Хулиганка или История одной болезни

Такое поведение судьи (присутствовавшей, кстати, во всех судебных заседаниях и прокуратуре заметной) было настолько грубым попранием закона и моих прав, что прокуратура не выдержала и разродилась апелляционным представлением. Требовала решение отменить к чёртовой матери и дело пересмотреть. С начала.

Мы с защитником тоже написали по апелляции, правда по другим поводам – кто во что горазд, и замерли в ожидании. Впрочем, «написали», это мягко сказано, ласково. Также как и я, участником дела о принудительном лечении господин Магомедов стал впервые в жизни. В соответствующие разделы УК и УПК нам со студенческих лет заглядывать не доводилось. Теперь пришлось навёрстывать.

Ему было всё-таки проще. Имея в своем распоряжении интернет, телефон, необходимые документы вместе с возможностью запросить и получить недостающее, свободу передвижения и возможность посоветоваться с коллегами, он имел все шансы слепить что-то не совсем бездарное. Кроме того, его не кололи и не пичкали таблетками, что для дела немаловажно. Я же из всех необходимых условий располагала только временем. У меня было целых десять дней с момента «получения» копии решения.

Уголовное дело тоже хранилось «у врачей», то есть тома его по мере поступления складывались в баул, стоявший в аппендиксе. Совсем не знакомить меня с делом было всё-таки нехорошо, поэтому время от времени очередная следовательница подвозила очередную порцию, которая отправлялась всё туда же.

Для того, чтобы добыть из баула нужное, каждый раз приходилось преодолевать почти молчаливое, но оттого не менее упорное сопротивление моих спасителей. До меня такого никто ещё не делал, поэтому и мне не надо было нарушать традицию. Непорядок это во всех отношениях. И нарушение режима. Прежде всего, «состояние не позволяет». А если и позволит вдруг (несмотря на побочку от нейролептиков типа спутанности сознания), то делать это просто безнравственно, да и глупо впридачу. «Суд же решил, что лечиться нужно, значит, нужно!». А если с самим Судом скандалить (ну, то есть обжаловать решение в вышестоящий суд), то «Тебе же хуже будет!»

Было бы несправедливо по отношению к суду не сказать, что оказался он менее обидчивым и мстительным, чем рисовали это в своём воображении испуганные медики. Несправедливой я быть не хочу, поэтому скажу сразу: в отрицательную сторону на судьбу тех моих товарищей по несчастью, кто рисковал обидеть или разозлить суд, обжалуя его решения, это никак не повлияло. Не обиделся суд, не разозлился и не отомстил. Ни срок не прибавил, ни «режим» не ужесточил – ни разу. Ему вообще пофигу что вы там делаете. И что с вами будут делать – тоже.

Не скажу, что нейролептическая терапия вкупе с окружающей обстановкой способствовали или хотя бы не мешали, но, так или иначе, апелляции была от руки нацарапана и через администрацию заведения отправлена. Ждать апелляционного пересмотра пришлось недолго. Уже после нового, 2018-го, года у областного суда руки до наших апелляций дошли. Прокурорское представление удовлетворили полностью, а наши жалобы – в части отмены решения к чертям свинячьим. Доводы жалоб наказали учесть при новом рассмотрении. Оставалось только дождаться торжества справедливости.

Ира, не уставая, твердила, что Казани нужно избежать любой ценой. Цена её не останавливала в буквальном смысле этого слова, Деньги адвокатам платились немалые, но отдача была обратно пропорциональной вложениям. Получив своё, они самоустранялись, уступая место новым получателям. Возможности выбрать себе защитника и контактировать с ним я была лишена от слова «совсем», и к чёрту все нормы права, в которых декларируется обратное – и расейские и международные. К тому же всю глубину задницы, в которой я оказалась, не осознавал, похоже, вообще никто. В том числе, и я сама.

Я жила от одного прихода Иры до другого. Иногда они приходили вдвоём с мужем – как я сейчас понимаю, ей тоже требовалась поддержка в этом кошмаре. Не забывала меня и Нина Павловна, хотя видеть меня, заколотую до невозможности внятно говорить, тяжело было видеть и ей. Всех остальных моё пребывание в психиатрическом стационаре вполне устраивало, и любили они меня на расстоянии. И молча.

