Хулиганка или История одной болезни

После длительного заполнения бумаг, тщательного досмотра и изъятия всего больше не нужного меня закрыли в двухместной камере. По сравнению со старыми клоповниками где всегда было грязно, темно и тесно, она выглядела вполне комфортабельно: много места, тепло, светло, чисто, есть горячая и холодная вода, унитаз и биде. В углу стоят широкие двухъярусные нары, рядом стол с привинченной скамейкой. Соседки нет, в камере я одна.

Но, как вы, наверное, догадываетесь, все этот еврокомфорт меня не сильно порадовал. С детства болезненно отношусь к ограничению свободы передвижения. Даже десятидневное пребывание в обычной больнице ввергает меня в депрессию. Что уж говорить про ИВС – первый шаг к избранию меры пресечения в виде содержания под стражей. Перебрав все возможные варианты освобождения, включая самые фантастические, и, поняв, что мне ничего не светит, я объявила голодовку. Борщ, доставленный, по видимому, из какого-то кафе, красиво налип на свежепокрашенные дверь и стену, когда не понимающий человеческих слов сотрудник достал меня своими уговорами поесть.

Мучили мысли о том, что я подвела своих клиентов: на ближайшие дни было назначено несколько дел в судах, не считая бумажной волокиты. Я даже предупредить этих людей не могла и понятия не имела что мне теперь с этим делать. Для того, чтобы сообщить о задержании моим близким, тоже приходилось ждать оказии.

Нина Павловна отнеслась к делу ответственно, адвокат приехала к вечеру. Обсудив с ней перспективы, вернее, очевидную бесперспективность, я заслала её к следовательнице с деловым предложением: я признаю обвинение в полном объеме, а она отпускает меня под подписку о невыезде. Вернувшись, адвокат порадовала меня следовательской откровенностью. Оказывается, решение о заключении под стражу уже приняли коллегиально начальник РОВД, городской прокурор и глава местной администрации, которых я достала, так что рассчитывать мне не на что. Отказавшись (как потом выяснилось, напрасно) от дачи показаний, я отпустила адвоката с миром, взяв с неё обещание выпустить из квартиры оставшегося там кота, чтобы животное не погибло.

Иру о случившемся известила, кажется, Нина Павловна, хотя, может быть, это была и адвокат – сейчас уже и не вспомнишь. Факт тот, что шокировать моих клиентов пришлось уже Ире, порывшись в моём компе по инструкциям, переданным с защитницей.

Мать, узнав как-то о моём задержании, сама в ИВС не пошла, прислала мою двоюродную сестру. Сплетницей та всегда была большой, но жизнь вела скучную, так что поручению скорее обрадовалась, получив возможность почувствовать себя в центре событий и первой узнать новости. Чёрт с ней, по крайней мере, мыльно-рыльные, сигареты и какие-то вещи у меня теперь были. Из развлечений намечалось только чтение обвинительного заключения и размышления о том, что сказать на просьбу следователя закрыть меня. Впрочем, последнее – чисто для проформы. Следователь постаралась красочно описать целый ряд совершённых мной с особой дерзостью насильственных преступлений, в том числе, одного тяжкого – хулиганства, связанного с сопротивлением лицу, пресекавшему нарушение общественного порядка. Плюс побои, нанесённые целой группе товарищей. Старые грехи с ножом и замком мне тоже припомнили и по требованию прокуратуры наконец возбудились. Собственно, преступная деятельность и была даже не основным, а единственным моим занятием. Оставить на свободе такого монстра было, конечно же, невозможно.

Не скажу, что в эту ночь я не сомкнула глаз – мне не помешала даже вечногорящая лампочка – такой же неизбежный атрибут неволи, как замки и решётки. О том, что всё это мне придётся наблюдать в течение следующих семи с половиной лет, я тогда не предполагала.

Судебное заседание по избранию мне меры пресечения состоялось на следующий день, далеко за пределами времени работы суда, и прошло без сучка, без задоринки.

