Хулиганка или История одной болезни

Оторвавшиеся от баула ручки я к тому времени пришила, вырезав их из штанин джинсов, превратившихся во время жары в шорты, баночку мёда Марина мне презентовала, так что можно было ехать.

Несмотря на то, что почтово-багажный, к которому был прицеплен «столыпинский вагон», отправлялся только в шесть утра, из камеры выдернули ещё до отбоя. Кошкин дом мы покидали вдвоём с щуплым парнишкой, который любезно вызвался помочь мне с сумками. Конвой, особо от нас не скрываясь, пометил наши карточки буквами ДБ – душевнобольной, и повёл на сборное Бутырки – проходить уже привычные процедуры, типа дактилоскопирования, и сидеть до утра в отстойниках. В моей карточке, появилось что-то похуже, чем просто ДБ, судя по тому, что конвой во главе с начальником периодически ко мне заглядывал и требовал дать обещание, что проблем со мной не будет. Я пообещала на всякий случай. Не знаю, что там было – побег, агрессия, суицид или ещё какая «склонность» …. Не суть важно.

Традиционно узенькие, прибитые к стенам скамейки отстойника были в Бутырке не очень грязными, а само помещение, нетипично для подобных ему, не воняло мочой. И апартаменты выделили на это раз персональные. Но поспать всё равно было для меня нереально, я ещё не научилась отрубаться при каждом удобном случае. В те нескончаемые часы я искренне завидовала остающимся, так что звуки начинающегося этапа порадовали больше, чем обычно – лучше до бесконечности ехать куда-нибудь, чем так маяться.

Ехали, впрочем, недолго, зато в автозаке рядом со станцией стояли потом целую вечность. Все, кроме нас двоих ДБ, ехали сидеть куда кого послали, но даже слушая их вечные и бесконечные разговоры на эту тему, о своей дальнейшей судьбе я ещё не задумывалась. Да и как вообще можно думать о том, чего не знаешь?

Погрузка в вагон прошла, как обычно, бегом, всех оперативно распихали по зарешёченным отсекам и…. замерли на очередную вечность. Когда поезд, наконец, тронулся, все с облегчением выдохнули, но было ещё рано – почтово-багажный какого-то хрена ещё долго маневрировал взад и вперёд по путям, то показывая нам в приоткрывавшиеся на ходу матовые окна домики пригорода, то возвращая обратно на станцию, где нас подобрал. Когда мы всё же поехали, солнце было уже высоко.

Это был самый неторопливый поезд из всех, на которых мне когда-либо приходилось путешествовать. В конечном итоге на то, чтобы преодолеть расстояние в 461 километр, понадобилось около шестнадцати часов. Паровоз останавливался на каждой станции, а зачастую ещё и между ними. Несмотря на это, залить воды в дорогу так никто и не удосужился. Хорошо ещё, что конвойные нацедили где-то чеблашку чтобы помыть руки после туалета, за что им отдельное спасибо. Нашёлся и кипяток, чтобы позавтракать, пообедать и поужинать своим сухим пайком. На этом удобства закончились. За отсутствие воды конвой оправдывался и чуть ли не извинялся, но это, скорее, чтобы не злить зеков-кверулянтов. Они, в отличие от ДБ, скандал устроить могли.

Зеки, расположившиеся в соседних «купе», были бывалыми. Они запаслись даже подушками и одеялами, так что ехать могли с относительным комфортом. Относительным потому, что в каждый отсек их набили помногу. Я ехала одна – то ли как БС, то ли как ДБ, чёрт его знает, но факт тот, что одолжить подстилку на голые доски было не у кого. Голова была уже чугунная, но от мысли поспать пришлось забыть. Ничего, чтобы хотя бы посидеть нормально, у меня не нашлось. Оставалось только курить – строго на ходу и то втихаря, наблюдать в щель окна одевшиеся в листву леса и слушать эпопею соседа за стенкой о том, как он был в бегах.

«Домой» мы приехали когда уже стемнело, так что в камеру СИЗО я попала лишь под утро. В больнице меня никто не ждал, поэтому определили всё в тот же ОКБ, где я была уже дважды. За то время, что меня не было, в блоке начали делать ремонт и зеков вовсю расселяли. На этаже, куда меня поселили, обитаемых камер уже почти не осталось. Пыль стояла до небес, электроинструменты работали вовсю, так что спокойно жить было невозможно.

