Хулиганка или История одной болезни

Нас за это, помнится, дрючили – заставляли призывать зеков к порядку, а на неподдающихся писать рапорта, готовить их в карцеру, который автоматически назначался при третьем по счёту нарушении. Но теперь, похоже, всем было всё равно. Будь я в общей камере, тоже пришлось бы всем этим заниматься, но здесь я была сама себе хозяйкой и обязанности «общаться» на меня никто возложить не мог.

Переезд из одного СИЗО в другой меня порядком вымотал. Я была слишком измучена, чтобы на что-то реагировать, поэтому уснуть всё же удалось, даже в этом шуме и в холоде. Разбудил меня только завтрак, разносившийся в какую-то несусветную рань.

И потянулись дни моей несвободы. Подъём, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой. Все дни похожи один на другой. Раз в неделю баня, вернее, душ – какое-никакое, а развлечение. Там же можно было исхитриться по-быстрому и состирнуть, что в камере, в отсутствие горячей воды возможным не представлялось.

Посуду мне с грехом пополам нашли, тазик, такой же ржавый, как и раковина, выделили – хочешь, стирай, хочешь, пол мой, а хочешь, купайся, нам не жалко. Нашёлся и обглоданный веник. Вот мусорки по какой-то причине упразднили, что комфорта не добавляло. Впрочем, и складывать туда было особо нечего.

Иногда приезжала библиотека СИЗО – баландёр с тележкой, заваленной каким-то бумажным хламом. Даже не помню теперь, что мне удавалось оттуда выудить. Наверное, что-то типа Донцовой или ещё что-то того же пошиба, что можно читать только при полном отсутствии любых других занятий. А у меня, помимо Донцовой, занятие было – я ждала.

Отсутствие соседок по камере не огорчало, скорее радовало. Становиться полноправным членом АУЕ мне вовсе не хотелось.

Защищать жуликов, конечно, приходилось, но там была конкретная правовая проблема, которую нужно решить, и человек, нуждающийся в моей помощи, который своей приблатнённостью старался при более близком знакомстве не бравировать. Поймать следствие и суд на нарушениях и добиться отмены кривого решения это – дело чести. А для того, чтобы сделать его, блатной «романтикой» пропитываться совсем не обязательно. Обвиняете в преступлении? Тогда поступайте по закону сами. И ничего больше.

Встраиваться в тюремную иерархию я посчитала излишним, поэтому контакты с сидельцами сводилось к перебрасыванию несколькими фразами с соседними двориками во время прогулки, и то не всегда. Один из гуляющих как-то возмутился: «Зачем в тюрьму садиться, если общаться не хочешь?!» – заявил он мне. «Общаться» с такими идейными дебилами мне, действительно, не хотелось. Категорически. Другой решил меня «утешить, сказав, что с моей «хулиганкой», «бакланкой», как он выразился, «посёлок» у меня в кармане. Объяснять, что колония-поселение при таком настрое сильных мира сего мне не светит, а заодно и то, что я не считаю её сильно лучшим, чем исправительная колония, я не стала. Извините.

В общем, со своим «общением» зеки ко мне особо не навязывались. Пронюхали, скорее всего, что я БС и решили, что с ментами общаться западло. К отказу поделиться своими данными для ведущейся жуликами амбарной книги сидельцев они отнеслись с пониманием.

Сотрудники со временем к моему присутствию привыкли и тоже не докучали. Поблажек никаких не делали, но и особо не доставали. Один только раз кто-то из начальства, припёршегося на службу в выходной, обходя корпус, застукал меня в дневное время на койке под одеялом, что было, в общем-то, запрещено. Нарушение было в его глазах чудовищным и не допускающим возможности рационального объяснения, не говоря уже об оправдании. Он заставил дежурную настрочить на меня рапорт о нарушении и о моём отказе писать объяснение. Тогда я отделалась объявлением замечания, которое, несмотря ни на что, осталось в силе и дальнейшем привело к печальным последствиям.

Всё необходимое у меня вскоре появилось, без помощи арестантов и уркаганов. Ира сориентировалась очень быстро. Первая передача от неё прилетела уже через несколько дней после заключения под стражу, чему я несказанно удивилась. Потом начали приходить письма, и от Иры и от Нины Павловны, очень хорошие. Сведения об авторах писем внесли в моё личное дело. Так они официально стали моими родственниками.

