Хулиганка или История одной болезни

Завтракали, обедали и ужинали все в общей столовой, причем своим меню больница гордилась. Сил и федеральных средств хватало даже на полдник, в основном в виде какого-нибудь питья, типа отвара шиповника. Вечером в порядке очереди желающие могли по-быстрому принять душ, который находился в коридоре и был (для вящего удобства) совмещён с единственным служебным туалетом. Постельное бельё не меняли весь месяц, полагая, наверное, что мы не сильно пачкаемся.

Прибираться, как то практикуется (как потом выяснилось) в психбольницах, или выполнять другую тяжелую или грязную работу не заставляли – персонала, по-видимому, хватало. Чтобы разнообразить досуг, имелись книжки, в основном детские, и такие же детские раскраски с цветными карандашами. За шкаф, в котором всё это добро хранилось, отвечала всё та же охрана. От нечего делать (а может быть, искренне считая всех постояльцев слабоумными) они стремились помочь и с выбором книжки или раскраски.

Книгу взять с собой в палату было можно, а вот карандаши там не приветствовались. Рисовать нужно было в столовой под присмотром персонала. Там же специально выдаваемыми для этого простыми карандашами писались письма домой. Для того, чтобы написать адрес на конверте, ненадолго и под контролем давали ручку.

Если все эти «художества» надоедали, в той же столовой висел телевизор, по которому можно было посмотреть что-нибудь, не возбуждающее психов.

В маленьком туалете на один унитаз, несмотря на знаменитый путинский закон, можно было покурить, что страшно раздражало некурящих. Для всех тех, кому сигарет не присылали, раз в неделю всё та же охрана выкладывала пачку «Примы» без фильтра, которая благополучно исчезала за пару дней. Но передачи , в том числе и с сигаретами, большинству всё же приходили. Кому-то любящие родственники таскали сумки из дома, кому-то заказывали доставку. Ира меня тоже не забывала.

В хорошую погоду охрана, собравшись кучей, выводила всех на часок погулять во внутренний дворик. Подозреваю, что происходило это только летом, когда не нужно было одеваться во что-то, кроме бессменных пижамы или халата.

Помимо постоянного видеонаблюдения и непосредственного наблюдения медсёстрами и ФСИНовцами практиковались обследование у психологов, к которым водили в другое отделение и беседы с психиатрами, которые приходили к нам сами, выгоняя всех с их художествами из столовой и надолго её оккупируя.

Практически всем сразу же после поступления было назначено лечение нейролептиками разной степени паршивости. Нужно было быть поистине гениальными психиатрами, чтобы определить, где кончаются последствия их приёма и начинается собственно психопатология, но спецов из Сербского это не смущало. Они упорно лечили, ещё не поставив диагноз тем, у кого его доселе не имелось и не выясняя состояние редких исключений – обладателей какого-либо диагноза.

Мне назначили нейролептик, применяемый, в основном, для контроля импульсивности и агрессии. Как и все антипсихотики первого поколения, применяемые с середины XX века, эти безобидные с виду капли сами по себе могли вызывать психические нарушения типа апатии, спутанности сознания, делирия, чувства тревоги и изменения настроения – такое уж у них милое побочное действие. Но лечить моё из ряда вон выходящее психическое расстройство более современными атипичными нейролептиками, таких спецэффектов не вызывающих, было, наверное, всё равно, что носить воду в решете. А может быть, просто экономили. Хотя в таком случае просто стукнуть табуреткой по голове было бы ещё дешевле. И столь же эффективно.

Сказать, что мне было плохо, значит не сказать ничего. Даже внешне я выглядела как пьяная и чувствовала себя соответствующе. Апатия сменялась раздражением, прошлое, настоящее и будущее виделись в одинаковом черном цвете. Особенно тяжело было в таком состоянии проходить тесты у психолога. Каждое тестирование, как мне казалось, длилось целую вечность. Одни тесты сменялись другими, я жаловалась и просила меня отпустить, но пытка продолжалась: методика 10 слов, пиктограмма, методика Леонтьева, таблицы Роршаха, тест Люшера, незаконченные предложения….. Им не было конца, а я мечтала лишь о том, как бы вернуться в палату. Когда на основе этого «исследования» у меня выявили «характерные для шизофренического процесса нарушения мышления», я ничуть не удивилась. Удивительным было другое: как я вообще умудрялась «мыслить».

