Хулиганка или История одной болезни

Всего моих медкарт в СИЗО завелось, как потом выяснилось, аж четыре штуки, потому что время от времени меня ненадолго выписывали.

Однажды, в первый раз, выписаться мне удалось чуть ли не на месяц. Но ничего хорошего из этого тоже не получилось, и я, как бумеранг, вернулась обратно.

То ли мне тогда, по мнению психиатров, стало хорошо, то ли кому-то другому плохо – не знаю. Но в один прекрасный день по возвращении с очередного этапа меня без лишнего шума отправили не в больницу, как обычно, а тот же четвёртый ОКБ, в который определили попервости, перед Новым годом . Там меня ждал ещё один сюрприз: теперь у меня была соседка-алиментщица, успевшая поработать когда-то приставом-исполнителем.

До СИЗО она жила с каким-то уркаганом, поэтому к блатной специфике была им приучена. Умела делать даже «морковку» – затычку для толчка из хлеба, раскрошенного и положенного в уголок полиэтиленового пакета. Создавать кипятильники из лезвий и обрывка электрошнура с вилкой её научила уже я, и мы систематически вышибали ими пробки в отделении.

«Романтика» следственного изолятора Люду совсем не смущала, хотя оставаться там надолго она не планировала, надеясь, что дело разрулится быстро и в её пользу. Добившись назначения лечения от своего гепатита С, она окончательно повеселела.

Первое время мы жили дружно. Ждали передач и прихода адвокатов, обустраивали как могли невесёлый быт, читали всё, что попадётся под руку, обсуждали свои дела и вообще развлекали себя и друг друга как могли. Ну, а потом меня накрыла депрессия. Не знаю, догнали меня нейролептики или это опять было что-то «ситуационно-обусловленное», но мир потерял те немногие краски, что у него ещё оставались. С тех пор я знаю, что все призывы взбодриться, развеселиться и взять в себя в руки, обращенные к человеку, которых находится в таком состоянии, это просто сотрясение воздуха. Последовать им просто нереально.

Мне не хотелось вообще ничего. Особенную тоску вызывала мысль что по утрам надо одеваться и идти месить подтаявший к тому времени снег в прогулочном дворике. Люде же на мою беду очень хотелось «гулять», а, говоря откровенно – общаться с мужиками из соседних камер, с которыми у неё уже завязались тёплые отношения.

Когда я сидела в одиночке, никаких проблем не возникало. Я могла либо остаться одна в камере, отказавшись от прогулки, либо выйти в том же составе в прогулочный дворик. Теперь оказалось, что ни того, ни другого делать нельзя, и мы должны везде быть вместе. Оставалась в камере я, оставляли и Люду. Несколько раз я с ней, скрипя зубами , вышла, по продолжение этих гулянок было выше моих сил. Оставив меня в покое, Люда честно пыталась добиться их для себя, но фантазия у мелкой администрации заведения отказала начисто. В конце концов, Люда напросилась на приём к начальнику или замначальника СИЗО и тот сделал всё, что сумел: поутру выгонять меня на прогулку явилась половина отдела охраны вместе со шмон-бригадой. Но как выполнить мудрое распоряжение, придумать так и не смогли. Расплата последовала практически незамедлительно.

Ближе к вечеру меня дёрнули из камеры со всеми вещами. В сборном отделении их у меня отобрали, предварительно переписав, а затем предъявили постановление о назначении дисциплинарного взыскания: за отказ выйти на прогулку мне назначили сразу семь суток карцера. Обычно карцер светил лишь за третье по счёту нарушение, да и то не в таких дозах. Но тут был положен болт на авторитет Самого, поэтому третьего раза решили не ждать и оттянулись по полной.

Жить неделю в условиях карцера мне совсем не улыбалось, поэтому я запросилась обратно в больницу. Пришедший врач-психиатр посочувствовал и забрал к себе, предварительно выселив кого-то из таких же симулянтов.

Так закончилось для меня общение с бывшими коллегами. Вопрос решился к обоюдному удовольствию: мы с Людой снова стали сами себе хозяйками, насколько это позволяли «режимные требования».

В больнице к их соблюдению никто особо не придирался. Я снова оказалась в компании Ларисы и Алины и мы мирно и дружно продолжили своё «лечение» непонятно от чего.

От нечего делать, я написала областной уполномоченной по правам человека о том, что к реализации права на прогулку меня пытались принудить карцером. Она мне даже ответила.