Поддержки от них – чужих по сути людей, я не могла не только требовать, но и просто ждать. Тем не менее, она была и очень большая, за что я никогда не перестану быть благодарна этим женщинам.

Мать продолжала хранить гордое молчание, чем меня не сильно расстраивала. Я уже привыкла к тому, что у неё либо успешная дочь, либо нет детей вовсе, а все проблемы должны либо рассосаться сами, либо быть решёнными другими людьми. Новостью всё это для меня не стало.

Помощь адвоката свелась к «юридическому сопровождению» заключения под стражу. Проще говоря, она благополучно довела меня до СИЗО и бросила там. Ну, правда, она уверяла, что в СИЗО я надолго не задержусь: суд де не применяет такую меру пресечения, если срок грозит небольшой. Но здесь достаточно вспомнить о том, что одно из злодеяний было тяжким и тянуло на срок до семи лет, да и характеризующие данные подгуляли. Она не вспомнила.

Передать ей привет из СИЗО мне всё же удалось (как – не скажу), но эффекта это не возымело. Расставшись в районном суде после избрания меры пресечения, больше мы не увиделись никогда.

Апелляционную жалобу защитница в итоге всё же написала, но сделала это чисто формально, на «отвяжись». Решительное заявление о несогласии с постановлением суда было мотивировано бессмертным: «я так щитаю!» Я бы такой «процессуальный документ» показывать кому-то постеснялась, но у адвоката Мироновой совести, похоже, не было и в помине; шедевр юридической мысли отправился в суд. Посчитав свою задачу выполненной, она ушла в туман, не потрудившись даже поприсутствовать при рассмотрении этим судом своей филькиной грамоты. Естественно, постановление об избрании меры пресечения признали законным и обоснованным. Собирать доказательства того, что её можно и нужно изменить на более мягкую, было некому.

Суд и расправа состоялись тут же, в СИЗО и были, как водится, короткими и справедливыми – настолько, насколько это позволил конвейер видео-конференц-связи. Плюсом было только то, что ехать никуда не пришлось, хотя от многочасовых отстойников до и после «конференции» это всё равно не спасло.

К тому же процедуру пришлось повторить дважды: апелляции наши «рассматривали» по отдельности, сначала адвокатскую. Моя, на коленке написанная апелляция шла в суд пешком, с длительными остановками, и добралась нескоро. Но ждала её, естественно, та же участь: оставить постановление без изменения, кляузу – без удовлетворения. Вдруг я, в самом деле, сбегу или окажу давление на потерпевших и свидетелей. Или иным путем воспрепятствую производству по уголовному делу. Ну уж нет, гораздо безопаснее оставить меня в СИЗО.

Это было уже в конце декабря, спустя без малого месяц после моего заключения под стражу.

Как продвигалось в это время следствие, я понятия не имела, меня никуда не дёргали и ничего не присылали. После избрания мне меры пресечения помешать ему уже ничто не могло. Подтолкнуть – тоже.

Зато активизировалась мировая судья, решившая добить дело по 319-й. Потеряв меня в очередной раз, объявлять розыск она не стала и местонахождение пропажи вскоре обнаружила.

Так как мерой пресечения по этому делу было обязательство о явке (даже подписку о невыезде идиот-дознаватель с меня взять не смог), «явка» обеспечивалась теперь силами ФСИН. После полноценного этапирования со всеми его прелестями мне предстояло провести пару суток в ИВС РОВД в ожидании весьма непродолжительного судебного заседания и этапа обратно.

Чувства, с которыми мы с сотрудниками этой богадельни друг к другу относились, человеческими словами описать трудно. Но «человеческий фактор» присутствовал тут безусловно и сказывалось это во всём. Даже в том, как ИВС решило поучаствовать в уголовном деле. «Отомстили» мне за отсутствие уважения к ним «страшно».

Когда зашла речь о назначении психиатрической экспертизы, в материалах дела появилась характеристика, подписанная начальником ИВС. Там он описал меня в самых ярких красках, какие только нашёл. Оказалось, что я «за время содержания в изоляторе временного содержания зарекомендовала себя с отрицательной стороны». В том числе написал, что «на все вопросы администрации» я отвечала «проклятиями на незнакомом языке» и заявляла, что за мной «скоро придут». Жаловалась на «циститные рвоты», «боли внизу заднего прохода» и еще более непонятные недомогания.

