Хулиганка или История одной болезни

Всего «принудчиков» по отделению было рассеяно больше двадцати, практически пятая часть всех постояльцев. Несколько человек вернулись из Казани долечиваться (а, скорее, приходить в себя) после специнтенсива, остальным повезло больше. Им был назначен общий или специализированный тип по месту жительства, в областной больнице, где разницы между этими типами не просматривалось ни малейшей. Были и такие, кто ещё только ждал суда, то есть был пока подследственным, отправленным в психушку заботливым дознанием или следствием либо залёгший туда после уголовно-наказуемого косяка добровольно. В ожидании отправки в Казань в 2017-2018 годах находились двое: ко мне под конец присоединилась ещё одна из тех десяти процентов невменяемых, которые «нуждаются по своему психическому состоянию» непременно в специализированном типе с интенсивным наблюдением.

Принудчиками считались все вышеперечисленные. «Адекватными» или «нормальными» – подавляющее их большинство.

Набор статей у «принудчиков» был самый разнообразный – от убийства и причинения тяжких телесных повреждений до банальной кражи. Несколько человек были освобождены от уголовной ответственности по наркостатьям. Лежали все вперемешку и какой-либо разницы между принудчиками и добровольцами не делалось. Даже угрозы «отправить в Казань» за какое-нибудь нарушение адресовались и тем и другим. Но такое бывало редко и всегда оставалось пустыми словами.

Несколько действительно больных на голову персонажей затесалась между «принудчиками», по-видимому, случайно и пересчитать их можно было по пальцам одной руки. Остальные и в самом деле были людьми вполне здравомыслящими, вели себя соответствующе, и рассчитывать как на дармовую рабсилу персоналу можно было, по большому счёту, только на них. От психохроников-добровольцев толку в этом плане не было. Годами в отделении жили те из них, кто был и себя-то не способен был обслуживать, а публика, ещё на что-то способная, подлечившись месяцок-другой –третий и придя в себя, убывала по домам. Такая ротация кадров была совсем ни к чему.

Принудчики же были всегда на месте и старались изо всех сил. Они просто не желали понимать, что все завуалированные обещания за это «выписать пораньше» не значат вообще ничего. Так и жили: «запомни сам, скажи другому: отличный труд – дорога к дому». Надежда заслужить ударным трудом скорую выписку могла сохраняться годами, её не убивало ничто, даже реальность. Пользительную для больницы надежду персонал поддерживал и словами и мелкими поблажками, но достаточно «нормальными» принудчики, по крайней мере, среди медсестёр и санитарок (которые так и остались санитарками, как их ни называй) считались по большому счёту только для того, чтобы вкалывать. Того, что для персонала они такие же дураки, как и все остальные, принудчики понимать тоже не хотели и своей «близостью» к персоналу гордились. Те их в своих добрых чувствах не разуверяли.

Принципиально не желала «трудиться» только старуха Молотова. Но и она старалась подверстать под это уважительную причину – возраст и болячки. Да и то, если мне не изменяет память, после перевода в первую палату, и она начала мыть полы в свою очередь. За отказ могли и обратно отправить, а возвращаться к «бабушкам» Молотовой нисколько не хотелось.

Как я уже сказала, после Казани «долечивалась» в областной больнице ещё несколько таких молотовых. Причину их почти одновременного появления в отделении я поняла только потом. Могла бы и раньше – из их рассказов. Но тогда я к ним особо не прислушивалась.

Тихую и отстранённую Лену, недавно вернувшуюся из КПБСТИН, к уголовной ответственности тоже привлекали за убийство. Как и Молотова, она говорила, что независимо ни от чего, всех в Казани лечат в течение определенного срока, который время от времени для всех же и увеличивают. А вот возможности сократить его нет. Лена, как и все, кто поступил с ней примерно в одно время, пробыла в КПБСТИН три с лишним года, но уже при ней ходили слухи, что срок увеличат до пяти лет.

В отличие от Молотовой, казанские порядки добром Лена не вспоминала – ни стрижку наголо при поступлении, ни закрытые палаты без санузла, ни лечение, ни персонал, ни больных и ни что другое. Волосы у неё отросли в длинную косу и, думаю, что теперь охота подрезать их хоть немного не придёт ей в голову уже никогда. Со всем остальным было несколько хуже.

