Хулиганка или История одной болезни

Иногда сердобольные прохожие давали в сломанное окно третьей палаты целые сигареты, и тогда всё стадо неслось КУРИТЬ. Время от времени санитарки поручали им оперативно убрать с пола дерьмо, рвоту или мочу, и на этом тоже можно было заработать. Но, в основном, всё время проходило в ожидании. Чтобы не было скучно, практиковался непрерывный водопой.

Кипяченой водой отделение не баловали, потому что простыней, на смену обоссанным, было не напастись. На кипяток безумному даже по местным меркам контингенту рассчитывать тоже не приходилось, даже в полдник. Поэтому они пили горячую воду из-под крана.

У большинства имелось по вытащенной всё из той же мусорки пластиковой бутылке, в которой они целыми днями вымачивали чайные пакетики – настрелянный у более зажиточных больных «вторяк». Назывался напиток «чаёк», его пили сами и делились с другими, такими же неимущими и дурными.

Всё это приятно разнообразило время и давало возможность отдохнуть от смрада, звуков, живых картин и общей абсурдности наблюдалки. Часть больных из туалета практически не вылезала, так как находиться там для них было куда интереснее, чем в палате. И пахло там более приемлемо. Устраивая что-то вроде клуба по интересам, они сидели в туалете со своим «чайком» до тех пор, пока медперсонал не разгонял их на ночь. После того, как блюстители порядка засыпали, публика возвращалась обратно. Кто-то из них отсыпался потом днём, а кто-то, по-моему, вообще никогда не спал.

Имея в виду постоянных посетителей, вернее – обитателей дамской комнаты, забывать там что-то было нельзя, потому что то, от чего ты отвернулся, сразу же становилось добычей этих отморозков вне зависимости от того, нужно оно им или нет. Особенным спросом пользовались кружки, как помытые, так и грязные, но вообще утащить могли всё, что угодно. Кому-то понадобилась даже моя крышка от кружки, ни на что без этой самой кружки не годная. О постиранных и забытых трусах, оставленных мыле, туалетной бумаге, зубной щётках, пасте и прочем, чем никто из третьей палаты принципиально не пользовался, тоже лучше было не вспоминать.

То и дело в третьей палате больными из других палат устраивался форменный обыск с переворачиванием матрасов и выворачиванием наволочек в поисках утраченного имущества. Иногда пропажа находилась (на кружках, например, специализировались всем известные профессионалы из числа самых безумных, которых в первую очередь и трясли). Но чаще нет. Ума не приложу, куда они всё это прятали, а, главное, зачем. Даже показать уворованное было невозможно – хозяева тут же рассекретили бы и, в лучшем случае, просто отобрали. А его и не показывали, распоряжаясь похищенным по собственному, не поддающемуся человеческой логике, усмотрению. В какую чёрную дыру всё это проваливалось, оставалось неизвестным, а подозреваемые продолжали вести себя как ни в чём не бывало.

Надо сказать, что при такой бешеной популярности туалета, пользоваться им по назначению способны были далеко не все, и касалось это не только третьей палаты. Хотя они, конечно, лидировали.

Там вообще было всё просто. Часть больных, постояв/посидев/намочив голову в туалете, возвращалась в палату и делала свои дела прямо в постель или около койки. Протереть раз в день их единственную постельную принадлежность – обшитый клеёнкой матрас, было несложно. Хуже было, если с матраса они зачем-то сползали. В этом случае утренняя уборка палаты представлялась совсем не лёгким делом. Лариска Бегун, которая на нем зарабатывала свою законную ежедневную сигарету, вымыв с утра наблюдалку, падала без сил. Но чистота была относительной и недолгой.

Выходить ночью в коридор приходилось с большой осторожностью, чтобы не нарваться в неярком освещении на мину. Большинство их авторов в принципе могли сообразить, что хотят в туалет, но вот донести до места назначения у них получалось далеко не всегда. Чаще не получалось, так что посещение туалета для них было чистой формальностью. Постояв там, они, так до конца и не очнувшись, возвращались обратно. Траекторию движения можно было проследить по кучкам дерьма и лужам мочи на полу. Утром всё это силами работящих больных убиралось, обделавшихся частично и наскоро споласкивали, выдавали им чистое (вернее, выстиранное) бельё, но всего этого хватало ненадолго. «Туалетный работник», неплохо, кстати, по местным меркам на этом «зарабатывавший», тоже выбивался из сил, с утра и до вечера протирая основательно обгаженные, а в лучшем случае, обоссанные полы и унитазы, но особых результатов это, как и полагается Сизифову труду, не приносило.