Проскучав несколько дней, я начала проситься обратно в больничку СИЗО, подумав, что сейчас мне терять уже точно нечего. Мне пошли навстречу, так что ещё пару недель я провела в приемлемых условиях. Диагноз изменили на тот, что я привезла из Сербского, но «лечением» особо не докучали. Пью я трифтазин с амитриптилином или нет, никого уже не волновало.

Лариса, судя по всему, отправилась в Рыбинск, так что компанию мне составили неизменные Алина и одна из «серийных самоубийц»-узбечек. У них вообще всё было норм. От грязи, которую девочки развели в камере-палате, морщился даже завотделением, но их это мало трогало. Вот как стрельнуть покурить, это да, это тема.

Следствие, в отличие от тюремных психиатров, о моём «психическом состоянии» беспокоились, поэтому перевод из СИЗО в психбольницу много времени не занял. Сумасшедшим в СИЗО места не было, а я теперь считалась патентованной сумасшедшей.

Статья 435 УПК РФ, согласно которой перевод происходил, была в то время совсем куцей. Это в 2021 году подробно расписали всю процедуру: основания и порядок временного помещения в психиатрический стационар, сроки содержания там, основания и порядок продления этих сроков, тип медицинской организации, применяемые ограничения прав, обязательное участие в судебном заседании лица, в отношении которого решается вопрос и т.д. и т.п.

В 2018-м всё было ещё очень просто. На нынешнюю «инструкцию» статья 435 УПК вовсе не походила и выглядела следующим образом:

1. При установлении факта психического заболевания у лица, к которому в качестве меры пресечения применено содержание под стражей, по ходатайству следователя с согласия руководителя следственного органа, а также дознавателя с согласия прокурора суд в порядке, установленном ст.108 настоящего Кодекса, принимает решение о переводе данного лица в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях.

2. Помещение лица, не содержащегося под стражей, в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, производится судом в порядке, установленном ст.203 настоящего Кодекса.

И всё. Можно подумать, что дальше начинался простор для творчества, но, на самом деле, всё шло по накатанной. Экспертиза «устанавливала» , следствие после экспертизы ходатайствовало, суд ходатайство, не глядя, подмахивал и всё: до итогового решения о признании невменяемым и освобождении от уголовной ответственности тебя уже не будут содержать под стражей, тебе будут оказывать помощь. Психиатрическую. Так, как считают нужным, и сколько угодно долго. И неважно, хочешь ты этого или нет. (Нужно объективно или нет – тоже неважно).

Сложиться при этом всё могло очень печально, как и получилось в моём случае.

Конечно, существуй новая редакция в 2018 году, я вполне могла оказаться в Казани ещё до суда: «тип медицинской организации, соответствующий характеру и степени психического расстройства лица», то есть, конкретная психушка для перевода туда из СИЗО, стал определяться не на глазок, а «на основании заключения экспертов, участвовавших в производстве судебно-психиатрической экспертизы». Но, с другой стороны, за время пребывания в Казанской ПБСТИН мне таких казусов видеть всё же не доводилось – не борзели эксперты. А вот определённость со сроками пребывания в психбольнице в 2018-м не помешала бы. Регулируйся тогда этот срок законом, вряд ли бы я далеко не добровольно провела в психушке пятнадцать (!) месяцев до начала собственно принудительного лечения. Хотя, о чём это я… Ни черта бы ни изменилось от косметической, по сути, правки.

Некоторые затруднения у психиатров, правда, всё же возникли, но ни их мужественно преодолели – то ли вопреки несовершенству закона, то ли благодаря ему. Но об этом чуть позже.

Вопросом о моём участии или неучастии в судебном заседании суд заморачиваться не стал – это было тогда ни к чему. Меня просто поставили перед фактом, ознакомив с постановлением о помещении в областную психоневрологическую больницу, куда принимали больных из области (те, у кого имелась городская прописка, лечились в одной из двух городских больниц). Машину за мной прислали уже больничную. Провожая меня из СИЗО, один из моих бывших коллег радовался: «Всё, Наташа», – говорил он, – «всё кончилось. Суда не будет».