Ответ этот напомнил мне сцену из Моби Дика, где Стабб поучал негритёнка Пипа, выпрыгнувшего из лодки во время охоты на кита: «никогда не прыгай из лодки, Пип, кроме тех случаев, когда… но дальше шло нечто совершенно невразумительное, как и все разумные советы».

Скрепя сердце уполномоченная согласилась с тем, что прогулка является правом лица, содержащегося в СИЗО, а к реализации права понудить нельзя. И тут же начала плести сеть замысловатых рассуждений, суть которых свелась к тому, что прогулка это всё-таки обязанность, а обязанности необходимо исполнять. В общем, оказалось, что «китолову лучше всего держаться правила Сиди в лодке; но иной раз случается, что ещё лучше ему руководствоваться правилом Прыгай из лодки». На усмотрение администрации СИЗО, короче. С непременным применением дифференцированного подхода.

Несмотря на всё на это, в больнице обязанностью прогулки не считали. Сами дежурные спрашивали иногда с надеждой: «а, может, не пойдёте сегодня?» Причины были самые разные: слишком холодно, слишком жарко, слишком сыро, слишком мало народа в дежурной смене и т.п. Впрочем, так спрашивали во всех блоках, но в больничном за согласие остаться без прогулки ещё и награждали сигаретами (всё из того же шкафа). Так что проблем не возникало.

В следующий раз меня выписали по той причине, что вообще потеряли. Не только в истории болезни стационарного больного, но и во всём моём пребывании в СИЗО-1 есть официальный перерыв на три дня, с 20 по 23 марта 2017 года. Его даже указали потом в справке из этого богоугодного заведения. По ней получалось, что в СИЗО за свою жизнь я была два раза.

Получилось это очень просто. После очередного этапирования к мировушке, из ИВС меня отправили не обратно, в медсанчасть СИЗО-1, откуда забрали, а в СИЗО-2. До сих пор не знаю, чья это была «ошибка».

На этот раз во втором СИЗО меня, недолго думая, засунули в общую камеру. Все мои попытки объяснить, что этого делать нельзя и меня как можно скорее нужно вернуть по месту временной регистрации, сочли выдумками. Тем же этапом привезли парня, который тоже утверждал, что он тоже из первого СИЗО. Выдумщиком ДПНСИ признал и его.

На то, чтобы разобраться, ушло почти двое суток, которые я провела в одной камере с воровками. К тому времени Ира уже заключила соглашение с адвокатом, который «знакомился с делом», а проще говоря, тянул время до истечения срока давности по 319-й. В конце концов мне удалось до него дозвониться и объяснить ситуацию. Не знаю, помогло ли его вмешательство, но меня, порядком помурыжив, всё же вернули на законное место пребывания. Отвезли и того парнишку, который, как оказалось, тоже ничего не выдумывал.

В больничке за время моего недолгого отсутствия всё стало совсем плохо. Алине, похоже, добавили «лечения»: она стала ещё более заторможенной и большую часть времени лежала пластом, ни на что не реагируя, хотя реагировать было на что. Ни с того, ни с сего, пока я отсутствовала, эта, в принципе спокойная и симпатичная тётка, ни того ни с сего начала бесноваться, бредить, устроила в камере потоп, замазав хлебом слив раковины и включив воду, и испачкала дерьмом моё одеяло, присланное Ирой.

Ларису отправили в «вязочную» камеру, а на её место положили узбечку номер два – сестру нашей старой знакомой. Жили они с Алиной как свиньи, в непролазном бардаке, даже занавеска, заменявшая дверь в туалете, куда-то пропала. Сил и времени на то, чтобы привести всё в божеский вид и добиться от узбечки его поддержания, потребовалось изрядно. Родственница её тоже была где-то в соседней камере и время от времени сестрёнки оглушительно орали через двери, общаясь по-родственному. Меня узбечка тихо ненавидела, а с Алиной «подружилась». Когда Алина приходила в себя, они вместе стреляли у «начальника» сигареты, пытались курить чай из пакетиков, которые Алине приносил отец, снова ненадолго выпущенный из своей «гражданской» психушки, или общались с соседней мужской камерой через дыру в полу. К счастью, узбечку вскоре куда-то перевели, а Ларису вернули к нам. Но это была уже не та Лариса, которую я оставила, уезжая в суд. Она так до конца и не оправилась, оставаясь вплоть до нашего прощания с ней, пугливой, плаксивой и бестолковой.