Ходячие старухи четвёртой палаты никуда особо не ходили, особенно по ночам. Что до обитателей второй и третьей палат с недержанием, то их переводили в третью, когда недержание это из случайности, перерастая совпадение, становилось тенденцией.

Предполагалось, что в наблюдалку должны были отправлять всех, вновь поступивших. Иногда, действительно, так и делали и выдерживали там новеньких некоторое время, после чего переводили в общую палату. Иногда тех, кто вёл себя более или менее прилично, отправляли в общую палату сразу, минуя «наблюдалку». Но, в основном, третья палата была постоянным пристанищем для наиболее неадекватных персонажей – «неосознанных» больных. Чего они осознавали на самом деле, а о чём понятия не имели, было неразрешимой загадкой, но достать , умышленно или неумышленно, эта публика могли кого угодно. Однажды они вывели из себя даже всегда уравновешенную Наталью.

На прогулке та выкопала отцветшие тюльпаны, чтобы осенью снова их посадить, как это и полагается делать. Положила луковицы на газетке на подоконник в своей палате, чтобы подсушить. За ночь луковицы усохли. Совсем. Бесследно.

Проведя небольшое расследование, Наташа установила, что тюльпаны съела дебильная Люся из третьей палаты, приняв их за лук. Ночью она зашла в пятую и, пользуясь тем, что все мирно спали, немного подкрепилась. Наташа долго горевала, возмущалась и жаловалась, но делать было нечего.

Когда я спросила у Люси, вкусно ли было, она уверенно ответила: «нет». «А зачем ты их тогда ела?» – «Есть хотела».

В этом Люся оригинальна не была, хотя ей, в отличие от подавляющего большинства больных, родители носили передачи: довольно увесистые пакетики по числу дней своего отсутствия. Каждый день Люся получала по свой сбалансированный рацион – белки, жиры и углеводы. У других же этого не было, поэтому они выпрашивали у имущих, а если те не дадут, приворовывали. Этим грешила, не только третья палата, но и вторая с первой.

В столовой кормили, действительно, паршиво, поэтому удивляться не приходилось. Самым популярным у поваров блюдом были щи, а вернее суп из капусты, в котором попадались иногда ещё и кусочки куриной кожи и косточки. На второе обычно угощали кашей. Обед и ужин состояли из двух блюд, что больница ставила себе в заслугу: тот же проклятый суп и каша или макароны,. Иногда давали рыбные котлеты.

На завтрак оделяли тарелкой каши, ячневой или овсяной. Съесть овсянки было, в общем-то неплохо, но и тут без приключений не обходилось. Несколько раз подряд больные, не утратившие ещё способности различать, что к чему, остались без завтрака: уже от тарелки поднимался запах затхлого, а есть это было вообще невозможно. Обоняние у меня окончательно потерялось чуть позже, поэтому тухлятину я почувствовала отчётливо и об этом не промолчала. Результат был вполне ожидаемый – моя медкарта обогатилась записью: «Предъявляет претензии к качеству питания». На том дело и кончилось, как кончилась вскорости и сама испорченная овсянка. Съели её, без всяких там «претензий». Кто мог. Так заодно реализовалось и право на выбор рациона: хочешь, ешь, а не хочешь, не ешь – выбирай.

Оставалось удивляться поистине ювелирной работе по нарезанию масла – почти каждый день на завтрак каждому давали мизерный кусочек. Этого кусочка хватало на то, чтобы размазать его тонким слоем шириной сантиметра полтора-два на хлеб, который представлял собой срез с буханки, тоже не очень толстый. Тонюсенький кусочек сыра был редким угощением и тем, что выдавалось, едва можно было прикрыть размазанное масло. Ближе к Новому году, когда нужно было осваивать выделенные на год деньги, появлялись сосиски. Обычно их, разрезанные на несколько частей, кидали в манную кашу, и это был по местным меркам отличный завтрак. С началом нового финансового года излишества пропадали.