До сих пор не знаю было это плодом воображения лично фельдшерицы ИВС, которая всегда боролась со злом в моём лице очень интенсивно, или она просто поделилась с составителем характеристики старым учебником по психиатрии для ССУЗов, но факт остаётся фактом: «характеристика» до сих пор лежит в материалах дела. Одно хорошо – автор её так и не узнал, что даже эксперты Сербского его трудов не оценили. А то бы расстроился.

В общем, душевных сил участвовать в этой игре в одни ворота не было, и я уже просила рассмотреть дело в моё отсутствие. Статья не тяжкая, преступление совершено впервые – всё нормально, такое решение вопроса законом допускается. Участвовать в столь утомительной клоунаде совсем не хотелось, тем более, что по сравнению с делом, по которому я оказалась в СИЗО, статья 319 УК казалась мелкой шалостью, серьёзных последствий за собой не влекущей.

Но не тут-то было. Судья проявляла принципиальность, не давая мне расслабиться. Хотела, наверное, чтобы я почувствовала на своей шкуре все «неблагоприятные последствия» содеянного, с начала и до конца.

Очередное бестолковое судебное заседание было назначено на 21 декабря.

Накануне, двадцатого, областной суд рассмотрел, наконец-то, мою апелляционную жалобу на постановление об избрании меры пресечения. Проведя этот день в отстойниках, и выслушав резюме об отсутствии оснований для того, чтобы жалобу удовлетворить, я загрустила.

Не вызывал энтузиазма и завтрашний суд, дата которого была назначена в чётком соответствии с законом Жопса. От мысли, что придётся пережить два этапирования и минимум пару суток в ИВС, тоже слегка тошнило. Сил на всё это мероприятия я в себе не находила.

Дело плавно шло к обвинительному приговору. В этом не сомневался никто, особенно мой «защитник по соглашению» (с дознавателем). Ни на дознании, ни в суде внимания на меня он просто не обращал. Какое там согласование позиции или консультации – он даже не поздоровался со мной ни разу. Приходил и молча сидел, расписываясь где нужно. Или вообще не приходил, если находились более важные и интересные дела.

Избавиться от этого урода я пыталась ещё во время дознания. Каждая наша встреча заканчивалась моим решительным заявлением об отказе от такой «защиты», которое дознаватель столь же решительно отклонял. Суд оставлял его решение в силе, не соглашаясь даже на замену защитника. Тому было веское основание – то самое соглашение.

Ещё будучи на свободе, получив копию этого «соглашения» и обматерив заведующую адвокатской конторой, я потребовала от адвокатского начальства прекратить нарушать безобразия. Отреагировало начальство весьма вяло.

Заменили этого «защитника» только после того, как я, попросив судью немного обождать с открытием судебного заседания, плюнула ему в рожу – в последней надежде на то, что после такого наши «отношения» признают, наконец, «остроконфиктными». Прокурорский назвал это хулиганством, судья ничего особо нехорошего не сказала, а «адвокат», вытершись и отсидев положенное, больше не являлся. Вместо него прислали другую – чисто по назначению суда, без всяких там соглашений со стороной обвинения. Мешать она особо не мешала, но и делать ничего не делала, обращая на меня и на дело внимания не больше, чем на дверную ручку. Единственными следами её участия оставались всё те же заявления об оплате за счёт многострадальных бюджетных средств. Её Ира, впечатлившись силой и красотой позиции защиты, поменяет потом на адвоката по соглашению.

Но всё это случится намного позже, а пока я просто решила в суд не ехать, а передохнуть немного в психблоке больницы СИЗО, в более сносных, как мне тогда казалось, условиях. Для того, чтобы убить этих двух зайцев, нужно было совершить вполне обыденный для СИЗО поступок – попытку суицида. Приготовлениями к этой попытке я и занялась, вернувшись в камеру и как следует подумав. Готовиться к этапу не стала – то, что он в этот раз обойдётся без меня, было уже ясно.