Выписку себе Лена «зарабатывала» ударным, до стёртых пальцев, мытьём посуды в буфете, но ждала её с тревогой. Тревожность эта была отнюдь не болезненной. Дело в том, что жить после больницы Лене было негде, а для таких по окончании принудительного лечения открывалась одна дорога – в психоневрологический интернат. Откажешься писать заявление добровольно, признают недееспособным и всё равно отправят. Живые прецеденты ходили по коридору. Ходили долго, по несколько лет, пока не подойдёт очередь в богоугодное заведение. Всё это время они находились в психбольнице уже «добровольно», но ничего эта добровольность для них не меняла.

Присоединиться к ним Лене вовсе не хотелось. Из Казани она привезла с собой довольно большую сумму денег, которой хватило бы на скромное жильё – не тратившуюся пенсию. Частью этой суммы Лена была не прочь поделиться с заведующей за благоприятное решение вопроса. Оставалось только пожелать ей удачи. Не особо в неё веря. Но Лена верила, и эта вера придавала ей сил.

Нет, женщиной она была вполне разумной, самостоятельной и работоспособной. Дело не в ней.

За Леной странность наблюдалась, по большому счету, только одна: она спала в шерстяной кофте, чтобы по ночам потеть и так худеть. Худеть ей было совсем некуда, но странностью это, кроме меня, считали очень немногие. Не берусь утверждать, что время от времени Лена не слышала чего-то, для других не существующего. Но жить всё это никому не мешало. Мешали соображения гуманизма. В соответствии с ними отпустить дееспособную и обеспеченную на первое время Лену одну и в никуда было никак нельзя. Что мешало помочь ей обзавестись жильём – даже предположить невозможно, но факт оставался фактом: шансы попасть в место, предназначенное для пожизненного заключения и лечения тех, кого официально признали кончеными, у Лены были чрезвычайно высоки.

Остальные «казанские» принудчики были, как и Молотова, вполне «социализированы», то есть им было куда и к кому вернуться. Оставалось только дождаться, пока наступит время Ч. В областной больнице это послеказанское время равнялось году. В течение всего года бывшие татарские пленники были вольны вести себя как вздумается: бредить или не бредить, слышать голоса или не слышать их, мыть посуду за всеми или не убирать тарелку даже за собой… В любом случае одной ногой они были уже дома. Никто к ним особо не приставал, ни больные, ни персонал, причём и те и другие – в силу своих, чисто субъективных причин. Но всё же вели себя они, в целом, прилично. В отличие от добровольцев, которым нужно было для упоминания в «журнале наблюдения за больными» совершить что-нибудь выдающееся, принудчики, описывались ежедневно. И поводов написать что-то нелестное не давали ибо с ума никто из них особо не сходил, с какой точки зрения не наблюдай.

«Журнал наблюдения» это, конечно, особая история. Скажу лишь, что туда легко можно занести, а потом оттуда столь же легко зачерпнуть (и применить) грязи достаточно для того, чтобы слепить ей все пёрышки на крыльях самого светлого ангела. Причём от состояния и поведения ангела это зависеть не будет. Зависит всё только от поставленной врачом-психиатром цели. Если цели как следует обосрать нет, то всё будет хорошо. Жаль только, что ты этим «хорошо» не воспользуешься – поднимать столь секретные файлы для того, чтобы поинтересоваться динамикой твоего психического состояния, не будет ни один суд. А если и поинтересуется, то ему всегда можно сказать, что хорошее или нейтральное нашли непрофессиональные и попросту неумные люди – затюканные постовые медсёстры. А доктору из кабинета лучше видно.

Как бы то ни было, чернить тех, кого уже подлечили в Казанской ПБСТИН, особого смысла не просматривалось. Им на выписку, поэтому состояние должно улучшаться – не наоборот, не перепутайте! Насчёт остальных будем посмотреть.

Хотя, что касается остальных, не казанских принудчиков – ну на что там смотреть? Они не особо опасные и не интересные совсем. Самой безопасной из них считалась, наверное, всё-таки Кристина, тихонько лежавшая во второй палате и мелкими шажками выбиравшаяся оттуда только за передачами, приносимыми любящим отцом. Всем попрошайкам она тихим голоском говорила: «это мне принесли, это моё» и садилась потихоньку жевать яблоки и колбасу на своей койке.