Так что пусть заткнутся те, кто жалуется на отсутствие вилок и ножей в психушке – применить там эти столовые приборы решительно не к чему. Разве что воткнуть кому-нибудь в мягкое место. Но это совсем другая история.

Гораздо хуже был недостаток жидкости. «На фоне лечения» он особенно чувствовался. Пить наливали граммов по сто пятьдесят: на завтрак – чай или муть от какао, на обед – компот, на ужин – чай. Бачок для питьевой воды, как правило, пустовал, если вообще не оказывался унесённым в ремонт.

В полдник всех, кроме третьей палаты, угощали кипятком из буфета и те, у кого были передачи, могли заварить себе по пакетику чая и перекусить заодно. Остальным приходилось туго, и они всегда хотели есть и пить. Перебивались как могли. Вода текла из крана, а голодные выстраивались по вечерам в очередь за остатками от обеда или ужина, которые раздавала буфетчица. Правда, кроме хлеба, что-то съедобное оставалось редко.

Если имелись сигареты, на них всегда можно было выменять какие-нибудь вкусняшки у желающих покурить. Пачка печенья или шоколадка «стоили» одну сигарету, пакет мандаринов или яблок – пару штук. Все продукты имели свою цену, выше которой «покупать» их, то есть, давать взамен сигареты, имущие их наотрез отказывались.

Добычей сигарет с этой целью занимались даже обитатели наблюдалки. И небезуспешно. Если сигарет через окно настрелять удавалось, они становились вполне «платёжеспособными» и продукты им желающие покурить «продавали» на общих основаниях.

Люсе, съевшей тюльпаны, было легче, чем остальным – тем, что приносили родители, она ни с кем не делилась и не «продавала», как остальные. Но всё равно Люся ходила постоянно голодная. От мыслей о еде её отвлекали лишь мысли о милашке Павле Аркадьевиче. Как и большинство пациенток отделения, не особо интеллектуально сохранных, она была в него влюблена. Если она о нем почему-то и не говорила, то писала в своей тетрадке, какой он замечательный и что сейчас, по её мнению, делает.

Павел Аркадьевич был предметом вожделения у многих. Особо настойчивые как-то умудрялись раздобыть его телефон и адрес и даже, говорят, навещали его после выписки по месту жительства, чему он вовсе не был рад. Но здесь любовь была бескорыстной. Больных же мужского пола рассматривали преимущественно как источник сигарет. И вкусностей тоже. Никто от любви к ним особо не страдал, хотя расставаниями, лишаясь гостинцев, огорчался.

К «выходным» иногда приходили «их мужчины» из других отделений. Сумки с едой у них медики принимали, а иногда даже разрешали провести вместе со счастливицей минут пять, под присмотром. Но подобие «отношений» завязывалось даже у тех, кто на улицу «по работе» не выходил. Познакомиться умудрялись в прогулочном дворике. Над нашим отделением находилось мужское, где тоже лежали «принудчики» и те, кого направили на экспертизу. В отличие от женщин, им разрешали пользоваться телефонами и в курении не ограничивали. Во время прогулки женского отделения они открывали окна и выбрасывали оттуда во дворик сигареты и конфеты наиболее симпатичным или общительным. Медперсоналом это пресекалось только для виду.

Большим успехом у мужиков пользовалась Алина из СИЗО. Да, она везде шла за мной с отставанием на шаг, и в больницу тоже приехала вскоре после меня. Маленькую и хрупкую, её жалели и угощали. Осенью, с похолоданием прогулки прекратились, но наиболее предприимчивые женщины пятой палаты наладили связь с мужским отделение через окно, куда затаскивали привязанные к ниткам пакетики. Алина в этом активно участвовала, несмотря на то, что койку ей отвели в коридоре.

В подруги Алина выбрала себе Веру, только что приехавшую из 3-й областной больницы, где лечились тяжелые хроники, зарегистрированные в дальних районах области, а также беспаспортные бродяги. Алину не пугало то, что Вера ВИЧ-инфицированная, она охотно целовалась с ней взасос в туалете и докуривала за подругой обслюнявленные бычки. В этих отношениях Вера, тоже довольно смазливая девица, называвшая себя мужским именем, производным от фамилии, играла роль мальчика и Алине покровительствовала во всем.