Тем временем наступила зима. Я никогда не любила Новый год, поэтому дебильную, здесь – в прямом смысле этого слова, «предпраздничную» суету перенесла с трудом. И разрешение посидеть в столовой до одиннадцати, и столы, накрытые особо радостными, и (особенно) пожелания «с Новым годом-с новым счастьем-здоровья-любви-скорейшей выписки и всего наилучшего» под лимонад… Но прошло и это. После праздников всё пошло повеселее, со свежими силами.

Глупая мысль о «скорейшей выписке» всё же теплилась. Мне прекрасно было известно о том, что следствие и суд могут длиться годами, перетекая друг в друга. А можно ли было годами держать в психушке подследственного/подсудимого? Ответа на этот вопрос не знала не я одна.

Это сейчас помещение в психиатрический стационар до суда является, пусть на словах, но «временным». В 2017-2018 же годах назвать его таковым можно было только с большой натяжкой. Больные, переведённые, как я, из СИЗО, никогда не освидетельствовались, и срок их пребывания там судом не продлевался. Он просто не устанавливался, как это стало происходить после внесения изменений в УПК в декабре 2021 года. Поэтому и продлевать было нечего.

Упоминания о том, что переведённого можно недобровольно лечить, постановление о помещении в психушку, конечно же, не содержало. Поэтому обходились без него. И без добровольного согласия – тоже. Лечили, не спрашивая и всё. А чего ещё делать-то в больнице?

Ещё перед Новым, 2018-м годом я напомнила об этом удивительном факте заведующей и поинтересовалась, а не отпустить ли и меня домой до суда, как ту же Оксану – от греха подальше. Но Оксана оказалась «совсем другой историей». У меня, в отличие от неё, приверженности к лечению не наблюдалось, значит, лечиться дома я не буду. Не буду лечиться – станет хуже. Станет хуже – непременно совершу новое ООД.

Однако, на напоминание об отсутствии согласия на причинение помощи больница всё же отреагировала. Сделала она это очень своеобразно, решив обратиться в суд с заявлением о моей недобровольной госпитализации. (ст.29 Закона о психиатрической помощи). Не будем параноиками и допустим, что Лариса Алексеевна ни с кем не советовалась, кроме больничного юриста-хозяйственника….

Спустя полгода после моего помещения в стационар меня, наконец, освидетельствовали (для справки: в соответствии со ст.32 Закона о психиатрической помощи это делается в течение 48 часов) и быстренько состряпали заявление. Мудрить не стали, просто переписали соответствующую статью Закона о психиатрической помощи в той части, что моё лечение возможно только в стационарных условиях, а психическое расстройство является тяжелым и обусловливает мою непосредственную опасность для себя или окружающих (п. «а» ст.29), а заодно и существенный вред моему здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если я буду оставлена без психиатрической помощи (п. «в» той же статьи). Второе уже на всякий случай.

Суд, куда меня всё же вывезли, благо моё «психическое состояние» это «позволяло», был очень коротким. Больница своё заявление поддержала, прокурор не возражал. Адвокат по назначению дополнила судебное следствие лишь заявлением об оплате своего непосильного труда, заключавшегося в беглом ознакомлении с делом и присутствием в судебном заседании. Зачитав заранее заготовленное решение, судья заявление больницы безоговорочно удовлетворила. «Тяжесть расстройства» и «опасность» подтвердились экспертным заключением, привезённым мной из Сербского, а насчет «существенного вреда здоровью», если я буду «оставлена без психиатрической помощи» суд поверил на слово. Квалифицированные же специалисты говорят.

Таким образом, уголовно-процессуальное решение о моем переводе в психиатрический стационар (лечение не упоминалось, но подразумевалось) было подкреплено решением о недобровольной госпитализации, принятым в порядке административного судопроизводства. На моей памяти подобное решение прецедентов не имело. Я была первой, но это не радовало.