Если бы этот дурачок знал о том, сколько судов мне ещё предстоит, и вообще о том, что будет дальше! Но тогда я и сама ещё ни о чём толком не знала.

В приёмном покое больницы, которая оказалась совсем недалеко, все оформили на удивление быстро. У меня отобрали большую часть вещей, обрядили в черный суконный халат и в сопровождении дюжего санитара отправили в отделение, затерявшееся на огромной территории, заросшей деревьями и кустарником.

Бывать в психбольнице мне уже доводилось – в начале девяностых я успела поработала (очень недолго) санитаркой в мужском отделении одной из городских больниц, поэтому увиденное по прибытии меня не шокировало. Да и что могло шокировать после нескольких месяцев в СИЗО. Хотя, как потом выяснилось, это было самое кошмарное женское отделение больницы, для хронически больных, практически безнадежных, которые госпитализировались по несколько раз в год. Там же содержались те, кому согласно УК РФ было назначено принудительное лечение (и общего и специализированного типа), те кому оно ещё не было назначено, но планировалось, как мне, и те, кого госпитализировали недобровольно, в порядке, предусмотренным Кодексом административного судопроизводства. Каких-либо различий между этими категориями не делали, все лежали как попало, на соседних койках – общий строгий тип, короче говоря.

Встречать новенькую, кроме медперсонала, собралась и небольшая толпа больных, одетых в застиранные халаты, из под которых выглядывали такие же ночнушки . Рожи меня окружили ещё те. Неподготовленный человек вполне мог бы и испугаться. Впрочем, вели они себя поначалу мирно и, услышав, что сигарет у меня нет, потихоньку разбрелись по своим делам.

Тут же, в столовой мне выдали ужасный больничный халат, потребовав снять всё, кроме трусов, и немедленно в него переодеться, бесцеремонно проверили, не привезла ли я с собой вшей, ещё раз перетряхнули вещи и отправили в наблюдательную палату, где лежали самые неуправляемые и ещё ходящие под себя, общим количеством около двадцати человек.

Запах там, естественно, стоял кошмарный. Пахло во всем отделении, и запах этот встречал приходящих с улицы первым, но в этой палате он не то что шибал в нос, а просто резал глаза. Большое зарешёченное окно, заботливо закрытое с улицы двустворчатыми решётками с убедительным замком, ситуацию не спасало. Больным свежий воздух не требовался. Окно они использовали исключительно как средство выпросить у беспрепятственно шлявшихся по территории граждан сигарету или позвонить, что администрации очень не нравилось. Поэтому всё, несмотря на июльскую жару, было наглухо закрыто, а ручка неусыпно хранилась на сестринском посту, находившемся напротив палаты. Она использовалась только медсёстрами и только для коротенького проветривания во время влажной уборки, на время которой всех из палаты выгоняли.

Пространство палаты использовалось по полной программе, свободного места практически не наблюдалось. Все койки, кроме крайних, были сдвинуты по две и местами на этих спаренных лежанках, стоявших сантиметрах в тридцати друг от друга, лежало по три человека, из тех, кому всё равно. В проходе тоже стояла пара коек, оставляя места ровно столько, чтобы вдоль них протиснуться. Стоявший у входа большой шкаф был закрыт, тумбочки отсутствовали как таковые, поэтому все вещи пришлось поставить в пакетах под кровать. Как вскоре выяснилось, это было опрометчивым поступком: стоило только отлучиться из палаты, как в твоём барахле начинали шариться наиболее смекалистые больные, выбирая что им приглянется и утаскивая к себе. Найти потом уворованное было практически невозможно, хотя по здравому рассуждению места, в котором его можно спрятать, не имелось вообще.

Не успела я ответить на вопросы медсестры, заполнявшей мою историю болезни, застелить кровать и как следует осмотреться, раздался призыв к врачу, для беседы. Судя по такой исключительной оперативности, заняться айболиту было совсем нечем – как я потом убедилась, несколько дней от поступления до осмотра протекали вполне спокойно.