Чем кончился скандал с моей пропажей, не знаю. Через несколько дней после того, как я вернулась, какой-то хрен приходил брать объяснения о том, как так получилось, на том дело и заглохло. СИЗО-1, а вернее, его медсанчасть, заполучив меня обратно, успокоилась, я тоже особо не нервничала.

Вскоре мне удалось добиться того, чтобы от затеи этапировать меня в ИВС всякий раз как мировая судья захочет со мной повидаться, отказались. Вскоре после инцидента с исчезновением, я имею в виду, а вообще времени и бумаги ушло на это много. Но кверулянтство в СИЗО процветает (грешила этим даже Лариса) и приносит свои плоды: затюканная бесконечными жалобами и проверками по ним администрация заведения рано или поздно сдаётся. Так получилось и в этот раз. За мной ко времени начали присылать легковушку с ментами и подвозить с ветерком прямо к крыльцу суда, не забывая вернуть обратно сразу же после судебного заседания. От этапирования в автозаке и пребывания по несколько суток в ИВС я была избавлена, поэтому выносить мозг мировой судье с её 319-й стало проще и приятнее. Господин Мурадян, адвокат по соглашению, помогал мне в этом как мог. Впрочем, мог он немного. В основном, он мог получать деньги с Иры, чем и занимался самозабвенно. Несмотря на это, мы доверили ему ещё и «большое» дело. Относился он ко всему так же, как и все остальные – их сменилось уже несколько, то есть, вообще никак. Так чего же распыляться?

Так прошла ещё пара месяцев. Подоспела и стационарная экспертиза – очередь до меня таки дошла. Попрощавшись с плачущей от страха навзрыд Ларисой и с безразличной ко всему Алиной, и забыв в камере кое-что из вещей, в «столыпинском» вагоне я отправилась в Москву.

Этапировали меня в отдельном «купе», поэтому о том, что в Сербского сразу не попаду, я узнала только в автозаке из обрывков разговора. Оказалось, что нас везут в СИЗО-6 «Печатники» г.Москвы: женский следственный изолятор, по слухам образцово-показательный, где в ожидании экспертизы можно просидеть долго. Это меня совсем не обрадовало и, как оказалось, не зря.

Пережив дорогу до Москвы, автозак, отстойник СИЗО и бесконечные формальности оформления с блужданием по таким же бесконечным коридорам СИЗО с сумками и матрасом подмышкой, уже после подъёма, совершенно измученная, я попала в маленькую переполненную камеру к «своим» – таким же бывшим сотрудницам. Заправляли там всем весьма чванная особа, как потом оказалось, бывшая прокурорша (а, скорее всего, пом. или зам.прокурора, впрочем, чёрт её знает) и несколько её прихлебательниц, из-за чего здоровой обстановка сразу не показалась. То, что с ними я не уживусь, стало понятно уже с первых минут. Места на койке не нашлось, впрочем, спать, как мне сразу же довольно бесцеремонно объяснили, было уже нельзя. Заняться было решительно нечем, общаться со мной сокамерницы явно не жаждали. Мне сказать им тоже было нечего.

Поставив в уголок надоевший матрас, послонявшись, не найдя даже свободного сидячего места, по камере и выслушав несколько поучений от «прокурорши» и её подруг, я зашла в туалет и уже привычно полоснула лезвием по поверхностным венам стоп, после чего предложила местным клушам вызвать охрану. Больше всего клуш обеспокоило то, что теперь все их «мойки» придётся выбрасывать – мало ли чего у меня могло быть (кроме собственного лезвия, разумеется). Но дежурного всё же вызвали.

После перевязки меня ждала встреча с опером, который моему бегству из «ВИП-камеры» не удивился. Сказав, что вконец зарвавшаяся «прокурорша» выжила из камеры уже не меня одну, он всё пытался выяснить, где она прячет мобильник. Можно подумать, за несколько минут я успела это узнать.

Девать меня снова было некуда, поэтому определили в какое-то карантинное помещение. Но ненадолго, только до представления начальству и распределения. Были в образцово-показательном гадюшнике и такие мероприятия, когда все вновь пойманные выстраивались в длинную очередь со всем барахлом, включая неизменные матрасы, и часами ждали минутной формальной беседы с какими-то шишкарями из администрации.

Дело, несомненно, нужное и важное и мелкими неудобствами опорочить его не удастся. Надо же чем-то занять и жуликов и администрацию. Да и решить по документам, кого в какую камеру отправить, конечно, невозможно. С будущим подопечным необходимо «познакомиться» лично. Наверное, для того, чтобы тут же о нём забыть и больше не вспоминать.