Кристина всего лишь убила своего новорождённого ребёнка, расчленила его и спустила в унитаз. И не демонстрировала сожалений по этому поводу. Других грехов за ней не водилось, поэтому признавать её особо опасной и отправлять в Казань было решительно не за что.

Вылечить в наименее ограничительных условиях можно было и Лепехову, которую в СИЗО прозвали кардиологом за удар ножом, нанесённый точно в сердце собутыльнику. В отличие от Кристины, Лепехова выздоравливала очень активно и брала на себя практически всю санитарскую работу по уходу за старухами четвёртой палаты. С утра до ночи она меняла им памперсы, мыла, кормила, делала уборку в палате. В свободное время она считала своим долгом надзирать за порядком на остальной территории. За это персонал расплачивался с ней сигаретами, иногда приносил кофе, который в больнице было строго запрещен.

Лепехова, конечно, была одной из лучшей, но не единственной в своем роде. Пятую палату в основном занимал подобный ей «спецконтингент». В других палатах по трое их тоже не клали и вообще старались особо не притеснять. Доказавшим свою преданность доверяли даже сопровождать на улицу неадекватных больных и привязывать тех из них, кого решили зафиксировать. Зачастую этот актив и принимал решение привязать кого-то. На это им требовалось только одобрение медсестры, за которым дело не вставало. Иногда и медсестру не спрашивали, достаточно было кивка санитарки, которая сама столь непочтенным делом заниматься не хотела, да и не умела, если честно.

Вообще к вязкам относились в больнице очень просто. Это только в ст.30 Закона о психиатрической помощи написано, что меры физического стеснения и изоляции при недобровольной госпитализации и пребывании в медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь в стационарных условиях, применяются только в тех случаях, формах и на тот период времени, когда, по мнению врача-психиатра, иными методами невозможно предотвратить действия госпитализированного лица, представляющие непосредственную опасность для него или других лиц, и осуществляются при постоянном контроле медицинских работников. О формах и времени применения мер физического стеснения или изоляции делается запись в медицинской документации.

Привязать, а вернее поручить это сделать, могли и просто так, чтобы не бегала ночью по коридору, например, и не мешала персоналу спать, или чтобы не переворачивала мусорный бачок в поисках интересных и вкусных вещей. Забывали о привязанных до утра. Отвязать могли, сжалившись, другие больные, за что тоже рисковали оказаться привязанными. О какой-то непосредственной опасности для себя или окружающих чаще всего не шло речи даже в том случае, когда привязывали за рукоприкладство. Привязывали, как правило, после разбора полётов, когда стороны конфликта уже успокаивались – от укола или без него. Вязки были скорее наказанием за проступок или за то, что сочли проступком, чем предотвращением действительно опасных действий.

Общаться с такими активистами-принудчиками было, действительно, не безопасно для здоровья и настроения. К счастью, в своём стремлении помочь персоналу, заменив его собой весь, включая главврача со всеми его полномочиями, то есть – до полного маразма, доходили не все.

К примеру, девица, организовавшая в состоянии невменяемости наркопритон, занималась в основном тем, что целыми днями тискала рыжего больничного кота. Отбыв недолгий срок в условиях специализированного типа, она собиралась на общий и ей было уже на всё наплевать. В качестве синекуры, чтобы не зря занимать место в пятой палате, она получила должность помощницы по окучиванию клумб в прогулочном дворике. Не припомню, чтобы приходилось видеть её за этой «работой»… Как и все «нормальные», она ходила, конечно, на пищеблок и выполняла разные мелкие поручения, но делала всё это без фанатизма, просто потому, что так надо. Не зверели и её подруги.