Небывалое доселе постановление вступило в силу ближе к весне 2018 года, несмотря на обжалование. Податель жалобы, безусловно бредил, как и полагается сумасшедшему, а его защитник был связан позицией подзащитного – могли бы и так написать. Но не написали, конечно, культурные же люди.

Теперь меня смело можно было лечить дальше, уже на законных основаниях, а суд мог никуда не торопиться. Он и не торопился. Но это я про «большое дело». «Маленькое» шло себе потихоньку. Туда меня продолжали вывозить, благо в этом деле усомниться в моей вменяемости было некому. Судья даже не смогла найти разумную причину, чтобы держать меня во время судебного заседания в металлической клетке, предназначенной для содержащихся под стражей. А посему этот зоопарк пришлось оставить в покое.

Как нормальному, здоровому преступнику мне полагался теперь обвинительный приговор по всей строгости закона. За два дня до истечения двухгодичного срока давности мировая судья назначила судебное заседание, в котором и вознамерилась этот приговор вынести. Так как все возможности ещё потянуть дело были уже исчерпаны, пришлось заявить ходатайство о назначении судебной психиатрической экспертизы. Прокуратура его, хоть и без энтузиазма, поддержала.

Я до сих пор не думаю, что наше решение было неправильным. Хотя бы потому, что от его результатов ровным счётом ничего не зависело. Судимость или признание невменяемой – какая теперь была, по большому счёту, разница? Но не буду скрывать, что мыслишка о получении если не объективного, то хотя бы актуального экспертного заключения душу грела. Со времени сербской экспертизы прошёл уже год, ходатайства о назначении повторной заявлялись и безжалостно отметались на том основании, что и старой достаточно. А вдруг? Наивность, граничащая с глупостью! Но не судите строго – мы тогда знали не больше вашего.

Для отказа в удовлетворении ходатайства оснований не было. Отказа не было тоже.

Через пару месяцев меня, наконец, «поместили в психиатрический стационар для производства экспертизы», а, проще говоря, перевели в другой корпус, в экспертное отделение. В постановлении суда об этом остался жить очередной перл больницы: «проведение стационарной судебной психиатрической экспертизы в отношении Романцевой Н..А. в амбулаторных условиях не представляется возможным». Ну, ясно лошадь, раз рога. Могли бы и не повторять лишний раз.

Короче, меня перевели. Наташа, экспертизу уже прошедшая, рассказывала, что в экспертном отделении условия довольно сносные, откровенно безумных персонажей нет, телефоном пользоваться разрешают, некоторых даже выпускают на улицу – погулять в сопровождении родственников или в магазин. Угу, это она так лежала. Меня же сразу засунули в наблюдательную палату, где лежали самые кошмарные больные, и нельзя было вообще ничего, в том числе и выходить из этой палаты.

Завотделением, вызвавшая меня к себе сразу после прибытия, сразу же заявила, что в наблюдалке я проведу все четыре недели экспертизы. Ещё спросила меня, признаю ли я вину. Я ответила: «нет», и на этом такой вид исследования как «клиническая беседа» закончился навсегда. Больше меня никто не беспокоил, лишь в конце срока один раз вызвали к психологу, где сделали несколько тестов. Подэкспертных, складированных в наблюдалку, не беспокоили тоже.

Из адекватных пациентов там была только одна женщина, Света, но она предпочитала убивать время во сне или за чтением. Остальных же можно было назвать больными без всякой экспертизы. Там я неожиданно встретила и Евстафьеву, о которой уже успела забыть. Но она меня не забыла и даже спросила помню ли я её, чем меня несказанно удивила. Мне казалось, что связь с реальностью у неё утеряна окончательно. Она была единственным человеком, которому не препятствовали выбегать днем из палаты и носиться голышом по коридору, выкрикивая что-то религиозно-эротическое. Другую беспокойную привязывали на день к стоящему в палате диванчику, где она и сидела. Остальные сами никуда не рвались. И вообще ни к чему не стремились.

