«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

— Я хочу сам посмотреть. И Вельяминов пусть будет. Если что-нибудь сломается, Семён покажет отчего.

— Хорошо. Но окончательный расчёт будет произведён после проверки условий и отметки о выполнении. Постоянного содержания мастеру не назначаем.

— Он и не просил постоянного.

— А Боборыкин просил постоянный надзор.

Алексей не ответил сразу. Положил ладонь на чертёж, затем убрал её, чтобы мать могла прочесть размеры.

— Он хорошо считает, — сказал наконец. — Только Семён лучше знает, что с этим делать.

Василиса попросила Вельяминова передать бумаги на проверку расходов и подготовить ограниченное поручение от государева имени через положенный порядок. В нём следовало назвать работу, срок и условия испытания, не вводя новой должности при дворе.

Алексей проводил наставника до двери, потом вернулся.

— Матушка, если бы вам Семён не понравился, вы могли бы его не назначать?

— Могла бы не согласиться с твоим предложением и потребовать другой проверки.

— Даже если я государь?

— Мы уже обсуждали, как устроено управление, Алёша.

Он нахмурился, но не стал спорить.

Василиса заметила его досаду. Ей хотелось объяснить ещё многое: и необходимость проверять мастеров, и опасность чужих рекомендаций, и цену казённых денег. Однако все эти слова не изменили бы того, что сын только что столкнулся с пределом собственных возможностей.

Она вернула ему сломанную скобу.

— Сохрани до испытания. Будет с чем сравнить.

Алексей взял железо и ушёл, больше ничего не спрашивая.

После решения Евдокии Наталья приехала к Аврааму Фёдоровичу сама.

Он принял её в комнате, где на столе лежали письма от служилых людей. Лопухин выглядел утомлённым и не сразу заговорил о Боборыкине.

— Твой племянник получил, чего хотел, — произнёс он наконец.

— Семёну поручили исправить модель. Это ведь небольшая работа.

— Если бы дело было только в работе, никто бы не спорил.

Наталья сняла перчатки.

— Вот теперь ты говоришь прямо.

Лопухин подвинул ей письмо, которое собирался отправить Евдокии. В нём предлагалось поручить Боборыкину проверку хозяйственных книг малого двора. Слова были тщательно подобраны: никакого требования распоряжаться доступом к Алексею уже не оставалось.

— Я слышала, Дуня согласилась на проверку, — сказала Наталья.

— Согласилась на разовую сверку. А кто станет смотреть за расходами потом? Опять Вельяминов? Ему ученика учить надобно, а не по книгам деньги разыскивать.

Наталья не стала отрицать, что вопрос придётся решать. Ей самой не понравилась история с запертым сундуком: служители боялись нарушить новый порядок, но не могли объяснить его до конца.

— Подай предложение о постоянном учёте отдельно, — сказала она. — Только не требуй сразу распоряжаться людьми, которых зовут к государю.

Авраам Фёдорович посмотрел на неё испытующе.

— А если другой род получит такое право прежде нас?

— Тогда я скажу ему то же самое.

— Ты думаешь, этого хватит?

— Нет. Но сегодня ты просил поддержать Боборыкина для ремонта. Теперь сам признаёшь, что ремонта тебе было мало.

Лопухин больше не спорил.

Наталья ушла без примирительных обещаний. Она не была уверена, что выбор Алексея во всех отношениях безупречен. Семён ещё не исправил модель; его работники по-прежнему ждали денег. Но превращать небольшое поручение в средство постоянного контроля над племянником ей не хотелось.

К вечеру Авраам Фёдорович написал другое письмо.

Он больше не просил пересмотреть назначение Семёна. Вместо этого приказал одному из близких ему служителей впредь собирать сведения о новых расходах малого двора: кто обращается с предложениями, кому поручают работу, какие суммы назначают и кто удостоверяет исполнение.

Для начала велел получить копию росписи, по которой рассчитывались с Лаврентьевым.

В письме не требовалось вмешиваться в каждый заказ. Достаточно было регулярно сообщать о них.

Служитель прочёл поручение и уточнил:

— И обо всех мастеровых тоже?

— Обо всех, чьё имя появится в расходных книгах государева двора. Не надо бегать за каждым по пятам. Бумаги смотрите.

— А если не дадут?

Лопухин взял письмо обратно и дописал несколько слов.

— Тогда сообщите, кто отказал и на каком основании.

Он вернул лист служителю.

На этот раз просьбы о назначении Боборыкина в письме не было.

Исправленную модель Семён привёз через пять дней.

На этот раз с ним были двое работников. Один нёс ящик с инструментами, другой — железные детали, завёрнутые в грубое полотно. Семён попросил поставить их возле окна, где лучше видно отверстия и места крепления.

Алексей уже ждал.