Была ли тогда на принудке Колобянина, тоже занимавшая койку в пятой палате, я уже не помню. Вообще она была серийной принудчицей и сама уже сбилась со счёта сколько раз её освобождали от уголовной ответственности и по невменяемости. Очень уж она любила разного рода колющие и режущие и часто и удовольствием пользовалась ими, чтобы попортить шкуру ближнему своему. За свой первый раз она отбыла небольшой срок на зоне, а за последующие её лечили. В перерывах между принудками Колобянина лечилась добровольно и с Ларисой Алексеевной они были давними друзьями. Особой или повышенной опасности Колобянина собой, естественно, не представляла, поэтому всегда могла рассчитывать на лечение на общем типе в течение весьма непродолжительного времени.

От «работы» она, конечно, не отказывалась, но больше времени уделяла наблюдению за больными, подслушиванию и выспрашиванию, результатами которых делилась потом с заведующей. В этом Колобянина была далеко не оригинальна – делились своими наблюдениями все, кого персонал изъявлял желание выслушать. Особо идейные больные, особенно пострадавшие от доносов, называли деятельность таких добровольных помощников стукачеством, но, уверяю вас, что была она исключительно вынужденной мерой. С обеих сторон, причём.

Малочисленный персонал мог только получать доплату за сложность и напряженность работы в отделении, куда всеми правдами и неправдами набивали под сто человек. Уследить за всеми он физически не мог. Тут требовалась реальная помощь. Что касается готовых её оказать, то и у них были для этого вполне объективные причины: от опасений, что неразумное создание может причинить вред, или желания отомстить ему за уже причинённую обиду до весьма лестных чувств собственных полезности и значимости. Уличённых помощников даже не били почти. Так что всё нормально, не извольте беспокоиться.

Некоторые добровольцы тоже пытались бодриться и от принудчиков не отставать, но получалось это у них редко. Само отделение на сайте больницы обозвали «хроническим», заявив, что причиняют там помощь «лицам с психическими расстройствами, имеющим длительный стаж заболевания, как правило, с установленной группой инвалидности, с частыми длительными обострениями и склонностью к безремиссионному течению, нуждающимся в лечебно-диагностических мероприятиях, а так же для решения экспертных вопросов». Экспертные вопросы пусть останутся на совести того, кто рисовал «контент», но, в остальном, так и было. По неизвестным науке причинам оказавшиеся там же принудчики были, по сравнению с остальными психохрониками, молодцами. И красавцами.

Коротавшие там дни добровольцы госпитализировались, и в самом деле, часто, вернее сказать, постоянно. Кого-то сдавали в больницу любящие родственники, кто-то просился сам, но в отделении они проводили, как правило, больше времени, чем дома, на свободе. Длительные светлые полосы были редкостью. В основном здесь лежали больные со второй группой инвалидности, иногда встречалась и первая. С третьей группой или вообще без группы сюда попадали только «принудчики». Выглядели и вели себя эти бывшие люди соответствущим образом.

В первой и во второй палате все было относительно спокойно: «всё зависит в доме оном от тебя от самого: хочешь, можешь быть Буденным, хочешь – лошадью его», только не шуми. Самой кошмарной по составу была третья, наблюдательная палата. Если старухи из четвертой палаты были маломобильными, а некоторые вообще не ходячими, и отчебучить ничего физически не могли, то у большинства обитателей третьей палаты, несмотря на поголовное активное лечение, сил было хоть отбавляй. Не хватало только ума для применения этих сил.

От четвёртой палаты веяло то ли умиротворением, то ли спокойствием смерти. Как-то, правда, залетела туда беспокойная бабка, нёсшая целыми днями какую-то скандированную хрень, иногда даже рифмованную. Она была вполне себе ходячей, но время предпочитала коротать в постели, громко призывая всех, кто попадал в поле зрения, «пить и сикать! Пить и сикать!» (так она побуждала вымывать из организма ненужные, по её мнению, лекарства). Уколам изо всех сил сопротивлялась, так что её приходилось колоть насильно. Вскоре после этого бабка успокаивалась и ненадолго засыпала. Потом всё начиналось по-новой.

Другая, огромная, страшная на вид бабища, была ещё более активной и даже пыталась устанавливать в старушечьей палате свои порядки, несмотря на то, что сама не всегда считала нужным хотя бы вовремя выйти в туалет . Меня во время моего недолгого пребывания в «её»палате она активно недолюбливала. Как-то во время моего отсутствия кошмарная баба порылась в моих вещах и спрятала сканворды, которыми я от нечего делать развлекалась. Сделала она это в отместку за то, что я открывала окно – вонь в палате стояла невыносимая, но ей это, похоже, нравилось. Журналы медсёстрам потом удалось разыскать, а вот ручку она так и заныкала.