Как бы там ни было, держать меня до бесконечности в карантине было нельзя, он уже кому-то всерьёз понадобился. Для меня нашлось место в карцере, правда, «на общем содержании» – без пристёгивания койки на день к стене и прочих глупостей. На карцер СИЗО-1 нашего богоспасаемого городка, куда я чуть было не попала из-за чёртовой прогулки, помещение не походило нисколько. Камера как камера, только поменьше – размером примерно с четырёхместную «нашего» СИЗО. Даже мутноватое зеркало на стене имелось.

Здесь мне предстояло в гордом одиночестве дожидаться перевода «в больницу» который пообещал опер. Экспертиза впереди по-прежнему только маячила, но дожидаться её теперь было не так сложно.

Охрана особого внимания ни на что не обращала. Иногда они даже кормушку не закрывали, или оставляли всё как есть, когда она отваливалась сама. И делали они это отнюдь не для того, чтобы было удобнее вести наблюдение – не то, чтобы увидеть кого-то в форме, но и докричаться до них при необходимости было проблематично.

Ничего интересного в открытую кормушку всё равно не просматривалось, удобнее было только слушать радио, оравшее целыми днями что-то культурно-просветительское, вплоть до радиоспектаклей. Ближе к вечеру обычно выводили на прогулку в бетонный дворик, напоминавший большую камеру из-за закрывавшей его крыши из оргстекла. Согласился гулять – гуляй до победного: в этом дворике могли забыть на несколько часов, до ужина. Охрана на всё это время, похоже, уходила куда-то по своим делам и признаков жизни не подавала. Оставалось только бродить до изнеможения или сидеть на лавке, дожидаясь пока отведут обратно.

Так прошло ещё несколько дней, за которые мировая судья, обо мне не забывавшая, устроила очередное судебное заседание по видео-конференц-связи. Мне было, конечно, скучновато без каких-либо разумных занятий, в том числе, без книг, но не до такой степени, чтобы участвовать в подобных мероприятиях. «Суд» пришлось сорвать, метнув в экран тяжёлой телефонной трубкой. Шнур оказался неожиданно длинным, поэтому до дорогостоящего казённого имущества я достала. Странно, но всё обошлось не только без последствий, но и упоминаний об этом где бы то ни было (хотя, может быть до сих пор я ещё не всё прочитала).

«Больницей», куда меня было решено отправить до экспертизы, была психиатрическая больница ФСИН – почти обязательный этап утомительного пути в Сербского. Не припомню никого, кто бы попал к этим чудо-экспертам прямиком из СИЗО. Вскоре в этой лечебнице оказалась и я.

Психиатрическая больница ФСИН находится на территории СИЗО-2 Бутырка и представляет из себя его бывший женский корпус. Когда-то всех женщин перевели в СИЗО-6, Бутырка стала чисто мужским следственным изолятором, а корпус этот отдали под психиатрическую больницу. Теперь каждый дурак, туда залетавший, все свои рассказы начинает с сакраментального: «когда я сидел на (непременно «на») Бутырке…» На самом же деле Бутырки они и не нюхали, просто рядом постояли. В народе это место называют «Кошкин дом» или просто КД, то ли из-за множества кошек, дежурящих у входа в больницу, то ли из-за того, что раньше там содержались женщины – версии разнятся. Как бы там ни было, его обитателям это название не нравится и они предпочитают расшифровывать КД как «Казённый дом» – так, по их мнению, звучит более прилично.

Корпус пятиэтажный, каждый этаж – отделение, где содержатся и мужчины и женщины, кроме первого, отведенного для медперсонала. На втором этаже острые и тяжелые больные – самое кошмарное отделение. На третьем «транзит» – те, кто собирались на экспертизу в Сербского или обратно в свой СИЗО, оказавшись вменяемыми. Четвертый этаж – «признанные» (невменяемыми), а на пятом алкоголики и наркоманы – самое по слухам привилегированное отделение, даже со своим тренажерным залом. На крыше прогулочные дворики под оргстеклом, куда раз в день выводят подышать пылью, поднимающейся при ходьбе с бетонного пола. По пути туда можно выглянуть в открытое, но забранное решёткой окно; охрана никогда не возражала, даже сама иногда предлагала полюбоваться «как там красиво».