Относились как к слабоумным всё равно ко всем. На всякий случай. Даже ножниц, чтобы подстричь ногти, медсёстры в руки не давали, предпочитая делать это самостоятельно. Омерзительная процедура в их исполнении. Больше чем это мне не понравилась только попытка одной из активисток отделения вытереть меня после душа. До такого маразма не доходило даже в четвёртом отделении, откуда я прибыла.

При всем при том, мыть полы нас заставляли, соблазняя скорейшим переводом ударников труда в другую палату. Ну, мне всё равно это не светило, Света мыть полы тоже не желала, а остальные делать что-то разумное были просто не в состоянии. Спасала ситуацию тётка с амнезией. Каждое утро ей выдавали орудия труда и говорили, что настала её очередь дежурить. За ней, конечно, приходилось следить, иначе она терла одно место по нескольку раз, возвращаясь к нему снова и снова, потому что тут же забывала, где уже помыла, но, в общем и целом, с задачей она справлялась. Медсёстры, правда, пытались нас пристыдить, но успеха не имели.

Как-то ночью, когда забывчивая была на побывке дома (её, как и некоторых других отпускали на выходные с родственниками), я стащила у неё второй матрас. Не знаю, как она спала на одном, вернувшись – это было просто нереально, я чувствовала себя принцессой на горошине, но про то, что раньше у неё было два матраса, она даже не вспомнила.

Ещё более интересный персонаж лежал напротив, не вставая – молодая баба, которая не то, чтобы она этого не могла, а просто не хотела. Еду, лекарства и горшок её приносили в постель, а до душа раз в неделю она кое-как доползала. Целыми днями она лежала под одеялом, напялив на голову огромные наушники, чтобы не слышать шума, который был у неё только в голове, а на все попытки заговорить с ней испуганно отмахивалась. Иногда врачи вяло намекали ей, что пора бы и домой, но она и слышать об этом не хотела.

Всё было бы ничего, но персонаж этот категорически запрещал оставлять на ночь открытыми форточки или включать кондиционер, обещая тут же простудиться. Она и днём-то соглашалась на проветривание, скрипя зубами. Учитывая, что на улице стояла тридцатиградусная жара, это было более чем неприятно. Света всё это как-то терпела, мне тоже не оставалось ничего другого, а всем остальным было, похоже, всё равно, они вели чисто растительное существование.

Зато в отделении жизнь била ключом. Из всех остальных палат выход был открыт и целыми днями больные слонялись по коридору со смартфонами, звонили кому-то или слушали музыку. Тут же в коридоре, сидя на полу у розеток, гаджеты заряжали. В «холле» читали, смотрели телевизор, или просто просиживали диваны. Кабинет врача находился прямо в отделении, и туда периодически заглядывали за записками с разрешением выйти на улицу – погулять или в магазин, который находился рядом с больницей. Очень много было молодежи – воспитанников детских домов, которые, судя по всему, готовились переехать в психоневрологические интернаты. Они веселились вовсю, даже та, которая умудрилась не так давно выпрыгнуть из окна (отделение было на втором этаже) и сломать себе обе ноги. Она еле ходила, с трудом волоча ноги и шаркая, но это её, похоже, особо не расстраивало.

Некоторых выводили на прогулку в зарешёченный дворик, который располагался под окнами. Не знаю, по какому принципу их собирали, но гуляющих было очень мало. Наблюдательную палату, само собой, никто гулять не приглашал, желающие могли посмотреть на дворик с высоты второго этажа.

Вечером, перед отбоем, начиналось мытьё коридора, естественно, силами больных. Кто-то из поломоек постоянно врубал на всю катушку Антиреспект «Тишины хочу» и крутил по нескольку раз. До сих пор не могу её спокойно слышать – сразу вспоминаю как ждала окончания «экспертизы» в наблюдалке.