В качестве основания для избрания меры пресечения в виде заключения под стражу аккуратно переписали всё, что было в УПК: может скрыться от предварительного следствия и суда, может угрожать потерпевшим, свидетелям и оказать на них давление или иным путем воспрепятствовать производству по уголовному делу. Изложили подозрения весьма формально, в виде дословных цитат из УПК, а, чтобы не быть совсем уж голословными, приобщили к материалам дела самый убедительный с точки зрения стороны обвинения документ – письмо жильцов несколько рядом расположенных домов всё в ту же администрацию с требованием выселить меня из квартиры за невозможностью совместного проживания. В качестве причин такой необычной просьбы там, среди всего прочего, было указано, что я кидаюсь поленьями и обзываюсь. Фантазия у судьи была богатая, поэтому возможность совместного проживания в разных домах, а не в коммуналке, он легко представил. Ну, а может, просто не знал, кого судебная практика считает соседями, которые могут обратиться с такой просьбой. И куда с ней обращаются, тоже не знал. Работал он, в конце концов, без году неделя.

Зато, к удивлению для меня, выяснилось, что я сама вообще нигде не работаю, по крайней мере «официально». И источника доходов у меня нет. И не было никогда. Моя работа в качестве руководителя и юриста ООО в отрицательную характеристику не вписывалась никак, об этом и говорить нечего. Но даже о периодах моей службы в ГУИН Минюста и в МВД тоже предпочли умолчать, не говоря уже пусть о небольшом, но всё же стаже в адвокатуре (что привело к первым недоразумениям уже той же ночью).

Характеристика по месту жительства от участкового была, естественно, резко отрицательная. Среди всего прочего он не преминул заметить, что я «не поддерживаю отношений ни с кем из жильцов дома» и была «замечена в употреблении спиртных напитков». Не в «злоупотреблении», нет. Для помещения в СИЗО достаточно просто «употреблять». И делать это не в одиночку, а так, чтобы было заметно. Кому и как давно, не суть важно. Пусть даже только неустановленным следствием лицам за три с лишним года до составления характеристики. Ведь было же?

Но шут с ним, здесь можно сделать только один, он же правильный, вывод: спиртные напитки, даже в богоугодных дозах, нужно употреблять незаметно для окружающих, в одиночку. Как участковый.

Гораздо хуже было то, что данные ИЦ ГУВД о моём преступном прошлом, в отличие от законопослушного, по ту сторону зла, запросить не забыли. Делу они сильно помогли. Даже сведения о паре эпизодов административно наказуемого хулиганства (ст.20.1 КоАП РФ), не говоря уж о том деле с приставом. Теперь оно было головной болью мировой судьи и прокуратуры, которые вряд ли точно знали, что с ним делать, но звучало страшно: привлекалась к уголовной ответственности за публичное оскорбление представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением. Статья 319 УК РФ как-никак. То, что ответственности до сих пор мне удавалось избегать, то есть быть решительно несудимой, особого значения здесь не имело. Все это вместе взятое «дало основания полагать», что находясь на свободе я «систематически продолжаю заниматься преступной деятельностью».

Другими данными о моей личности заморачиваться не стали. Хорошо ещё, что, накануне, собираясь в поликлинику, я просто на всякий случай взяла с собой паспорт, и личность была установлена как таковая. Могла бы и не взять.

Впоследствии, при неоднократных продлениях срока содержания под стражей, все эти данные дополнялись и изменялись, но суть оставалось прежней: моё место за колючей проволокой. Ничего хорошего в течение всей моей жизни, по мнению следствия и суда, просто не могло иметь места.

Старуха-соседка была теперь на коне и с шашкой и смотрела орлом. Как и потерпевший, пресекавший нарушение общественного порядка, то есть, будучи в общественном месте, нанесший мне пару-тройку ударов предметом, используемым в качестве оружия – тем самым выхваченным у меня «металлическим прутом». Тем не менее, оба дружно заявили, что очень меня боятся. Боялся меня теперь и старухин сын, тоже потерпевший. Потерпевший, который в том же общественном месте лупцевал меня другим оружием – электрошнуром, сказать о своих страхах уже ничего не мог, так как на следующий день после происшествия помер. Спасибо, что хоть эта смерть наступила не в результате моих преступных действий.

Остальные решили стать свидетелями. В том числе и тот, который меня связывал, с разбитым носом. Первый вязальщик, которого я поцарапать не успела, от дела вообще устранился, даже свидетелем не пошёл. Зато свидетелями стали специально приглашённый для видеосъёмки зять, и ещё ряд граждан.