Как-то потом мне попалась на глаза статья, вернее, заметка, Ю,С. Савенко о том, как в Кошкином доме после ремонта стало хорошо, красиво и пользительно. Старый психиатр, что с него возьмёшь, да и помер уже давно. Так что не будем о спорном. Скажу лишь, что при мне там ремонтом и не пахло (может, я была где-то не там, где он прошёл). Пользой, по крайней мере, для душевного здоровья, не пахло тоже.

Меня определили на третий этаж, в двухместную камеру, которую никто даже не пытался называть палатой. Дверь со смотровым окошком и кормушкой отделялась от камеры ещё и решёткой. Отдельно был оборудован туалет с унитазом и горячей и холодной водой. Из других «удобств» был старенький телевизор, чем больница очень гордилась. Радиоточка, слава богам, отсутствовала.

В коридоре постоянно дежурила пара ФСИНовцев, а роль санитаров исполняли сидельцы из отряда хозобслуги, получавшие за это какую-то мизерную зарплату. Медсестер мы видели только во время раздачи лекарств, приём которых никто особо не контролировал; врачей и того реже. Иногда приходил православный священник, причащавший и благославлявший желающих через дверную решётку. Два раза в день, утром и вечером, охрана устраивала поверки. В общем, всё как в СИЗО, что касается антуража. Вот с соседями было посложнее. Кроме симулянтов здесь оказались и действительно больные люди, с которыми я раньше практически не сталкивалась (Ларису в расчёт брать не будем).

Моей соседкой оказалась наркоторговка, молодая девушка, москвичка. Срок ей светил немалый, поэтому она, похоже, сильно надеялась на то, что её признают невменяемой. Сидеть со мной ей было скучно, поэтому развлекалась она как могла.

Как то раз, когда после отбоя, когда я попросила её выключить, наконец, работавший с подъёма телевизор, она молча собрала вещички, свернула матрас и начала стучать в дверь, требуя срочно перевести её в другую камеру. Прибежавшей охране заявила, что я её избиваю. Недолго думая, меня пристегнули к койке наручниками и сделали укол, от которого я очнулась только утром. В Кошкином доме, для этого уже не требовалось ни возбуждения, ни агрессии, и разбираться в ситуации там уже никто не был настроен – первая ласточка, прилетевшая в СИЗО из «настоящей» психбольницы.

На следующий день, когда уже я попросила избавить меня от этой мерзавки, начальство решило поиграть в демократию: нас обеих отвели в многоместную камеру, чтобы мы решили с сидевшими там, кому, где и кем жить. «Переговоры», затянувшиеся на пару часов, ни к чему не привели. Впрочем, я особо и не говорила, мне было скучно и противно. Наркоманка же, легко соскочив с темы побоев, представила меня чудовищем, которое запрещает смотреть телевизор. Ну, а смотреть круглосуточно телевизор хотели все. Кроме меня.

Были и ещё какие-то местные важные нюансы, в которые вникать вообще не хотелось – типа удобства туалета (к маломестной камере, как оказалось, подходила не каждая задница) и т.д. и т.п. Короче, все остались при своих.

…В конце концов, наркошу куда-то всё же перевели, а ко мне подселили детоубийцу, с которой вполне можно было ладить. В СИЗО и на зоне таким живётся несладко, ну а я, вопреки зековским понятиям, её поступок не осуждала, считая, что не моё это собачье дело. Не моего же ребёнка она убила, а своего собственного, тем более, сделала это будучи явно не в себе. Нина, которую в СИЗО по-зековски чадолюбивые бабы собирались изнасиловать шваброй, а в КД, унаследовавшем все уголовные «понятия», тоже не давали житья, это оценила. В итоге все остались довольны.

Моя очередь на экспертизу подоспела раньше, чему у Нины. Чмокнув её на прощанье в мокрую от слёз щёку, я отправилась на маленькую обзорную экскурсию по Москве. Кто-то поехал в суды, ну а мы с ещё одной детоубийцей, которую я раньше не видела – знакомиться с оплотом судебной психиатрии всея РФ.

Поначалу беды в знаменитом доме в Кропоткинском переулке не предвещало нечего. Вместе с незадачливой мамашей нас усадили ждать в каком-то предбаннике без окон, но с двумя дверями навылет, по-моему, даже не закрытыми. Мы никуда уже особо не торопились, поэтому пару часов, в течение которых к нам ни разу никто даже не заглянул, просидели совершенно спокойно, вскрыв выданный в СИЗО сухой паёк и беседуя о делах наших скорбных. Альбина жаловалась, помнится на мужа-наркомана, который заразил её ВИЧ, уколов своим шприцом, и говорила, что младенец сам выскользнул у неё из рук и ударился о стиральную машинку – история, подобных которой мне пришлось потом, не перебивая, выслушать ещё очень много.