Вообще, желание какой либо близости нейролептики убивают напрочь, в том числе, желание вступить в сексуальную связь с собственным котом – психиатры, рассказывающие об успешных случаях «лечения» вялотекущей шизофрении, пардон – шизотипического расстройства, о таком периодически упоминают. Но не тут-то было. Никакие антипсихотики в этом плане на поведение Веры заметно не влияли, она была сексуальна по-прежнему. И по-своему, несмотря на наличие в анамнезе двух малолетних детей, рождённых в весьма юном возрасте. Да и тогда ей было лет двадцать пять от силы, поэтому с малолеткой- Алиной они ладили хорошо. До откровенного секса, дело, конечно, не доходило – так, нелёгкий флирт.

Потом в отношениях пары что-то треснуло, и место Веры заняла Лепехова. Достаточно бесчувственная Алина любить себя позволяла охотно, тем более тут, в силу возраста её новой подруги, примешивался уже и чисто материнский инстинкт, без слюнявых поцелуйчиков.

От всех кажущихся неприятностей Лепехова защищала Алину ещё более рьяно, поэтому даже дышать на ту стало опасно. Уделив должное внимание своим «бабушкам», Лепехова неслась в коридор на койку к Алине, где они и коротали досуг.

Лепеховой нравилось всё, что делает её протеже. Когда Алина избила в туалете одну из больных, они вместе весело смеялись над потерпевшей стороной. Синяки от ударов ног Алины были у той на пол-лица, её водили на рентгенографию черепа, но дело замяли, и в Казань Алина не отправилась, хотя шансы для этого были у неё хорошие. Прояви родственники избитой настойчивость, мало не показалось бы вообще никому. Но родственников не было.

По ночам подружки, обнявшись, спали вместе на койке Алины, потому что своё место в пятой палате Лепехова отдавала за сигареты медсёстрам, которые там вместо неё ночевали.

Вообще, такая аренда коек была в отделении очень распространена. Медсёстры дежурили сутками, и на ночь располагались в пятой палате, где свободные спальные места были редкостью. «Продавшая» свою койку за пару сигарет, отправлялась спать куда знает, а её место занимала медсестра или санитарка. И все были довольны.

Иногда койку для медсестры выносили из первой или второй палаты и ставили в коридоре либо в столовой – спать в этих палатах медперсонал боялся или брезговал. Не все жаловали даже пятую. Помню, как новенькая «младшая медсестра» в первый раз ночевала в пятой палате, где я тогда обитала. Всю ночь она не сомкнула глаз, ворочалась с боку на бок, с тревогой прислушиваясь к каждому шороху – боялась ужасно. Потом ничего, привыкла, а в выходные заглядывала к нам даже днём, чтобы вздремнуть часок или поговорить о наболевшем, по примеру более опытных своих коллег. И то и другое, конечно, мешало, «нормальным» больным, удостоившимся чести, но вслух они не возмущались. Персоналу во время его «тихого часа» не докучали (чтобы не спалиться, не зная, насколько крепко утомивший работник спит на самом деле).

Да и вообще больные особых хлопот персоналу не доставляли, наоборот помогали во всем или просто не мешали. ЧП вроде драк или побегов случались редко, и всё больничное существование сводилось к «есть-спать-пить лекарства». На этом унылом фоне санитарка, решившая показать «доверенным лицам» что ей написали в соцсетях, должна была казаться, наверное, вестником иной, лучшей жизни. Как и полоумные жители мужских отделений…

Посетители своими визитами баловали лишь ничтожную часть больных. Ходили, в основном, матери, реже – дети. В приёмные часы с ними разрешали посидеть в аппендиксе, рядом с сестринской. Персонал при этом особо не докучал, хотя после свиданья больных могли и обыскать на предмет чего-нибудь запрещенного (проносящегося несмотря ни на что). Посещение было заметным событием для всех, даже для тех, кого оно прямо не касалось. На каждый звонок в дверь с надеждой поворачивало голову едва ли не всё отделение, а счастливчиков, к которым пришли, обязательно потом поздравляли.

В остальном каждый день был похож на предыдущий, ничего не происходило. Событий ждали – ждали, когда выдадут сигареты, когда принесут еду из столовой, когда придут родственники… Особенно ждали выписку. Её ждали все, и принудчики и «добровольцы» и самый популярный вопрос к врачу был: «а когда меня домой?»