Соблазн сделать потерпевшей несовершеннолетнюю внучку был велик, но так как, кроме её естественного страха передо мной, найти ничего не удалось, она тоже стала свидетелем. Правда, фраза о том, что преступление совершено в отношении несовершеннолетней, дойдёт чуть ли не до итогового решения по делу, но это станет ясно уже потом.

Потерпевшие и свидетели по остальным делам тоже имели место быть, но особо не отсвечивали, зная, что «их» преступления менее тяжкие, по сравнению с частью 2 ст.213 – просто ерунда.

Моя мать, тоже, кстати, стала свидетелем обвинения. Встретившись где-то со следовательницей, она сделала то, что обязан сделать любой порядочный свидетель: сказала всю правду (как она её понимала). Так как по существу дела сказать ей было решительно нечего, она пожаловалась на наши с детства моего прохладные отношения. В протокол допроса легла даже фраза: «если ей сделать замечание она сразу собирала вещи и уходила».

Уходила, я правда, к себе домой – уходила от скандала, на которые мать была большой охотницей. Но, согласитесь, что для обвинительного заключения и это выглядит вполне неплохо.

Не помню сейчас, была ли мать в тот вечер в толкучке суда. По-моему, не удосужилась. Так что свидетелей защиты не было вообще. Ни одного. Не появились они и в дальнейшем.

Быстренько исследовав всё, что исследовать, по его мнению, полагалось, суд «избрал» мне меру пресечения. Вернее, просто утвердил соответствующую просьбу следователя. Прокуратура против помещения меня в СИЗО сильно не возражала. Адвокат – тоже.

Ночью с 29 на 30 ноября 2016 года, помурыжив ещё несколько часов в ИВС, меня отправили в мой первый этап – в СИЗО губернского города. Попутчиков мне не нашлось, так что в «буханке» ИВС я могла расположиться как новый русский в гробу размерами два на два: хочу вдоль лягу, а хочу – поперёк. Даже дверь в одиночном металлическом отсеке – «стакане» конвойные закрывать не стали. На ближайшей заправке они купили мне сигарет, вещи, более или менее необходимые, у меня уже были, так что особых оснований для беспокойства в дороге не имелось ни у кого.

Появились они уже по приезде, когда и выяснилось: «вам не к нам».

Бывших сотрудников (БС), к которым относят всех, кто когда-то проходил службу в силовых структурах и ещё почему-то адвокатов, отправляют в СИЗО-1. Там же содержится и прочий спецконтингент, типа «детей», ожидающих этапа пожизненников и тому подобных личностей. Ну, и те, кому посчастливилось иметь городскую прописку, и ещё кто-то, даже не помню уже кто именно . Бывшую там в моё время больницу, перевели в другое место, но медсанчасть с койко-местами в СИЗО-1 тоже осталась.

Меня провезли мимо, и когда ночной город уже почти закончился, машина остановилась перед вторым следственным изолятором, который относительно недавно построили для постояльцев из области и беспаспортных бродяг. Ну, некогда было устанавливать мою личность – правосудие уже переминалось с ноги на ногу.

Когда мы приехали, в этом, расположенном на отшибе, гостеприимном заведении, похоже, уже крепко спали. Ворота открылись, когда терпение иссякло даже у конвойных.

Скоротав ещё пару часов в маленьком, но на удивление чистом, по сравнению со старым СИЗО, отстойнике, с оставленной там для таких случаев книгой, я, наконец, предстала перед ДПНСИ. «Проблема», наличием которых это должностное лицо первым делом интересуется, была. И охренительная.

Тому, что я бывший сотрудник, он поверил на слово и в восторг от встречи с «коллегой» не пришёл: девать меня было некуда. Не сажать же в общую камеру. И обратно тоже не отправишь… Посовещавшись и вспомнив, что утро вечера мудренее, решили порешать вопрос потом, а пока заняться делом, приняв меня на временное хранение.

Как всё происходит на сборном отделении, мне было хорошо известно. Но теперь предстояло испытать это на собственной шкуре.

Обыскивала и досматривала меня сотрудница, с которой мы вместе служили в СИЗО-1. Если она и удивилась, то виду не подала. Как и полагается в таких случаях, сделали вид, что друг с другом не знакомы. Лучший вариант, когда одной приходится раздевать другую догола и заглядывать в задницу.