Резать руки не хотелось, поэтому я приготовила из колготок весьма непрофессиональную петлю. Задавиться в такой было практически невозможно, разве что провисев в ней сутки. Того, что от рывка могут сломаться шейные позвонки, я полностью не исключала, но такой вариант развития событий был для меня в тот момент вполне допустим. Ничего хорошего от жизни я уже не ждала. Умирать мне не хотелось, но жить не хотелось тоже.

Утром за время, отведённое на сборы, я по-быстрому «собралась»: привязала колготки к отсекателю, встала на привинченный под окном столик и накинула петлю на шею. Когда дверь камеры открылась, я заявила, что никуда идти не собираюсь и утащить меня силой не получится – если зайдут, спрыгну. Естественно, зашли (вернее, забежали), поэтому обещание пришлось выполнить.

Поскольку новостью для СИЗО такие случаи не были, для них имелся даже специальный (довольно тупой) нож. Появление его тоже уложилось во время, отведённое инструкцией. Перепилив мои последние приличные колготки, меня вынули из петли, быстренько собрали и препроводили в психблок медсанчасти СИЗО, несмотря на то, что я для приличия от этой чести отказывалась.

Так начались мои странствия по психушкам.

Как потом написали в медкарте, направившая сторона, не долго думая, поставила мне диагноз: «ситуационная реакция», принимающая в принципе согласилась, описав его как «депрессивная реакция, ситуационно-обусловленная». На том пока и остановились.

Подписывать согласие на добровольное психиатрическое лечение я не стала, но оказалось, что легко можно обойтись и без него. Попытка повторить, что, по моему скромному мнению, в помощи психиатров я не нуждаюсь, привела лишь к тому, что мне вкатили первый в моей жизни укол антипсихотика и привязали к койке в пустующей камере, предварительно надев памперс. На прощанье врач дала мне несколько раз затянуться сигаретой и пообещала прийти завтра, хотя за всеми приключениями время ещё не докатилось и до обеда.

Введённый мне на всякий случай нейролептик был ночным кошмаром всех душевнобольных. Изобретённый в середине прошлого века, когда о гуманности по отношению к ним задумывались мало, упирая больше на «эффективность», он мог свалить с ног лошадь одной своей побочкой, не говоря уже о прямом действии. Поэтому вырубилась я быстро, и очнулась, действительно, только на следующий день. Так как никто ко мне не торопился и моим самочувствием (довольно-таки паршивым) не интересовался, развязываться пришлось самой. Зафиксировали меня, как полагается, в пяти точках, поэтому выпутаться удалось далеко не скоро. Но мне никто не мешал и всё время было моё.

В трёхместной камере, куда меня после этого отвели, находились уже двое – узбечка, попавшая в СИЗО по обвинению в групповом разбое, и Лариса, приехавшая из колонии-поселения старая воровка. Вскоре узбечку «вылечили»: её место срочно понадобилось Алине, малолетке-детдомовке, задушившей подушкой младшую воспитанницу. Впрочем, в том, что узбечка вернётся, никто не сомневался: когда её надоедало находиться в общей камере, она осторожно начинала «царапать», как выражался завотделением, руки лезвием, и благополучно попадала в психблок. Так же поступала её сестра-подельница. Проблема была только в том, что мест в психблоке не хватало, поэтому «лечили» их время от времени и, как правило, по очереди.

Вели себя Лариса с Алиной вполне адекватно. В общем, мы с ними поладили и дружно прожили вместе достаточно долго. Лариса развлекала нас историями о том, как она сидела, снабжала натыренными во время отсидки мылом и наволочками и учила крутить «козьи ножки» из бычков, когда кончались сигареты. Розеток в камере не было, и кипяток не давали, но Лариса насобачилась заваривать крепкий чай горячей водой из-под крана, так что чаепития были у нас в порядке вещей. Алину от препаратов постоянно клонило в сон. Даже если она не спала, что бывало нечасто, выглядела всё равно вполне заторможенной. Призывы Ларисы размяться (стойка на лопатках, как и многое другое, всё ещё давалась ей без труда), успеха у Алины не имели. В состоянии относительного бодрствования она, в основном, была озабочена тем, как бы стрельнуть у дежурного сигарету. Её жалели, поэтому сигареты давали. Правда, не свои.