Не легче давались и беседы с психиатром.

Не знаю, что было бы, если бы я просто молчала, как на амбулаторной экспертизе, но, думаю, что хуже не получилось бы. Однако, я говорила. И на свою беду говорила не то, что нужно. Рядом не было никого, кто бы сказал, что единственное, что нужно делать, это признаваться и каяться – во всем, что написано в обвинительном заключении. «Особая дерзость» это вам не жук на скатерть начихал. А совершение преступления против представителя власти (именно преступления, неважно, что там по этому поводу ещё суд скажет)? Убивать таких надо! Ну, или лечить. Несогласие с властями – первейший признак шизофрении для спецов из Сербского – так было, так есть и так будет. А что уж говорить о преступлении против них.… Не ошибаются ведь органы, ох не ошибаются. А органы – тоже власть. И с ними не соглашаться тоже не стоит.

Своё мнение по поводу того, что решило следствие, это отсутствие критики к содеянному. А попытка, даже не несогласия с тем, что говорит психиатр, а осмысления того, о чём он говорит – отсутствие критики к болезни. Всё очень просто на самом деле.

…Поначалу всё казалось достаточно безобидным. Я, как могла, отвечала на расспросы психиатра о своём детстве, об отношениях с матерью, о работе, о том, чем был вызван и чем закончился конфликт с потерпевшими. Не стала отрицать и то, что раньше у меня были проблемы с алкоголем, подумав, что лучше пусть будет алкоголизм, чем шизофрения.

Приносимые мне врачом сигареты я брала, даже не подозревая, во что это выльется. Как-то она даже притащила мне дешёвенький дезодорант. Его я тоже взяла, подумав мимоходом, что она учуяла от меня запах пота, что было, в общем-то, неудивительно: несколько недель в одной одежке и постельное бельё менять весь месяц тоже никто не думал.

Удивилась я потом, увидев в заключении фразу: «соглашается беседовать только при определенных условиях: ей дадут сигареты, одеяло и т.д., при выполнении всех условий от беседы может отказаться, мотивируя отсутствием настроения». Но увидела я её спустя весьма продолжительное время….

К моему великому сожалению, «отказаться» от общения с психиатром было никоим образом невозможно. Иногда я просила прерваться или отложить беседу, но всегда получала отказ. Продолжение следовало независимо от того, как я себя чувствовала. А чувствовала я себя неважно.

Постепенно вопросы становились всё более тенденциозными, а моё состояние все более паршивым. Сосредоточиться было трудно, оставалось только кивать, когда психиатр, задав вопрос, сама предлагала на него ответ и тут же записывала его.

Уже не помню точно, из-за чего всё началось, и был ли вообще какой-то конкретный повод, но с каждой беседой психиатр выходила из берегов всё сильнее и сильнее. Даже от моего замутнённого сознания не укрылось, что её отношение ко мне явным образом поменялось. Теперь своей неприязни она даже не скрывала и в выражениях не стеснялась. Дошло до того, что она, нервно комкая исписанные ей листки, заявила мне: «я из всего этого не вижу, что в момент конфликта ты была в состоянии фазы» (психоза): «просто распустила нервы, привыкла, что всё сходит с рук!». Это немного порадовало – значит, невменяемой не признают.

Но дело кончилось трындецом.

От нейролептика, поняв, что дело добром не кончится, я отказалась, но было слишком поздно. Кроме того, это окончательно обозлило психиатра. Кажется, именно после этого она мне и заявила: «А вы знаете, что я могу вас в Казань отправить?» Зачем отправлять в Казань человека, у которого не было психоза, я не стала, чтобы не накалять ситуацию. В то, что такое может произойти, я, конечно, не верила, но, в общем, в тот момент мне было всё равно, в Казань, так в Казань. Тем более, что о Казанской ПБСТИН в то время я ничего особо не знала. Преподавательница по судебной психиатрии говорила, конечно, о том, что она есть и содержатся там особо опасные психи, а всё остальные, которым посчастливилось в Казань не попасть, до потери сознания этого боятся. Но она говорила и о том, что в Сербского до сих пор есть отделения для диссидентов…. Сказки, короче. Сил верить или не верить им уже не оставалось, просто так «лечение» не отпускало.