Раз в полгода больных водили в другие корпуса на ЭКГ, флюорографию и к гинекологу. Это было, конечно, совсем не развлечением, скорее наоборот. Особенно боялись гинеколога, даму, и в самом деле, странноватую даже для психушки, но согласия никто не спрашивал. Что касается меня, то врачи по-прежнему считали, что я куда-то непременно убегу и даже ЭКГ мне сделали на месте. Не удалось попасть и к зубному. Нет, специалистку Лариса Алексеевна мне вызвала прямо в отделение. Там, как пишут в протоколах, «в условиях естественного освещения» дантист осмотрела мой зуб и вынесла вердикт: «кариес ещё маленький, можно не лечить». Потом, правда, оказалось, что это был и не кариес вовсе. К моему счастью. Но это было потом, много позже и в другом месте. В областной психоневрологической больнице квалифицированную медицинскую помощь мне таким незамысловатым образом оказали.

Время от времени к закрытой двери врачебного отсека выстраивалась кучка принаряженных принудчиков – там заседала какая-то таинственная «комиссия». Судя по выражениям лиц вернувшихся, ничем хорошим встреча с ней не заканчивалась.

Фейерверком в существовании и больных и персонала становились разве что выборы разного масштаба. Вот это право (активное избирательное, оно же – единственное) было свято и нерушимо. Готовиться к его реализации начинали заранее: составляли список тех, кто будет голосовать, чтобы получить открепительные удостоверения. Могли даже сказать, куда будут выбирать на этот раз. Кого и с чем – это второй вопрос, неважный. С ним можно и на месте разобраться.

Желающих было не сказать, чтобы много. Активнее всего здесь вели себя (как, впрочем, и вообще везде) лица с нарушениями интеллекта. Заслышав о выборах, дебильные и имбецильные, но дееспособные, граждане РФ ходили по отделению и гордо всем сообщали, что будут голосовать за Путина. При этом знать, кого и куда выбирали, было для них совершенно не важно. На некоторое время голосующие проникались осознанием собственной важности и чувствовали себя нужными обществу, за, что, наверное, были ему благодарны. Не знаю, как они ориентировались в бюллетенях, когда Путина там не оказывалось – голосование происходило за дверью, в кабинете врачей или старшей медсестры и вызывали туда по одному. Я в этом никогда не участвовала.

Недееспособные с грустью констатировали, что голосовать им нельзя. А то бы они тоже поддержали главу государства. Остальные голосовали кто во что горазд, как и все нормальные люди: кто потому, что так надо, кто, будучи искренне «за» всё, что угодно, а кто просто «назло» – за коммунистов, например. Это безумие надо было просто переждать, вяло отмахиваясь от предложений присоединиться, чтобы твой бюллетень не использовали за тебя тебе во вред.

Исполнив с армейской быстротой гражданский долг, все – и поддержавшие и отомстившие, с облегчением выдыхали. В остальное время дни проходили заведенным порядком, все один к одному. Только раз нас взбодрили неожиданным приключением – внеплановой прогулкой.

Уже глубокой осенью, вечером, когда мы ждали ужина, всем велели одеться или завернуться в одеяла и выйти во дворик, что и было кое-как выполнено. Странно, но окна мужского отделения были наглухо закрыты, чего вообще никогда не делалось. Никто из них не выглядывал, не было мужиков и в прогулочном дворике, соседнем с нашим.

На улицу вытащили даже тех, кто не вставал с постели. Их рассадили на вынесенные стулья, укутав чем только можно. Отходить от двери особо не разрешали, так как было уже темно, и персонал боялся, что кто-нибудь сиганёт в темноте через забор. Но бежать никто никуда не хотел, все терпеливо ждали, стоя в тапочках на холодном бетоне. Стояли не меньше часа в полной неизвестности относительно происходящего. Только иногда возникали невнятные слухи, что по отделению ходит «милиция с собаками».