Дальше всё пошло хуже.

Оказалось, что психблок СИЗО был лишь первым приближением к тюремной психиатрии, самым жиденьким. Кошкин дом – заведение в этом плане более продвинутое, но всё равно не то. Настоящие судебные психиатры, с большой буквы «сэ», ждали нас здесь. Готовые и осудить самостоятельно, и наказать сразу же, ну и подлечить заодно, если получится.

Тому, кто привык жить, сам принимая решения и сам неся за это ответственность (ну, или пытаясь её избежать), нелегко и в СИЗО. Но там, несмотря на декларируемый принцип «каждый сам за себя», ты можешь чувствовать себя частью некоего, пусть и не всеми одобряемого, но мощного целого. А в психушке ты кто? Часть сообщества шизофреников? А оно, такое, есть?

Ну, разве только как одна из самых стигматизированных групп в социологии – абстрактное такое, но с далеко идущими, вполне конкретными последствиями. Нет, здесь ты остаёшься по-настоящему один.

Не думаю, что в столь почтенном заведении не нашлось места или денег на оборудование пристойного места для санобработки вновь прибывших. Требование раздеться при достаточно большом скоплении народа догола и залезть в порядке очереди в ванну, стоящую прямо посреди какого-то кабинета, чтобы устроить профилактику лобковым и прочим вшам – просто первое заявление: знай наших! Ты у нас и ты – никто. Попыткам подавить твою волю, сломать личность, противостоять уже не сможешь.

Любые попытки возмутиться будут в лучшем случае описаны как «требует для себя особых условий» – несомненный признак тяжёлого психического расстройства. Никто и не возмущается. Не потому, что знают, чем это грозит – об этом ещё мало кто знает, а просто потому, что к унижениям привыкли ещё в СИЗО, откуда в массе своей и прибыли. Но там таких тонкостей интерпретации твоего «отрицалова» нет, и об этом ещё только предстоит узнать.

Сразу же после короткого опроса и «помывки» у нас отобрали буквально все вещи, оставив только мыльно-рыльные, и выдав по больничной пижаме и по халату, в которых мы и проходили без перемены весь месяц. Оказалось, что при себе нельзя иметь даже шариковую ручку: слишком она опасна, во-первых, да и жаловаться больше некуда, во-вторых – привыкайте.

До сих пор недоумеваю, почему никому ещё ни разу не пришло в голову вместе с ручками запретить и пальцы – ими ткнуть, к примеру, в глаз гораздо удобнее. И столь же опасно.

А пока мы налегке отправились в «своё» отделение. Путь лежал через мужское, по которому тенями слонялись странные мужики. На наше появление тени не отреагировали, однако, были, тем не менее, загнаны в палаты. Но нам нужно было дальше и выше, туда, куда так просто не попадёшь.

Женское экспертное отделение ФМИЦПН им.Сербского, куда нас в конце концов привели (в то время там существовали ещё и лечебные) было рассчитано человек на двадцать-двадцать пять. Экспертиза длилась стандартных четыре недели, после чего всех скопом освидетельствовали и отправляли обратно в КД или в СИЗО-6 – в зависимости от результатов. После этого поступала новая партия.

Мы с Альбиной оказались из этой новой партии почти последними, если не самыми последними. Кворум к нашему приезду уже был. Здесь оказалась даже Алина, моя соседка по психблоку нижегородского СИЗО, которая в этом самом СИЗО о грядущей экспертизе вообще не упоминала. Где болталась всё это время она, я спрашивать не стала.

Без шума и гама всех распределили по маленьким четырёхместным палатам с видеонаблюдением и смотровыми окошками в дверях. При необходимости, иногда средь бела дня, палаты запирались. Но даже когда они были открыты, выходить разрешалось только в столовую и в туалет. Ходить по чужим палатам и находиться без дела в коридоре было строго запрещено. Особенно нервировало персонал и круглосуточно дежурившую в отделении ФСИНовскую охрану если ты приближался к зарешёченному окну. Ни в коридоре, ни в палатах делать это было ни в коем случае нельзя – запрет, с которым пришлось столкнуться впервые, неизвестный даже СИЗО.