Недели через три все допросы и расспросы кончилось, а ещё через неделю все предстали перед комиссией. В общем-то, психолог и психиатр, проводившая клинические беседы (врач-докладчик) всё уже написали, потому комиссия задала лишь несколько формальных вопросов, ответы на которые никого особо не интересовали. В моём случае поинтересовались взаимоотношениями с матерью и заключили, что разобраться в них мог бы только Зигмунд Фрейд. Фрейду я никогда особо не доверяла, считая его рассуждения вполне себе рассуждениями и не более того, но спорить не стала.

Как оказалось впоследствии, мне приписали эмоциональные нарушения в виде агрессивности, злобности, нетерпимости, склонность к ауто- и гетероагрессивным действиям, негативное отношение к лечению, нарушение критики, а также особую опасность для себя и других лиц. Не забыли, конечно, и про оппозицию к «институтам социального администрирования», и «фиксацию на отношениях с правоохранительными органами», куда же без них.

С таким букетом и в самом деле не оставалось ничего другого, кроме как отправиться на ближайшие несколько лет в Казань.

С заключением я ознакомилась намного позже, а после комиссии оставалось только гадать, куда меня отправят: если в СИЗО-6, значит, признали вменяемой, если в Бутырскую больницу – увы.

Меня отправили в Кошкин дом.

Глава 3. Настоящий дурдом

Диагноз, как потом, много позднее, оказалось, поставили самый хитрый из всех, известных мировой психиатрии – шизотипическое расстройство (F21 по МКБ-10). Конкретный его подвид в качестве самостоятельного психического расстройства был известен уже только психиатрам отечественным – F21.4 – псевдопсихопатическая (психопатоподобная) шизофрения. В оригинале МКБ-10 после «21» ничего не стоит, можете убедиться сами.

Критерии для всех подвидов шизотипического расстройства в МКБ приведены общие, поэтому для того, чтобы прилепить конкретный диагноз – ту самую цифру после точки, приходится что-то выдумывать, руководствуясь исключительно своими представлениями о прекрасном. Спорить с квалифицированными специалистами ведь всё равно некому, не так ли? Тем более, руководствуются эти «хитрые профессионалы», кроме надгосударственной МКБ, ещё и сугубо отечественными Клиническими описаниями и Диагностическими руководствами, указывающими верное направление. А против них не попрёшь.

В результате шизотипическое расстройство с обязательным указанием его подвида – той самой цифры после точки, «диагностируют» у нас во всех случаях, когда бесспорных признаков какого-то общеизвестного, общепризнанного и общепонятного психического расстройства нет, а диагноз поставить зачем-то надо. В мирной жизни диагноз «шизотипическое расстройство» добрые психиатры ставят зачастую, искренне желая помочь хорошему человеку с установлением инвалидности, а, соответственно, и с реализацией права на бесплатные лекарства, и, в то же время, не стигматизируя больного страшной для него и для окружающих шизофренией.

Хотя такой подход – не более, чем игра словами. Шизотипическое расстройство как таковое у нас полуофициально считается синонимом «вялотекущей шизофрении», несмотря на то, что (в том числе) за не в меру активное использование этого «диагноза» Россия была с позором изгнана из Всемирной психиатрической ассоциации. Кто-то из психиатров, пользуясь теперь эвфемизмом, искренне думает, что шизофрения может течь настолько вяло, что о её наличии до самой смерти больного никто (кроме них), не догадается, а кто-то так же искренне убеждён, что шизофрения и есть шизофрения: течёт себе течёт неперерывнопрогредиентно, а потом – бах, и от человека «остаётся одна оболочка». «Останется только платье в цветочек», – съязвила по этому поводу Ира, окинув меня взглядом по выходе от одного из таких квалифицированных специалистов…. О вялотекущей шизофрении, в отличие от шизотипического расстройства, Ира была наслышана…

Хвалёная оригинальная (англоязычная) версия МКБ даёт в этом плане полный простор для фантазии. В МКБ-10 загадочный диагноз находился в разделе 5 – психические расстройства и расстройства поведения и занимал почётное место в блоке F20-F29: «шизофрения, шизотипические и бредовые расстройства». Тем самым, от собственно шизофрении он был как бы отграничен. Но не совсем. Наряду с латентной шизофренической реакцией и шизотипическим расстройством личности (убедительно прошу не путать его с шизотипическим расстройством, это всего лишь один из видов последнего), блок включал несколько видов… чего бы вы думали? Да шизофрении же. В том числе, шизофрению псевдопсихопатическую.