Ординаторская, вместе с кабинетом старшей медсестры, процедурной и сестринской находилась в аппендиксе здания, куда из отделения вела всегда закрытая дверь. Врачи выходили оттуда только во время обхода, что случалось далеко не каждый день. Просто так к ним было не попасть. Правда, можно было подкараулить врача, когда он пойдет в туалет, находящийся в отделении рядом с туалетом для больных и совмещенный с их же душевой. Но для этого нужно было набраться терпения. Доктор Куликов, например, к которому меня позвали, этим туалетом не пользовался вообще никогда, что вызывало массу догадок на тему: а человек ли он вообще. Но, надо признать, что и на обход он приходил почаще, чем второй врач, она же завотделением, Лариса Алексеевна. Вот за её посещениями туалета больные вели настоящую охоту и всегда по дороге туда и обратно окружали её плотной толпой.

По дороге в ординаторскую меня перехватила одна из особо непрезентабельно выглядевших больных и сунула мне записку для передачи «Павлу Аркадьевичу» – именно так, с придыханием. Судя по блудливой ухмылке, записка была любовная.

Как вскоре выяснилось, всех, от завотделением до санитарки, именно так и следовало называть – с уважением, по имени-отчеству. Любочек и Раечек, как в обычной больнице, здесь не было. Фамилий у этих серьёзных людей не было тоже. Вынужденное исключение представляли собой лечащий врач и завотделением – на имя этих граждан больным время от времени приходилось писать какие-то нужные для лечения бумаги. Но и их больные называли по имени-отчеству в любом контексте, даже ругаясь и жалуясь на них друг другу. Каждый, на ком была надета какая-нибудь спецовка, считался здесь царём и богом в одном флаконе.

Павел Аркадьевич Куликов оказался совсем молодым человеком в обрезанных джинсах и с волосами, забранными в длинный хвост. Записку он принял с обречённым видом, долженствующим по всей вероятности продемонстрировать его усталость от роли секс-символа отделения. Мне он задал несколько формальных вопросов и со словами «ну, я больше не знаю, о чем вас спрашивать» отпустил восвояси. Поговорили мы с ним вполне дружелюбно, но в истории болезни этот Павел Аркадьевич написал потом, что в беседе я не была заинтересована и во время её смотрела в окно. Так описание состояния и поведения начало подгоняться под диагноз, во избежание ненужных вопросов. Хотя, даже если реальная картина постановлению о необходимости помещения в психиатрический стационар и не соответствовала, задавать эти вопросы было всё равно некому. Тем не менее, подгонка началась.

После беседы я оказалась предоставленной самой себе, поэтому, не придумав ничего лучше, легла спать. Разбудил меня полдник – событие в отделении знаковое. В четыре часа лечащий врач, завотделением, старшая медсестра и сестра-хозяйка уходили домой, и среди больных и оставшегося персонала начинались разброд и шатание. Все радовались свободе.

Больные из числа не совсем отрешённых объяснили, что нужно делать. Всё было очень несложно. После тихого часа, в 16.00 открывалась дверь аппендикса , где сидели «врачи» ( так называли всех, кто там находился, а заодно и сестру-хозяйку, чей персональный аппендикс был в другом конце коридора) и дежурная медсестра начинала выдавать передачи тем, о ком родственники заботились (таких было немного) Одновременно в другом конце коридора раздатчица ненадолго открывала буфет, где, разорвавшись, можно было налить кипяток.(Наблюдательной палате его, правда, на всякий случай не выдавали, поэтому я, рыпнувшись было, осталась в пролёте). Но, самое главное, после раздачи передач, называемых медиками и больными, чисто по тюремному, «передачками», та же медсестра начинала раздачу сигарет.

Это был кульминационный пункт дня, и ждать его начинали с утра. При поступлении все сигареты изымались и передавались на хранение, вполне себе безответственное, медсёстрам. Та же участь ждала сигареты, передаваемые посетителями. Затем раз в пять дней кто-то из медсестёр доставал для каждого счастливого обладателя курева по десять сигарет из его пачки и прикреплял их резиночкой на картонку с фамилией. Заявление: «Я раскладываю сигареты» служило при этом признаком крайней занятости и, соответственно, безоговорочным оправданием отказа в любой, самой неотложной нужде. Ради этого весь мир мог подождать. Ведь в результате каждый, у кого были сигареты, могли получить свои две штуки в день. (А у кого не было – к этим двум штукам хоть как-то присосаться ).

