. Он возил меня на репетиции, кормил обедами, гулял со мной по набережным, когда меня накрывала паника. Он был деликатным, ненавязчивым, но всегда рядом. Я не любила его, но я была ему благодарна. Он заполнял пустоту...

Театр «На Моховой» готовился к премьере. Комедия положений, легкая, искристая, как шампанское. Я играла главную роль — ветреную красотку, которая крутит романы с двумя мужчинами сразу.

Ирония судьбы.

— Лиза, больше жизни! — кричал режиссер из партера. — Ты не на похоронах! Улыбайся! Глаза должны гореть!

Я растянула губы в улыбке. Это была маска. Приклеенная, застывшая гримаса. Внутри я была мертва.

Три недели прошли как в тумане. Я ходила на репетиции, учила текст, ела, спала. Но я ничего не чувствовала. Мир потерял краски, стал черно-белым кино.

Клим был рядом. Он не задавал вопросов... Он приносил мне кофе, подвозил домой, молча сидел рядом, когда я курила одну за другой.

— Лиз, ты бледная, — сказал он в перерыве, протягивая мне бутылку воды. — Ты ела сегодня?

— Ела, — соврала я. Меня мутило от одного вида еды.

— Может, отдохнешь? Ты загоняешь себя.

— Мне нормально, Клим. Работа лечит.

— Работа не лечит, она просто отвлекает, — он внимательно посмотрел на меня. — Что там случилось, в деревне? Ты так и не рассказала.

— Ничего не случилось. Я просто поняла, что прошлое должно оставаться в прошлом.

Он не поверил, но промолчал.

Мы вернулись на сцену. Свет софитов ударил в глаза, ослепляя. В зале было душно. Запах пыли кулис смешался с запахом пота и грима.

— И вот тогда я сказала ему... — начала я свою реплику, делая пируэт.

Земля качнулась.

Сцена поплыла. Лица партнеров вытянулись, превращаясь в размытые пятна. Голоса стали глухими, словно я оказалась под водой.

— Лиза! — кто-то крикнул мое имя.

Я попыталась ухватиться за декорацию, но рука соскользнула.

Темнота накрыла меня мягким, тяжелым одеялом.

Я пришла в себя на диванчике в гримерке. Кто-то махал у меня перед носом ваткой с нашатырем. Резкий запах ударил в мозг, заставив сморщиться.

— Очнулась, слава богу, — голос медсестры театра, тети Маши.

Я открыла глаза. Надо мной склонились Клим и режиссер.

— Что случилось? — прохрипела я, пытаясь сесть.

— Ты в обморок упала, звезда моя, — буркнул режиссер, но в голосе было облегчение. — Переутомление, наверное. Или голодный обморок. Вы, актрисы, вечно на диетах.

— Я в порядке, — я попыталась встать, но меня снова повело.

— Лежи! — Клим удержал меня за плечи. — Никакого порядка. Тетя Маш, что с ней?

Медсестра посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Она была женщиной опытной, вырастившей троих детей и пятерых внуков.

— Давление низкое, — сказала она. — И бледная, как смерть. Лизавета, а когда у тебя эти дни были?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

Я замерла.

Дни. Какое сегодня число? Пятнадцатое июня.

Я начала судорожно считать в уме. Май. Отъезд в деревню. Возвращение. Три недели работы.

Задержка. Две недели.

Меня обдало жаром, потом холодом.

— Я... я не помню, — пробормотала я, чувствуя, как краска отливает от лица.

Тетя Маша хмыкнула.

— Ну-ну. Сходи-ка ты, милочка, к гинекологу. А то у нас тут токсикоз, похоже, начинается.

В гримерке повисла тишина. Клим посмотрел на меня. В его глазах я прочитала вопрос, на который боялась ответить даже себе.

— Я пойду, — я вскочила, не обращая внимания на головокружение. — Мне надо домой.

— Лиза, я отвезу, — Клим шагнул ко мне.

— Нет! — я выставила руки вперед. — Не надо. Я сама. Мне нужно побыть одной.

Я схватила сумку и выбежала из театра.