МКБ-11 ситуацию кардинально не исправила. «Шизофрения и другие первичные психотические расстройства» оказались в разделе 06, который , вместе с шизофренией (6А20) спрятал в себе все без исключения подвиды шизотипического расстройства (6А22) под маркой «все индексные термины». Правда, на западе шизотипическое расстройство считается всё же скорее расстройством личности и нарушением поведения, но у нас такой подход не прижился, как и сама МКБ-11.

Самые продвинутые наши психиатры называют теперь вялотекущей шизофренией только такое шизотипическое расстройство как «латентная шизофрения». Все остальные, то есть, большинство – все его виды и подвиды.

Критерии для постановки «нового» диагноза столь же аморфные – один из любимых психиатрами терминов – как и для всем полюбившейся вялотекущей шизофрении. За проявление расстройства может быть признано всё, что заблагорассудится. По словам психиатра Дробижева, носишь ты с собой носовой платок – значит, боишься, что внезапно потекут сопли, следовательно, ипохондричен, а значит, несомненно болен. Не носишь – не соблюдаешь правила личной гигиены, то есть так же болен, если не сильнее. Это он про шизотипию так. От порочной концепции вялотекущей шизофрении, бывшей столь же неразборчивой, Михаил Юрьевич прилюдно отрёкся. Забыл, видимо, что сам не так уж и давно строчил научные работы про вялотекущую шизофрению, и вовсе её при этом не критиковал. Но забыли об этом не все, многие эти труды по привычке цитируют. Так что насчёт шизотипического расстройства и его диагностики этот лекарь пусть особо не прикалывается.

Но бог с ними, с теми, кто получает психиатрическую помощь добровольно. Всё гораздо хуже, когда речь заходит о принудительном лечении. Политических психов у нас больше нет, но и для борьбы с уголовниками эвфемизм годится. В отличие от гнилого запада, амбулаторно он практически не применяется, и лучше всего от несогласия с «принятыми в обществе нормами» помогает специнтенсив. Установить факт «несогласия» и наличие в связи с этим охренительной опасности помогут специально обученные эксперты. Они на поиски расстройств, текущих вяло, особенно хорошо натасканы.

Что касается спасения от такого удивительного психического расстройства, то оно такое же, как и от шизофрении – нейролептики. Пофиг, что продуктивной симптоматики нет, надо же чем-то лечить, раз болеет. Уколи – лежит, молчит и не мешает никому. Ну и гоже. Для вящей надёжности терапию призывают применять комплексную, то есть несколько нейролептиков разом – один нейролептик тут бессилен.

Впрочем, изъяны характера и неумение вести себя в порядочном обществе, собственно и называемые шизотипическим расстройством (или вялотекущей шизофенией – кому как нравится), не лечатся и столь радикальным способом. По-настоящему волшебной пилюлей до недавнего времени было принятие Страсбургским судом к своему производству дела по жалобе настойчивых родственников «больного». После этого у страдальца, находящегося в пыточных условиях специализированного (как правило) стационара, наступало чудесное исцеление. Достаточно вспомнить Андрея Неверова, вылечить которого без помощи Европейского суда по правам человека, отчаялась даже Казанская ПБСТИН.

Но сейчас эта поистине панацея по известным причинам работать перестала. Поиски путей спасения ведутся обеими сторонами, причём каждая видит проблему по-своему. И в своём….

Со столь удивительным диагнозом я и возвратилась в Кошкин дом. Там же оказалось и большинство из тех, с кем я вместе была в Сербского – и те, кто хотел откосить от зоны, и те, кто уже всерьёз туда намылился. У них, в основном, обнаружилась старая добрая параноидная шизофрения, простая и понятная, и текущая совсем не вяло.