Фельдшерица, досконально осмотревшая меня после этого, была менее формальна. Давление моё, всегда для медиков слишком низкое, но до коллапса никогда не доходящее, не понравилось, поэтому в качестве первой медпомощи она поставила чайник. После чая с печеньем и последовавшей за ними пары таблеток дешёвенького антидепрессанта – «для успокоения» я, действительно, почувствовала себя лучше, и мы ещё долго развлекались беседой.

Наконец, объединёнными усилиями для меня нашли двухместную камеру, которую решили превратить в одиночку на то время, пока «проблема» не отпадёт. По сравнению с тем, что мне доводилось видеть во время службы в СИЗО-1, это был просто гостиничный номер. Пусть зарешёченный, запертый, круглосуточно освещённый и с двухъярусными койками, но не наводящий на мысль о пыточных подземельях. Почти как ИВС, только «удобств» поменьше.

Там я и провела следующие два дня, развлекаясь заботливо приготовленными кем-то книгами и написанием апелляционной жалобы на постановление об избрании меры пресечения. С визитом пришла только местная психологиня – ей понадобилось меня протестировать. Тесты я поначалу сделала, потом отправила их в мусорку за явной ненадобностью и вернулась к своим занятиям.

Вызвавший меня в итоге опер сообщил то, что я и так уже знала – у них я не останусь, поеду в СИЗО-1, где должны содержаться мне подобные. Стрельнув у него сигарет, я пошла собираться к отъезду и дописывать апелляцию – срок истекал. После всех формальностей, в которые входило и непременное дактилоскопирование (несмотря на то, что мои БС-ные пальчики в базе данных уже были), можно было и в дорогу…

Любое этапирование – процедура мучительная. Собирать на этап начинают, с раннего утра, со всеми вещами вне зависимости от того, куда ты едешь и вернешься ли обратно. Кого-то отправляют в колонию за тридевять земель, кто-то везут в очередное судебное заседание на соседнюю улицу – всё своё бери с собой, вдруг тебя из суда домой отпустят. Да и не предупреждают никого о маршруте. Есть две команды: «с вещами на выход» и «без вещей на коридор». «С вещами» – значит, всё, поехали. Куда – сам должен знать.

Правда, предупреждают о предстоящем этапе с вечера. Я, будучи младшим инспектором отдела режима в СИЗО, как-то забыла это сделать, занявшись более важными и интересными делами. Старший смены пришёл в ужас от моего раздолбайства, когда оно вскрылось, но ничего страшного не произошло – все всё уже знали и собрались за считанные минуты, побухтев чисто для порядка.

…Сложнее поначалу выучить все «свои» статьи, чтобы без запинки их оттарабанивать, когда спросят. А спрашивать теперь будут постоянно, начиная с предупреждения о предстоящем этапе, далее везде. Правильно подсчитать все мои 116-е поначалу не удавалось никому, мне тоже. Ну, ничего, пришло со временем…

Дальше всю выуженную из камер толпу ведут на сборное отделение, поближе к дежурке. До прощания с ДПНСИ или его замом, руководящими отправкой, и собственно отъезда несколько часов приходится провести в «отстойнике», гадая, какого дьявола они там столько времени делают. Каждому выдают объёмистую коробку с сухим пайком, от которой, впрочем, можно и отказаться, если не хочешь больше тушёных куриных костей, неугрызаемых галет и прочих вкусняшек. Завтрак, обед и ужин для сборного отделения тоже приносят, но на них желающих ещё меньше.

Наконец двери начинают хлопать чаще, из коридора доносится гул голосов. Это оживление означает, что всё готово к отправке этапа. Во дворе режимной зоны без лишних проволочек происходит погрузка в автозаки с парой зарешёченных отделений на несколько человек и несколькими глухими одиночными – «стаканами». Так изолируют друг от друга тех, кого полагается изолировать. Вооруженный автоматами конвой со служебными собаками располагается тут же. Остаётся миновать два КПП и – поехали потихоньку. Иногда в дороге разрешают покурить, так, чтобы не было видно на камеру наблюдения, особенно если ехать долго. Если нет, остаётся развлекаться выслушиванием бесконечных разговоров, всегда об одном и том же, что у охранников, что у их подопечных.