Курить в камере формально не разрешалось. Сигареты хранились в шкафу, стоявшем в коридоре, по пачке выдавалось только на время прогулки. Собственно из-за этого мы и ходили гулять, нередко возвращаясь в камеру с полпути, благо уже выданные сигареты назад не забирали. Из этого шкафа Алину и прочих неимущих дежурные и снабжали – брали сколько хотели и у кого попало, поэтому запасы таяли быстро. Днем мы дымили в туалете, который представлял собой отдельный закуток с нормальным унитазом, а вечером, когда начальство уходило, располагались с сигаретами где удобно.

В бытовом плане в психблоке было вполне сносно: трёхместная камера с большим окном и стенами, покрашенными в легкомысленный розовый цвет, пригодная для жизни температура, в отличие от остального СИЗО, где даже администрация в своих кабинетах не снимала бушлатов, нормальный санузел с горячей водой и возможность поваляться на койке днём, не боясь что-то нарушить. Вся стена с окном, батареей под ним и протянутыми там же верёвками для белья была забрана отсекателем от пола и до потолка, но рука в решётку пролазила, так что можно было без особых проблем открыть окно или развесить постирушки. Никаких «дорог» не было и в помине.

Нарушали идиллию только мыши и странные жуки, которые выползали из-под пола по ночам и покрывали этот пол сплошным ковром. Нигде и никогда больше я таких насекомых не видела. Размером с майского жука, летать они, к счастью не умели. Не умели и забираться вверх, ползали только по полу. Залезть в тапки им не удавалось, но всё равно, вставая ночью, приходилось эту сволочь сначала расшугивать, чтобы не раздавить. Мышей время от времени травили, но с жуками сделать ничего не могли; так и жили.

Всё бы ничего, но врачи-психиатры в погонах не дремали. Свято выполняя свой врачебный долг, они ещё и лечили. Диагнозы ставили сами, как бог на душу положит, и назначения делали, тоже ни с кем не советуясь. Согласен ты на причинение психиатрической помощи или не согласен – однохренственно: будут лечить. Вот только о федеральном законе, который оказание этой помощи регламентирует, они как-то при этом не вспоминают.

Моё знакомство с дешёвыми, но убойными препаратами, применяемыми этой тюремной психиатрией, началось сразу же после поступления в психблок СИЗО. Дальше было не лучше.

Таблетки антидепрессанта, который я в первый раз попробовала в СИЗО-2, начинали растворяться моментально и, растворяясь, жгли полость рта, оставляя это ощущение надолго. Нейролептик был на вкус сладковатым, но оставлял после себя во рту ярко-синие следы. Это происходило даже если проглотить всё быстро. Но пойти на такое я была не готова, и после того, как камера закроется, таблетки благополучно отправлялись в унитаз. Так же поступали и соседки, благо за приёмом волшебных пилюль особо никто не следил. Вот от уколов отвертеться не получалось. В случае отказа кололи насильно, и если медсестра не могла справиться сама, она звала на помощь дежурных или шмон-бригаду. Инъекционных препаратов было, в принципе, достаточно, чтобы добиться от больных «правильного» поведения, и Алина представляла собой яркий тому пример, оживляясь немного только к вечеру, ко времени очередного укола.

Мне до нейролептической депрессии было, конечно, ещё далеко. Так, эмоциональная сглаженность, не более того: ни жарко, ни холодно, ни грустно, ни весело – вообще никак. Вот почерк нарушился очень скоро, вплоть до полной неразборчивости. Да и писать я могла только сев на пол и положив предплечье и кисть на койку. Неописуемые ощущения были в мышцах ног; их сводило и выкручивало так, что я просыпалась по ночам. Или вообще не могла уснуть. В голове стоял ровный серый туман, вопреки утверждениям больных о том, что после укола у них там «всё проясняется».

Но сосредоточиться на ощущениях было особо некогда. Дело в том, что после «незавершённого суицида» следствие слегка оживилось: у следовательницы возникли сомнения в моей «психической полноценности». Угрожать с особой дерзостью убийством представителю власти было, по её просвещённому мнению, вполне себе нормально, но вот покуситься на себя любимого мог только сумасшедший.