На улице шел дождь. Мелкий, противный питерский дождь, который пробирает до костей. Я шла по набережной Фонтанки, не раскрывая зонта. Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами, которые наконец-то прорвались.

Беременна.

Я беременна.

От Антона.

Судьба сыграла со мной самую злую шутку, какую только можно придумать.

В ту ночь, когда мы мирились, когда я верила, что мы будем счастливы... мы зачали ребенка. Ребенка любви.

А месяц назад, в пьяном угаре, он зачал ребенка с Верой.

Два ребенка. От одного отца. С разницей в месяц.

Один будет расти в семье, с папой и мамой, в доме с садом. Другой...

Я остановилась на середине Аничкова моста. Посмотрела вниз, на черную, маслянистую воду канала.

Другой будет безотцовщиной. Напоминанием о моей глупости. О предательстве.

Каждый раз, глядя на него, я буду видеть глаза Антона. Я буду помнить, как он выбрал Веру. Как он остался с ней.

— Я не могу, — прошептала я в шум дождя. — Я не могу родить этого ребенка.

Я не смогу любить его так, как он заслуживает. Я буду ненавидеть его за то, кто его отец. Я сломаю ему жизнь, как сломали мне.

В кармане лежал телефон.

Я достала его дрожащими руками. Набрала в поиске «клиника прерывание беременности СПб».

Экран высветил список. Десятки адресов. Цены. «Безболезненно», «Конфиденциально», «В день обращения».

Я нажала на первый номер. Гудки пошли. Длинные, тягучие.

«Алло, клиника «Здоровье», администратор Ольга, слушаю вас».

Я открыла рот, чтобы записаться. Чтобы убить эту ошибку, вытравить ее из себя, забыть как страшный сон.

Но слова застряли в горле.

Моя рука невольно легла на живот. Там, внутри, была жизнь. Частичка меня. И частичка того Антона, которого я любила. Того, кто ждал меня пять лет. Кто клялся мне в верности под ивой.

Может, он не врал? Может, Вера все подстроила?

Но факт оставался фактом: Вера беременна. И Антон остался с ней.

— Алло? Девушка, вас не слышно. Вы хотите записаться?

Слезы душили меня.

— Нет... — прошептала я и нажала отбой.

Я не могла это сделать. Не сейчас.

Я сползла по перилам моста на мокрый гранит. Прохожие шли мимо, прячась под зонтами, никто не обращал внимания на рыдающую девушку.

Я была одна. В огромном чужом городе. С ребенком под сердцем, у которого не было будущего.

И я не знала, как жить дальше. Я снова дрожащей рукой набрала номер клиники.....

Глава15

Коридор частной клиники был стерильно-белым, как операционная. Здесь пахло хлоркой, дорогими духами и страхом. Я сидела на кожаном диванчике, сжимая в руке бумажный талончик с номером «14». Четырнадцать. Мое несчастливое число.

Рядом сидела девушка лет двадцати. Она плакала, тихо, беззвучно, размазывая тушь по щекам. Я смотрела на нее и видела себя. Только у меня не было слез. Слезы кончились еще вчера, на мосту. Осталась только холодная, звенящая пустота.

Я пришла убить своего ребенка.

Эта мысль билась в голове монотонным молотком. Убить. Избавиться. Стереть ошибку.

Я положила руку на живот. Там, внутри, была жизнь. Крошечная, размером с горошину. Сердце уже билось. Я знала это, потому что читала статьи в интернете всю ночь.

Это был ребенок Антона.

Ребенок человека, который предал меня. Который сейчас, в эту самую минуту, гладил живот Веры и слушал, как растет его «законный» наследник. А мой... мой был лишним. Бастардом. Напоминанием о том, как меня использовали и выбросили.

— Я не смогу, — прошептала я одними губами.

Я не смогу воспитать его одна. Я не смогу смотреть в его глаза и видеть Антона. Я возненавижу его. Я сломаю ему жизнь. Лучше так. Лучше сейчас, пока он ничего не чувствует.

Дверь кабинета открылась. Вышла женщина в темных очках, бледная, шатающаяся.

— Номер четырнадцать! Ветлугина! — крикнула медсестра в розов