Зато с Тосей, молоденькой женщиной из общей палаты отношения у этого монстра были просто шоколадные. Тося часто приходила в гости и подолгу просиживала у неё на обоссанной постели. Иногда даже выпрашивала у персонала ножницы и обрезала бабище страшные, безнадежно пораженные грибком ногти. Та называла Тосю «добродетельной» и обещала свести со своим сыном, чью женщину она от души ненавидела. Похоже, что незамужняя Тося всерьёз на это рассчитывала, потому что в долгих беседах она всё старалась показать подруге свою хозяйственность и делилась с ней замысловатыми рецептами. Чаще всего из ингредиентов там почему-то фигурировал изюм…

Но эти двое «бабушек» являлись исключением из правила. Остальные были вполне безобидными. Максимум, что могли сделать божьи одуванчики, так это влезть в чужую, оставленную без присмотра ночнушку или в бесхозные тапки. Ну, или потихоньку сказать что-то, не совсем здравое.

Кто-то лежал, не вставая и переводил дефицитные памперсы – две штуки в сутки, а кто-то потихоньку бродил и мог даже дойти до столовой. Особой популярностью пользовалась Олюсик. Говорили, что она лежит в этом отделении с 90-х годов и брат, такой же старый, как и она, приплачивает за то, чтобы её никуда не переводили и не отправляли в интернат. Медсестры её любили и часто просили рассказать какой-нибудь похабный стишок. Одной она даже делала «массаж», так как его представляла, и обе стороны были в этот момент просто счастливы. Иногда – «на фоне лечения», как и у всех, на Олюсика находило, она возбуждалась и начинала выкрикивать похабщину без всяких просьб, в основном безадресно. Но большую часть времени она была тихой, спокойной и разрешала увести себя в туалет и в столовую и привести обратно. Ну и помывке тоже особо не сопротивлялось. А больше ничего и не требовалось. Идеальный пациент, одним словом.

В отличие от этого мини-дома престарелых, третья палата, где мне повезло провести достаточно много времени, была классическим образом, возникающим в сознании обывателя, услышавшего слово «психушка». Все неадекватные, неконтактные, резистентные и прочие нехорошие и неправильные люди сплавлялись туда, включая приговорённых за какие-то провинности к вязкам до утра или просто к «усиленному наблюдению» на пару-тройку недель или месяцев – как повезёт. Наказанные, отбыв наказание и искупив вину, отправлялись обратно во вторую или первую палату, а остальные были там на ПМЖ.

Если «нормальные» психохроники делились в основном на «залеченных» и «незалеченных», то есть на тех, у кого побочка нейролептиков забивала все болезненные, а также заодно и чисто человеческие проявления, и на тех, у кого такое состояние пока не наступило, то для обитателей третьей палаты нужны были какие-то другие, более сложные градации.

То, что их «лечат», было видно невооружённым глазом. Но сходить с ума это не мешало им нисколько. Некоторые были очень активные, сверх меры.

Евстафьева, например, здоровенная баба, которую все побаивались, целыми днями носилась по коридору с выкриками про апостолов и их половую жизнь и все заглядывала на потолок, где что-то видела. На пути ей было лучше не попадаться. Её навешала сестра-двойняшка, совершенно здоровая, которая, устав от родственницы, сплавляла ей в больницу. Говорили, что дома Евстафьева своими капризами сестру просто изводила. Не угомонилась она и в больнице. Почти не разговаривая, она, тем не менее, своё отношение (резко отрицательное) к происходящему выражала доходчиво.Если ей не нравились продукты, которые сестра приносила достаточно часто, она в гневе топтала их ногами и отправляла в мусорный бак. Оттуда их потом доставали и ели остальные жильцы третьей палаты. Не менее придирчива она была и к одежде – побега тут опасаться не приходилось, поэтому бегала Евстафьева в своём, придирчиво выбранном.