На амбулаторную психиатрическую экспертизу, которую вскоре назначили, я попала как раз после укола того же самого нейролептика, которым меня угостили при поступлении. Он стал теперь моим основным лечением на время «острого периода», то есть до того момента когда отмена его не будет казаться неприличной. Второй по силе воздействия на ЦНС из всех существующих, бодрости и хорошего настроения он мне, естественно, не прибавил.

Не знаю, чем бы кончилась моя история, не проходи эта экспертиза «на фоне лечения» и знай я о судебной психиатрии и психиатрии вообще хоть чуточку побольше. У меня же получилось то, что получилось. Вернее, сначала не получилось вообще ничего.

Как обычно, не объясняя причин, меня выдернули из камеры и вывели из психблока в коридор отделения, где около одной из камер уже стояла небольшая очередь из сидельцев. Сквозь туман в голове до меня дошли слова одного из них об «экспертизе-пятиминутке». Но всё происходящее было для меня на тот момент глубоко безразлично. Единственное, чего хотелось, это вернуться в камеру и лечь.

Когда очередь дошла до меня, какие-то люди в гражданской одежде, не представившись, и не объясняя, для чего здесь все собрались, начали с порога и весьма настойчиво задавать какие-то вопросы по «моему» уголовному делу. Причём делали это так, как будто перед ними уже лежал приговор, вступивший в законную силу. Меня не спрашивали, меня обвиняли, это весьма отчётливо чувствовалось даже в моём одурманенном состоянии. Всем пунктам обвинения придавалась сила непреложного факта, оставалось только безоговорочно признавать вину, каяться и просить, чтобы строго не наказывали. Вяло вякнув пару раз что-то о том, что все эти бредни следствию ещё только предстоит доказать, и убедившись, что собрались граждане совсем не для того, чтобы меня выслушивать, я запросилась обратно в камеру, сославшись на плохое самочувствие. В конце концов, не добившись от меня толку и видя моё упорное нежелание общаться в таком ключе, так и сделали.

Амбулаторная экспертиза с облегчением объявила о невозможности дать заключение и рекомендовала экспертизу стационарную. Следствие, подумав, согласилось.

Все были уже допрошены-передопрошены, всё, что подтверждало версию обвинения, получено, осмотрено, сфотографировано, изъято, упаковано и приобщено и можно было бы уже готовиться к суду. Но «сомнения в психической полноценности» зародились, и убить этот зародыш было бы просто негуманно. В конце концов, мысли, даже в виде сомнений, следовательскую голову посещают нечасто. А вдруг это была последняя? Следствие начало готовиться к рекомендованной амбулаторными экспертами стационарной экспертизе, которую решено было провести в печально известном центре судебной психиатрии им.Сербского или, как его в то время называли – в федеральном медицинском научно-исследовательском центре психиатрии и наркологии им.В.П.Сербского, г.Москва. Впрочем, чего там готовиться…. Обвинительное заключение скопировать-вставить в постановление несложно, вопросы стандартные, добро суд с радостью даст…. Остаётся только сидеть и ждать, пока у самых квалифицированных специалистов в области судебной психиатрии дойдут до меня вечно занятые руки.

«Лечение» моё в психблоке СИЗО тем временем продолжалось, и отказаться от этого добровольно-принудительного мероприятия возможности не было. Моему «содержанию под стражей» оно вовсе не мешало, следствию и суду – тоже. По крайней мере, дело по 319-й шло у мировой судьи полным ходом.

Меня всё так же этапировали в ИВС, где ради нескольких минут судебного заседания приходилось проводить по паре суток. Наездилась я туда до крайности, несмотря на то, что время от времени медики «в суд» меня всё же не отпускали. Однажды, когда отвертеться не было никакой возможности (до того гоже показалось психиатру моё «психическое состояние»), пришлось полоснуть лезвием себе по ногам, там где они обычно скрыты обувью. Для жизни не опасно, но очень эффектно, потому что крови море.

Не помню, клали ли меня на вязки в тот раз, но в общей сложности на них я побывала дважды. Диагноз немного изменился, теперь мне писали в медкарте: «эмоционально-неустойчивой расстройство личности (F60.3), демонстративно-шантажное поведение». Приписать что-то из «шизофренического спектра» в голову никому не приходило.