Оттуда можно было только прислушиваться к бурной деятельности. Вход в палату перегораживал сестринский пост, то есть две табуретки. Целые дни медсёстры просиживали на них, разговаривая о своём. Одна из них перекрывала выход из палаты ногой, уперев её в косяк. Евстафьеву выпускали побегать беспрепятственно, а остальные докладывались о том, что собираются сходить в туалет – это было необходимо. Тем, что ты делаешь в туалете, тоже могли поинтересоваться. У меня так отобрали зажигалку, когда я, взгрустнув, вышла покурить, сказав, что иду по нужде. Зажигалку я потом забрала, увидев её на холодильнике в сестринской, где раздавали передачи, а курить стала с большой осторожностью.

Официально курение было запрещено ещё строже, чем в четвёртом отделении, но все желающие дымили в туалете, в том числе и днём. Боролись только с курением наблюдательной палаты. Им курить было не просто запрещено, а запрещено категорически. Света тоже как-то попалась во время перекура, поэтому вечером, когда она попросилась пойти помыться, все её вещи одна особо настырная медсестра перетряхнула и сигареты изъяла. Но из положения мы с ней как-то всё равно выходили: родные нас посещали, да и с «ходячими» больными насчёт закупки договориться на бегу было можно.

Кроме как в туалет, из наблюдательной палаты можно было в полдник выйти за кипятком в столовую и за передачей в сестринскую, хотя и это иногда приносили в палату, и ещё вечером – в процедурную. Даже в столовую оттуда не выпускали.

Посередине палаты стоял длинный стол, так что кормили на месте – тех, кто там находился, и еще пару-тройку старух из других палат. Старухи приходили загодя и сидели за столом в скорбном молчании, ожидая кормёжки. Раздатчицами были те же медсёстры. Евстафьева как-то получила от одной из них по лбу здоровенным половником, уже не помню за что. Сопротивляться она даже не подумала: по сравнению с тем, что было раньше, она здорово сдала.

С посудой особо не заморачивались, первое и второе ели из одной и той же дюралевой миски. Оставалось только следить в оба, чтобы со вторым тебе вернули ту посудину, из которой ты уже ела суп, а не чужую с невычищенными остатками этого супа, вперемешку со слюнями. Еду наливали прямо из бачков, так что всё было обжигающе горячим, а рассиживаться не рекомендовалось. Всё это удручало, да и есть особо-то не хотелось, так что несколько раз от обеда мне удалось отвертеться, оставшись в постели. Этого делать, конечно, не стоило, но было похоже, что подобная мелочь уже ничего не изменит.

В отделении было что-то типа холла с телевизором и библиотекой. Вечером, и в выходные, когда врачей не было, туда, в принципе, можно было попроситься, но просить чего-то у персонала, смотревшего зверями, было страшновато. Книжку можно было взять и у Светы, а от просмотра телевизора я отказалась ещё за несколько лет до больницы, считая это делом глупым.

Познакомиться с остальными подэкспертными, узнать новости и позвонить по их телефону можно было только во время марш-бросков в туалет. Так я в первый раз увидела Надю, сообщившую про заложенную бомбу, и Марину Штейн, с которой потом вместе поехали в Казань и вместе из Казани вернулись.

Штейн можно было встретить в туалете уже в полчетвертого утра, когда она курила там, сидя на подоконнике. Как потом оказалось, она практически не спала, будучи и ночью и днем, по её же выражению «гиперактивной». Она говорила, что её обвинили по 319-й – оскорбление при исполнении, и рассказывала всем желающим слушать, как всё это было, во всех подробностях. Лоб Марины украшала, вернее, обезображивала, топорно выполненная татуировка с цветком лотоса – символа вечной жизни, как она говорила. Это делало её предметом интереса со стороны как больных, так и персонала, считавшего такую красоту несомненным признаком душевного нездоровья и упорно именовавшего её наколкой. Саму себя Марина называла творческой личностью, говорила что её специальностью была организация праздников, и работала она в Москве (в истории болезни напишут потом, что в Москве она бомжевала). Она тоже была активной помогальницей персонала и ни одна уборка или баня без неё не обходились. Но помогло ей это не сильно, можно сказать вообще не помогло. Отношения с врачами у неё не сложились. Улыбаясь им, Марина тихо всех этих врачей ненавидела, а они платили ей взаимностью, размазывая по плинтусу во время бесед.