Как-то во время своих пробежек по коридору эта беспокойная пациентка повстречалась с завотделением, вышедшей по обыкновению в туалет. Свидетелем инцидента я не была, но говорили, что Евстафьева дала при этом уважаемому эскулапу по шее – просто так, для профилактики. После этого её быстренько куда-то отправили, и отделение своей фишки лишилось.

Другим не менее колоритным персонажем была Катя, молодая но сильно умственно отсталая особь. У неё была большая кукла, с которой она не расставалась. Взяв эту куклу подмышку, она, наперегонки с Евстафьевой, носилась по коридору, бубня одно и то же: «я играю». Особой агрессии Катя не проявляла, но больные говорили, что она запинала какую-то старуху, поэтому на близком общении с ней никто не настаивал и дорогу во время пробежек всегда уступали. Катю привезли из психоневрологического интерната, «подлечиться», как это там водится, и рано или поздно она должна была отправиться обратно, прекратив для интерната взятый им тайм-аут.

Остальные были поспокойнее и воздействовали на окружающих в основном вербально. Совсем беда была, если привозили певцов. Ночью они всё-таки, утомившись за день, замолкали, но проснуться от их исполнения часа в четыре следующего утра и слушать это до отбоя было вполне нормальным. Так как запомнить из общеизвестного репертуара больше двух строчек подряд или вразбивку исполнители были не в состоянии, а петь тянуло неудержимо, выход был только один: положить на музыку собственный бред. Услышав одну из поющих таким образом старух, я поняла, что смысл выражения «грязно материться» до сих пор от меня ускользал. В отделение этого кошмарного даже на вид персонажа привезли вместе с её, тоже больной, дочерью после того, как у них сгорел дом. Такая «семейственность» в принципе была не редкостью, но лежали родственники, как правило, в разных отделениях. Впрочем, молодую вскоре куда-то и перевели. Старуха продолжила радовать публику.

После такого бредятина, излагаемая прозой и без мата, ласкала слух. Глаз тоже радовался: одна из постояльцев, тоже уже сильно в годах, то и дело стаскивала с себя ночную рубашку, откидывала одеяло и на глазах у всех мастурбировала. Делала она так и ночью, и днём, не забывая краем глаза получать подтверждение того, что её видят.

Кто-то спал, вернее сказать, находился в отключке, практически круглосуточно. Кто-то, наоборот, непрерывно курсировал по принципу челнока. Ночью «ходячие» и шкодливые больные из третьей палаты шлялись по всему отделению, уже не бесцельно, а высматривая где что плохо лежит. В своей палате брать было особенно нечего, кроме тапочек, вовремя не спрятанных «лежачими» под матрас, но и их за неимением лучшего, таскали. Причём делали это те, кто вообще предпочитал обходиться без обуви. Те, у кого было хоть что-то, прятали его в наволочку, голову с которой потом не убирали, или под матрас. Особо бдительные складывали свои ценности в пакет и с этим узелком выходили в туалет и в столовую, не выпуская его из рук.

Но днём на чужое имущество в наблюдалке покушались реже, не до того было. Кто-то страдал апатией, кто-то двигательным беспокойством, кто-то был агрессивен, хотя бы на словах, а кто-то плакал – но нехорошо было всем, пусть они того толком и не осознавали.

Особо неадекватные персонажи целыми днями циркулировали между палатой и туалетом. Делалось это совсем не по естественным надобностям. Намочив под краном ту часть тела, которая, по их мнению, в этом нуждалась, или сделав пару глотков, или просто постояв босиком в луже мочи, они возвращались обратно и ложились. Через несколько минут выход повторялся, иногда сопровождаясь стриптизом.

Те, кто считался поумнее, такой ерундой не занимались. В туалет они тоже заходили постоянно, но делали это с определённой целью – не прокараулить момент, когда кто-то втихаря закурит: он мог сжалиться и оставить «букавы», надо только как следует попросить. Иногда на громкие «просьбы» в туалет залетала сестра-хозяйка, или ещё кто-нибудь из поборников здорового образа жизни, и тогда огребали все, но чаще обходилось. Правда, буквы всё равно оставляли редко, проще было найти их в мусорке или выловить из унитаза. Тогда возникала другая проблема – найти дурака, который безвозмездно «подкурит».