С моей старой знакомой наркошей мы проделали весь путь от Сербского до КД, посидев там вместе без всяких приключений несколько часов в отстойнике. Остальные, видимо, уехали раньше и уже расселились, потому что отстаивались мы вдвоём, убивая от нечего делать наркоманкины сигареты.

Ночью я оказалась в восьмиместной камере четвёртого этажа, отведённого для «признанных» (невменяемыми). Наркошу тоже куда-то определили, и больше мы с ней не увиделись никогда.

Заранее, без всякого суда «признанные» оказались вполне адекватными, несмотря на то, что принудительное лечение некоторым было уже не впервой. Бредовые идеи порой высказывала только одна, которую в камере почитали за старшую, но если не затрагивать больные темы, то общаться можно было и с ней. Она отвечала за «межкамерную связь» и по ночам через окно затаскивала из мужских камер всё необходимое, от сигарет до телефона. Тем же путём она получала и отправляла записки – некоторым и там удалось завести какое-то подобие флирта.

Ещё одна была с эпилепсией. Её не выводили даже на прогулки, во избежание неприятностей. Так как в камере здесь по одной не оставляли, кто-нибудь на время прогулки обязательно оставался за ней присматривать. Делали это по очереди, за две сигареты.

Большинство уже строило планы на жизнь после выписки. Эмма, систематически, по её словам, признаваемая невменяемой за воровство и отправляемая в психбольницу, вообще называла уже точную сумму, за которую отец её из этой больницы выкупит. Он, якобы проделывал это уже неоднократно. Не отчаивались и остальные.

Так и жили. Портила всю малину только одна Таня, которая наотрез отказывалась прибираться в камере в свою очередь. По слухам, этим она прославилась ещё в СИЗО-6, сказавшись там беременной. После Сербского беременность у неё, видимо, рассосалась, но пол она по-прежнему не мыла. Теперь на том основании, что за отсутствием свободной койки, её положили на пол. Связываться с противной бабой никто не хотел, поэтому недолюбливали её молча.

На полу оказалась и бомжеватого вида ожоговая больная, с ногами, доверху замотанными грязными бинтами. Перевязками ей особо не докучали. Она тоже никого не доставала, лёжа тихонько на своём матрасе рядом с туалетом.

Дождавшись очередного этапа, поубавившего постояльцев, начальство решило нас расселить. Конечно же я, оказалась в маленькой трёхместной камере вместе с Таней. Её это тоже не обрадовало, но делать было нечего.

Ушли мы недалеко – на другую сторону коридора, в «заморозку», называемую так из-за отсутствия связи в виде «дорог». Присылать туда сигареты из «общака» мужики не могли, поэтому курево выдавали полуофициально: по утрам баландёр приносил вместе с завтраком штук по пять на человека. Всё остальное, вплоть до иголок с нитками, выдавала охрана, настроенная к убогим вполне лояльно. Тане, когда мы были ещё в общей камере один из охранников притащил как-то раз розовый пион, правда, без стебля. Она положила цветущую головку в воду и очень собой гордилась.

Для тех, кто не мыслил жизни без тюремного общения, заморозка была катастрофой, хотя и не окончательной – записку баландёр с молчаливого разрешения охранника передать мог. Но нам писать было некому и незачем, звонить – тем более, так что мы особо не страдали и никого на нарушения не подбивали. Жили себе дальше в ожидании перемен.

Прибираться Таня не захотела и на новом месте. Тратить на неё слова я считала делом глупым, поэтому, сделав сразу после переезда влажную уборку, на том и успокоилась, убирая только там, где сама налью или намусорю.

Такие люди как Таня были для меня ещё в диковинку. В ней я первый раз увидела физически здорового человека, который может одевшись, несмотря на температуру воздуха, потеплее, завалиться на койку и лежать целый день, думая о чём-то своём. Или даже не думая. Её не интересовал ни старенький телевизор, ни скудная тюремная библиотека. Время от времени она всё же вставала, чтобы походить по камере или поделать с важным видом несложные упражнения, но потом снова возвращалась на своё место.