По прибытии на место также приходится часок-другой подождать в машине, но курить во время этой стоянки уже нельзя. Дальше ждёт кого ИВС, кого больница, а кто-то будет париться весь день в подвале суда. Те, кто собрался на зону, ждут; им торопиться уже некуда – срок идет. В общем, кому как повезло…

По возвращении в СИЗО всё повторяется в обратном порядке. У принимающей стороны всегда находятся более неотложные дела, чем запустить машину на режимную зону. За длительной стоянкой в зоне административной опять следуют многочасовое ожидание в «отстойнике» и тотальные личный обыск и досмотр вещей. Распечатывают, а иногда и ломают, даже купленные в ларьке СИЗО сигареты, взятые утром с собой из камеры. Неважно, что блок ты и не думал вскрывать. Раздевают догола и несколько раз заставляют присесть – на случай, если в задницу засунули что-то запрещенное к проносу. Одежду тоже тщательно осматривают. После этого предлагают помыться, от чего мало кто отказывается. После «бани» снова длительное ожидание в «отстойнике» и, наконец, можно снова вернуться в камеру, как правило, в ту же, из которой ушёл утром. Происходит это уже ночью, иногда ближе к рассвету.

Выматывают такие поездки страшно, в основном – длительным бессмысленным ожиданием. Ты уже не человек, ты – вещь, которая может спокойно полежать, пока кому-то для чего-то не понадобиться. Думать или чувствовать что-то по этому поводу вещь просто не способна.

…В маленьком «отстойнике» СИЗО-2, где я уже побывала по прибытии, народу на этот раз собралось достаточно много. Всё молодые женщины, но, несмотря на свою молодость, уже не с первой судимостью – «второходы». Только одна была уже в годах, и молодые обращались с ней весьма бесцеремонно. Мельком я видела эти мелкоуголовные рожи в коридорах и кабинетах СИЗО, когда меня водили дактилоскопироваться, фотографироваться и т.д., и в очередной раз порадовалась, что была от их общества избавлена.

В основном, всё собиралась ехать на «двойку», в женскую колонию, находящуюся в черте города. Никто по этому поводу не унывал – дело житейское. Не просматривалось даже особых сожалений о том, что попались. Впереди было всё привычно и понятно. Мне тоже пообещали, что я «привыкну». А почему бы и нет, в самом деле? «И на зоне люди живут». Тем более, с моими статьями. Они, и в самом деле, на общем фоне в глаза особо не бросались.

Так и просидели несколько часов, разговаривая по понятиям о своих и чужих преступных жизни и деятельности, и угощая друг друга сигаретами. Наконец настало время ехать.

На выходе, у дежурки, где девки радостно встретились со своими коллегами мужского пола, снова возникла заминка: из-за того, что многие приехали еще по теплу, обязательных при этапировании головных уборов у них не было. Осле долгих поисков всем неимущим, в том числе и мне, выдали по жуткого вида тюремному колпаку, который пришлось надеть. «Свой» я нашла и торжественно выкинула спустя много лет, когда, уже будучи на свободе, разбирала вещи, накопившиеся за годы моих приключений в неволе.

Когда все бедовые головы были, наконец, обуты и всех в очередной раз пересчитали и опросили, уже точно можно было отправляться. Про телефон и кошелёк, квитанции на которые валялись где-то у меня в бумагах, я даже не вспомнила, будучи от тонкостей сбора этапа бесконечно далека. Вперёд, и горе Годунову!

После недолгого путешествия по городу под бесконечный аккомпанемент рассказов о какой-то Таньке, получившей свои девять лет за сваренный для себя же наркотик, нас привезли в СИЗО-1, который находился совсем недалеко от второго. Спустя несколько лет, прошедших со времени службы в этом учреждении, его ворота снова распахнулись для меня, на этот раз в качестве «контингента».

Попали мы, кажется, в пересменку, потому что у ворот режимной зоны машин накопилась уже чёртова уйма. Все ждали, запертые в металлических коробках – жулики, конвой, собаки…. Того, что могло бы с полным правом называться окнами, в автозаке не имелось, поэтому место, где на досконально известной мне территории могла стоять «наша» машина, я могла только мысленно представить. Воспоминания о маломестной камере, набитой БС-ницами, тоже ещё не потускнело. Она находилась как раз в том «отдельном корпусном блоке», где я служила последний год. Интересно было, не выгнали ли ещё блочного. Придурком он был, конечно, редкостным, но, в итоге, после долгих трений, сработаться нам всё же удалось. Уже совсем скоро мне предстояло узнать обо всём, и об этом в том числе, но сказать, что я волновалась, не могу. Так, просто думала о том, что меня ждёт, но без особых эмоций. Они пришли потом.