После четырёх соблюдать закон об ограничении курения табака становилось не очень обязательным, и в туалете можно было, не прячась как днём, подымить. Туда, получив своё, отобранное при поступлении, я и отправилась. Сразу же меня обволокли густой туман и толпа неимущих, настойчиво выпрашивающих оставить им покурить. В ходу были даже фильтры, их поджигали и «курили», пока было что держать в губах. Сразу бросались в глаза пальцы рук у стрелков – они были уже не желтые, а черные от постоянных ожогов. Самые опустившиеся личности могли достать фильтр из мусорки или из унитаза, с тем, чтобы, просушив его на батарее, «добить». В дефиците были и зажигалки. Просто так прикурить не давали, взимали мзду в виде пары-тройки затяжек «за прикур», причём затягивались по максимуму. Просто стрельнуть покурить здесь было невозможно, цена каждой штуки была заоблачно высока. В общем, о недокуренной по дороге сигарете, оставшейся в кармане суконного халата, что унёс с собой санитар приёмника, оставалось только пожалеть.

Покурив, делая вид, что ничего не вижу и не слышу, я отправила бычок в унитаз, в результате чего поднялся страшный крик. Оказалось, что так делать ни в коем случае нельзя, окурком надо делиться, даже если от сигареты остались одни «буквы» – название рядом с фильтром.

Татарка Галия обычно подходила и садилась напротив, иногда прямо на пол, глядя умильными глазами и изредка бубня: «оставь букавы». Но по сравнению с остальными Галия была просто ангелом, милым и ненавязчивым. Она просила, и таких скромников было по пальцам пересчитать. Подавляющее большинство требовало, причём очень настойчиво, угрожая, как правило, что-нибудь про тебя «рассказать врачу». Рассказать грозились как о реальных твоих косяках, так и о существующих только в их воображении, но угрозы выполняли безотлагательно и успех у персонала они имели.

Вариантов предлагалось всего два: найти кого-то одного, с кем будешь «вместе курить», или отбиваться от нападок осатаневшей толпы, отдельные экземпляры которой могли просто прицелиться и выхватить сигарету из рук, подойдя сзади, если ты не сидел, прислонившись к стене, а стоял в сторонке. Забегая вперёд, скажу, что очень скоро я выбрала вариант первый. Компанию мне составила старуха Молотова, недавно приехавшая из Казани, куда она загремела после того, как кого-то убила. Теперь её долечивали в стационаре общего типа. К Молотовой иногда приезжал брат с передачами, так что четыре сигареты на день у нас были, и никто к нам особо не приставал, побаиваясь «казанскую» убийцу.

После долгожданного перекура делать было больше нечего, кроме как ждать ужина, а потом лекарств и отбоя. Со времени побудки в шесть утра и до отхода ко сну в двадцать два или раньше больные развлекали себя как могли. Обязательным мероприятием был только приём лекарств, которые трижды в день раздавались и дважды вкалывались. Что касается завтраков, обедов и ужинов, а также помывки раз в неделю, то тут можно было только сделать вид, что принимаешь в этом участие. В остальное время добровольные и недобровольные пленники были предоставлены сами себе, при этом большей частью спали.

Палаты не закрывались, и выйти из них, в том числе, из наблюдательной, можно было в любое время. Только куда ты после этого пойдёшь, кроме как до туалета? Ходить по «чужим» палатам особо не разрешали, причём больше всего пришельцами возмущался не персонал, а сами больные, начинавшие выгонять чужака, как только он переступит порог. Можно было походить по коридору, но он был узкий, а желающих размяться, в том числе и совсем неадекватных, хватало. Кроме того, мельтешить перед постом медсёстры запрещали, что ещё более сужало границы допустимого.

В столовой висел телевизор, который включали по расписанию: в конце тихого часа и до отбоя, с перерывом на ужин, и с утра, когда всех выгоняли из палат для уборки. В выходные и праздники телевизор работал подольше – с утра и до обеда, но смотреть там всё равно было не на что, так что столы и стулья столовой в основном пустовали. Редким явлением там был кто-нибудь с рисованием или с книжкой.