Агрессии она тоже особо не проявляла. Только раз, услышав из моего разговора с кем-то по ту сторону кормушки, что я жду этапа, она булькнула что-то типа: «понаехали тут в Москву преступления совершать» (сама она, по её словам, была москвичкой). На том всё и закончилось.

Я читала, занималась мелкими делами, и друг друга мы не замечали. Она ничего не говорила о том, что я травлю её табачным дымом, а я молчала по поводу голубей, прикармливаемых через окно, шумящих и теряющих при этом дерьмо, пух и перья.

Веселее стало, когда к нам подселили третью, Марину. История с ней вообще была тёмная. Полуслепой, с трудом передвигающийся инвалид, присвоившая или растратившая отцовские деньги, оказавшись на четвёртом этаже среди «признанных», собиралась она почему-то на зону. При этом старалась доказать администрации, что с её соматическими заболеваниями ехать туда нельзя. Не берусь судить, насколько всё это было правдой, скажу лишь, что общаться с ней было легко и приятно.

Общий язык она нашла даже с Таней, несмотря на столкновения с ней в шестом СИЗО, где они какое-то время провели вместе. Хотя, не исключено, что это был уже Кошкин Дом, я особо не вникала. Факт тот, что боялась её Марина до сих пор и не упускала случая пожаловаться мне потихоньку на то, как от неё натерпелась. Но с виду они почти подружились и время от времени вели беседы. Оказалось, что Таня, несмотря ни на что, мечтает попасть на зону. Порассуждать, как там хорошо по сравнению с психушкой, стало теперь Таниным любимым занятием. Ещё она очень гордилась знакомством с «прокуроршей» из СИЗО-6, которая перед экспертизой оказалась вместе с ней в остром отделении на втором этаже, но потом, хорошенько подумав, решила остаться вменяемой и отправилась обратно. Я эти россказни терпела, Марина – тоже, так что внешне всё было пристойно. Жаловалась она мне втихаря.

Помимо разговоров с нами, забавляла себя Марина как могла. Рисовать картины в любимой ею стиле примитивизма было нечем, стихи особо не писались, но она не унывала. Любимым занятием её было смять лист бумаги, внимательно рассмотреть его, увидеть в получившихся линиях какую-то картинку, обвести её ручкой и аккуратно оборвать лишнее. В результате получался вполне осмысленный силуэт, иногда очень сложный, типа танцующей пары. Подаренные ей картинки хранились у меня долго, потом где-то затерялись.

Выход на прогулку, местом которой служила накрытая колпаком крыша КД, для Марины был целой эпопеей, но она мужественно справлялась, с облегчением куря потом одну за другой в уголке, пока не приходило время отправляться обратно. Некурящая и мнящая себя великой спортсменкой Таня бегала, поднимая пыль. Пыли было столько, что на табачный дым не стоило обращать внимания; она и не обращала. Хотя, может быть, просто не хотела наезжать на Марину при мне. В камере мы с Мариной курили в туалете, за занавеской, но там в открытое окно камеры хоть как-то всё вытягивало. Открыть же что-нибудь в этом «аквариуме» было невозможно. Мысль подышать свежим воздухом приходилось оставить до лучших времён. Вдоволь наглотавшись пыли, мы, не торопясь, следовали за едва плетущейся Мариной обратно в камеру.

Помывка у нас с приездом Марины тоже удлинилась. Помыться самостоятельно она могла, но времени это занимало много. Так что и я теперь могла никуда не торопиться и не выскакивать из душевой вслед за Таней так, как будто меня там ошпарило.

В общем жить стало легче и веселее, но всё равно Кошкин Дом очень напрягал. Когда я спросила завотделением о дате отправки «домой», он, не долго думая, заявил мне, что «законки» – так он называл вступившеее в законную силу решение суда, в КД можно ждать месяцами и годами. Поскольку никакой «законки» у меня в этом заведении не планировалась, от такого ответа я приуныла: при подобном отношении к делу жить в Кошкином Доме можно было, в самом деле, годами.

Мои попытки объяснить, что «законку» состряпает суд по месту жительства, куда меня надо отправить после экспертизы, успеха не имели. Но тут нарисовалась какая-то очередная правозащитная проверка. Ей я и пожаловалась при покамерном обходе. В результате этапировали меня через несколько дней.