Наконец, началось какое-то движение. Судя по шуму моторов и лязгу ворот, машины трогались с места, исчезали за КПП и возвращались обратно, покидая затем территорию СИЗО. Пришло время, когда в режимную зону запустили и нас. Всех оперативно выгрузили, сделали перекличку и провели на сборное отделение.

Фамилию я успела сменить, но по имени и в лицо меня ещё хорошо помнили, поэтому моё прибытие, как и всегда в подобных случаях, произвело фурор. К слову сказать, «случаи» такого рода были всё же исключением из правила; несмотря на весьма индифферентное отношение к закону, до суда и следствия дело доходило редко.

За неимением свободного «отстойника» (совместно с остальными для БС только этапирование и больница) меня заперли в предбаннике, где тут же нарисовались любопытствующие бывшие сослуживцы. Особого желания общаться с ними у меня не было, да и они тоже понимали, что теперь мы по разные стороны баррикады. Поинтересовались, конечно, как меня к ним занесло. Пришлось напомнить, что у них гарантий от посадки тоже нет, с чем действующие сотрудники и согласились. От ужина на сборном не осталось уже ничего, кроме хлеба, который мне и презентовали, сигарет добиться тоже не удалось. На том и расстались.

Скоротала время с «баландёром» (сидельцем из отряда хозобслуги), болтавшимся в своей камере, одна из дверей которой выходила в предбанник. Быстренько открыв эту дверь, он даже поделился со мной кое-чем из своих скудных запасов – заработал принцип АУЕ, арестантско-уркаганского единства. Намёк на секс по-быстрому я предпочла не понять, так что ограничились светской беседой. Собеседником парнишка оказался довольно занятным, к тому же мысленно он был уже дома, в мирной жизни, далёкой от особого криминала

Уже ночью, после обыска и помывки меня отвели в «мою» камеру. Как я и предполагала, в тот же самый «мой» блок. Вот только стаи товарищей, вернее, товарок, для меня там не нашлось. Здесь я просчиталась – старых БС-ниц отправили сидеть, а новых ещё не наловили. Но плюсов в этом, если подумать, было гораздо больше, чем минусов. Собственно, минус вырисовывался только один – придётся обходиться тем немногим, что у меня есть.

Контраст с новеньким СИЗО-2 был разительным: тесно, темно, грязно и очень холодно. Высоченные потолки и стены цветом от занозистого пола отличались не сильно и были одинаково облупленными. Если ремонт когда-то и делался, то было это ещё до изобретения письменности, поэтому в анналы не вошло.

Температура выше 15-16 градусов, по-моему, так и не поднялась. Батарея, не нашедшая положенного места под окном, сиротливо стояла у входа, закрытая решёткой, и погоды не делала. Из крана тонкой струйкой текла в ржавую раковину ледяная вода, которая в отсутствие кипятильника совсем не радовала. Зато новенькая камера наблюдения была на месте и захватывала, кажется даже туалет, расположенный у входа и отгороженный от соседней койки только низенькой перегородкой, а спереди открытый всем взглядам. Жизнь явно шла вперёд, в моё время видеонаблюдения в камерах не было. Унитазов – тоже, здесь всё осталось, как было.

Придирчиво выбрав из двух имевшихся коек одну для себя и укрывшись чем только можно, я легла. Некоторое время за дверью слышались шорох и шушуканье приходивших полюбоваться на меня в глазок, но потом и это стихло. Зато начали вопить зеки, принявшиеся с наступлением ночи за святое – межкамерное «общение». Орали и через коридор, в соседние камеры, и на улицу – на другие этажи и даже в другие корпуса. Тянули через окна веревками – «дорогами» всё нужное в хозяйстве, в том числе и запрещённое, сопровождая всё громкими комментариями. Окна с внутренней стороны были забраны решеткой отсекателя, но некрупная рука в отверстие решётки проходила, так что всё нужное вытаскивали и затаскивали без проблем. Всё это сопровождалось условными стуками в стены, потолок и пол.