Библиотека имелась, но хранились книги в закрытом врачебном аппендиксе, от греха подальше. Иногда по вечерам, когда у ответственной за это дело медсестры было настроение, она запускала желающих порыться в книжном развале и выбрать что-нибудь не совсем бездарное. Но больные чтением не злоупотребляли.

Безбожно расстроенное пианино стояло между буфетом и туалетом, однако среди больных музыкантов не находилось, а здоровые со своими концертами это отделение обходили стороной. В отсутствие других занятий можно было постоять у окна в столовой, посмотреть сквозь решётку в обнесённый глухим забором прогулочный дворик. Или идти «к себе в палату» и ложиться. Стояние у окна в палатах не запрещалось, но и не приветствовалось.

Всего палат было пять. Окна первых трех, по правую сторону коридора, выходили в больничный двор, где постоянно проходили то медперсонал, то посетители, то просто гуляющие с детьми или с собаками. В первой палате находились относительно сохранные больные или, по крайней мере, спокойные. Не знаю, на какое количество больных она была изначально рассчитана, но втиснули туда семнадцать или восемнадцать сдвинутых коек и ещё две стояли в проходе. Во второй палате лежал народ поплоше на семнадцати койках. Так как палата была меньше первой, дополнительные в проходе просто не поместились. Как и в наблюдательной – третьей, в этих палатах на двух сдвинутых койках нередко лежали по трое. Зато сидеть вдвоём на одной кровати было строго запрещено.

Напротив располагались ещё две палаты, поменьше. В четвертой лежало человек восемь старух, большинство из которых даже не вставало. Почему их не отправляли в гериатрическое отделение, неизвестно, но таковое в больнице имелось. Старушечья палата находилась напротив наблюдательной третьей, в конце коридора и исходившая из них вонь, смешиваясь, достигала здесь апофеоза, захлёстывая притулившийся тут же сестринский пост. Окно четвертой палаты выходило в зелёный прогулочный дворик, а не на дорогу между корпусами, поэтому ручка с него снята не была, а, значит, имелась реальная возможность проветрить. Но старухи даже в самую страшную жару мёрзли и боялись простудиться, так что всё оставалось как есть.

Пятая палата считалась чуть ли не ВИП-палатой и попасть туда почиталось за привилегию. Коек там было тоже восемь. Как и везде, их сдвинули по две, для экономии места, но по трое в пятой палате – единственной из всех, не лежали. Там даже было несколько тумбочек – по половинке на каждого. Окна открывались в любое время, благо выходили они в тот же прогулочный дворик. Лежали в этой палате те, к кому благоволили врачи, все до одной – активные помощницы персонала. За это в плане «режима», упоминавшегося всегда, когда нужно было больному в чём-то отказать, им делались небольшие послабления.

Те из помощников, кто не убрался в пятую палату, лежали в первой. Этим тоже разрешалось немного больше, чем остальным. Первая палата считалась поэтому рангом повыше второй, хотя откровенные безумцы, на которых не оказывало видимого эффекта никакое лечение, и немощные, не способные даже помыться самостоятельно, встречались и там.

Больных время от времени переводили из одной палаты в другую. За «хорошее» поведение из первой или второй палаты можно было попасть в пятую, а за «плохое» – в третью или к старухам, в четвёртую. Попасть в пятую палату было сложно, а вот вылететь оттуда – пара пустяков. Впавшие в немилость тоже легко могли отправиться оттуда на понижение уже не в первую или вторую, а в третью или четвертую палаты.

Те, кому не хватило места в палатах, или за кем надо было особо «понаблюдать», лежали в коридоре, на всеобщем обозрении. На время проверки пожарников койки из коридора убирали, а после их ухода всё возвращалось на круги своя.

Меня из наблюдательной несколько раз переводили в другие палаты, но долго я там не задерживалась и каждый раз возвращалась обратно. Искренне не помню уже за какие провинности меня наказывали (а ссылка в третью палату считалась прежде всего наказанием), но вряд ли это было что-то существенное. Иначе бы запомнилось. Так я успела полежать в первой, четвертой и даже в пятой палате. Вот из пятой меня турнули за то, что плохо, по мнению профессионала – санитарки, наблюдавшей за процессом, помыла пол; это помнится. Моё нежелание заниматься этим вообще было расценено, естественно, как болезненное проявление.