Наконец всех завели обратно и после безнадёжно остывшего ужина снова предоставили самим себе, как ни в чём не бывало. В чём собственно было дело, мы узнали только следующим летом, когда из экспертного отделения вернулась наша растратчица-бухгалтерша, признанная невменяемой. Она и сообщила, что в экспертное отделение привезли интересную чудачку, которая по осени, выпив с друзьями, позвонила в областную психбольницу и сказала, что в одном из отделений заложена бомба. Психиатрический диагноз у неё, по-видимому, уже был, потому что в эту самую психушку её и привезли, изловив. В экспертном отделении она мыла полы и немощных больных, рисовала на стенах чудовищ, которые ей то ли снились, то ли грезились наяву, и рассказывала всем желающим послушать, какой у неё влиятельный любовник. Экспертиза почему-то решила, что осознавать свои действия и руководить ими Надя не могла, поэтому до суда она осталась в больнице, попуганной заведомо ложным сообщением об акте терроризма.

Но я опять забегаю вперёд, пытаясь скорее миновать те бесконечные лето и осень 2016 года, отведённые кем-то свыше специально для того, чтобы я как следует привыкла к первой в своей жизни психушке и не очень удивлялась следующим.

А в сентябре 2017 года случился-таки пустячок, некоторого внимания заслуживающий. Созрело решение районного суда об освобождении меня от уголовной ответственности по невменяемости и назначении принудительного лечения в условиях специнтенсива.

Если к мировой судье по 319-й, меня всё же время от времени дёргали, то по этому, «большому» делу не беспокоил вообще никто. На рассмотрение дела меня с собой просто не взяли. Поставили потом перед фактом, ознакомив с копией постановления о том, что мне предстоит пожить в Казани. Ну, то есть, предложив расписаться в получении этой копии. Сама она представляла собой такую ценность, что для обеспечения сохранности должна была храниться «у врачей», вместе с копиями всего уголовного дела. Пришлось Ире сделать и пронести втихаря менее ценный экземпляр.

Объём проделанной работы впечатлил – двадцать два листа, изрисованных с обеих сторон. Что касается содержательной стороны, то новизной она не блистала. Обвинение в первоначальном объёме было блестяще доказано, изменений при копировании экспертного заключения тоже не произошло. И с тем и с другим уважаемый суд безоговорочно согласился, начав с фразы: «Романцева Н.А. совершила общественно-опасные деяния….», и закончив сакраментальным: «В Казань! В Казань!»

Я «в судебном заседании не участвовала». Ну, это и неудивительно. Раз гражданин «согласно заключения комиссии экспертов центра им.Сербского от (дата, номер) не может осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими, не может правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела, и давать показания, участвовать в следственных действиях и судебном разбирательстве, не способен понимать характер и значение уголовного судопроизводства, своего процессуального положения, самостоятельно защищать свои права и законные интересы в уголовном судопроизводстве», то и говорить тут не о чем. Како тако «медицинское заключение медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь в стационарных условиях»?! Не говорите глупостей. Вернее, не повторяйте их за Госдумой с придуманным ею УПК. Ничего с момента экспертизы измениться не могло.

А никто их и не говорил. Моя мать, переквалифицированная к тому времени из свидетелей обвинения в законные представители, вкупе с моим защитником по соглашению смиренно просили лишь полечить меня в стационаре общего типа и в Казань не направлять. На это судья резонно ответила, что «Романцеву Н.А. следует считать невменяемой» и сочла инцидент исчерпанным. Тогда хитроумная сторона защиты «привела доводы о том, что причастность Романцевой Н.А. к совершению общественно-опасных деяний не доказана, в связи с чем отсутствую основания для применения к ней мер медицинского характера» . Несмотря на то, что сделала она это «в поддержание позиции Романцевой Н.А.», суд с «данными доводами» не согласился. Каким образом в моё отсутствие была выяснена моя позиция, я не знаю, но на этом вся моя защита закончилась. Больше на двадцати двух страницах текста упоминания о ней вы не найдёте.

Все с облегчением выдохнули, но тут в дело вмешалась прокуратура. Вообще-то она была в этом деле с самого начала – с момента возбуждения, поэтому обо всех проделках суда и следствия не только знала, но даже в них участвовала. Но тут она пришла в сознание и вспомнила о том, что судья, вынесшая решение, в деле-то, оказывается, уже участвовала – когда в очередной раз продлевала мне срок содержания под стражей и выразила при этом мнение о доказанности обвинения. То есть, сказала-то всё правильно, но рановато.