Вельяминов осмотрел новую полосу, сверил её с рисунком и велел принести приготовленный груз. Старую скобу положили на край стола: возле излома железо потемнело, а края отверстия оставались неровными.

Семён снял временную деревянную накладку, установил исправленное крепление и несколько раз провернул колесо без груза. Затем закрепил верёвку и предложил начать испытание.

Первый подъём прошёл благополучно.

На втором Алексей сам следил за креплением. Он стоял так близко, что Вельяминов попросил его отступить: если груз сорвётся, лучше не находиться рядом с рамой.

Алексей отошёл, хотя ему хотелось видеть каждое движение.

При последнем испытании Семён велел поднимать груз медленнее. Верёвка натянулась, колесо провернулось с тихим скрипом, деревянная стойка чуть подалась под тяжестью, но железная полоса осталась на месте.

Когда груз опустили, мастер проверил отверстия и затяжку креплений.

— Теперь держит, государь.

Алексей присел возле рамы и провёл пальцами по дереву. Прежняя скоба разбивала его у самого края, а новая передавала усилие вдоль стойки. На дереве оставались старые отметины, но новых повреждений после испытания не появилось.

— Можно ещё раз? — спросил он.

Семён посмотрел на Вельяминова.

— В пределах той же тяжести — можно.

Испытание повторили.

Наталья пришла, когда всё уже закончилось. Алексей показал ей новую деталь и попросил сравнить её со старой.

Она взяла сломанную скобу, подержала на ладони, затем положила рядом с исправленной.

— Разница заметна даже мне.

— А она не только в толщине, — начал Алексей.

— Верю, Алёша. Объяснишь за обедом. Сейчас пусть люди закончат работу.

Он посмотрел на стоявших возле рамы мастеров и, словно вспомнив что-то, обратился к Семёну:

— Вы говорили, что двоим ещё должны. Им выдадут деньги?

Мастер показал запись, по которой уже проверили часть прежнего заказа.

— По принятой работе расчёт велели сделать. За нынешнюю ещё отметка нужна, что всё выдержало.

Вельяминов подтвердил испытание и попросил работников убрать инструменты, прежде чем в комнате начнутся следующие занятия.

Семён собрал детали. Старую скобу Алексей оставил себе, а исправленную модель велел поставить у стены, где она не мешала проходу.

Когда мастера ушли, он вернулся к столу и открыл тетрадь.

Вельяминов подал ему чертёж.

Алексей не сразу принялся писать. Сперва ещё раз посмотрел на исправленное колесо, потом перечеркнул прежний расчёт усилия у крепления и начал новый.

Пока в учебной комнате проверяли модель, Боборыкин занимался расходными книгами.

Он нашёл вторую ошибку в старой росписи, на этот раз не связанную с Семёном. За одну поставку дерева деньги значились к выдаче дважды, хотя фактический платёж был произведён только один раз. Если оставить запись без исправления, при следующем расчёте казна действительно могла потерять деньги.

Боборыкин потребовал уточняющую справку и добился её.

После полудня ему принесли документы по заказу Лаврентьева: прежнюю роспись, расчёт оставшейся платы и отметку Вельяминова об успешном испытании.

Проверив суммы, Степан Андреевич распорядился передать бумаги для положенной выдачи денег. Возражений к исполнению работы у него не было.

Служитель, собиравший листы со стола, спросил, куда положить второй список.

— Какой второй?

— Для Авраама Фёдоровича. Его человек нынче просил сведения о новых поручениях при государевом дворе.

Боборыкин перестал писать.

— Кто просил?

Служитель назвал имя.

Степан Андреевич взял приготовленный список. В нём стояли фамилия Лаврентьева, размер утверждённого расхода, срок работы и дата приёмки. Ни одной тайны эти сведения не содержали, однако прежде их никому из родственников государя специально не собирали.

— А с каких пор ему положено такие бумаги получать?

— Не знаю. Он сказал, Авраам Фёдорович велел справиться.

Боборыкин несколько мгновений рассматривал лист. Затем отложил его отдельно от документов, приготовленных к выдаче.

— Сначала выясни, кто дозволил делать копии. А этот список пока оставь здесь.

Служитель поклонился и вышел.

Боборыкин вернулся к росписи. На последней строке стояла отметка о принятой работе Семёна Лаврентьева. Он сверил сумму, поставил возле неё знак проверки, закрыл расходную книгу и придвинул к себе оставленный список для Авраама Фёдоровича.

Глава 7. Не чужая семья

Весна 1703 года. Москва.

Екатерина Ивановна спрятала французскую книжку под подушку за несколько мгновений до того, как мать вошла в комнату.

Сделала она это слишком поспешно. Книга ударилась о деревянную спинку кровати, подушка съехала, а из-под неё высунулся угол переплёта.

Прасковья Фёдоровна остановилась на пороге.

— Катя, что у тебя там?

— Ничего, матушка.

— Тогда отчего это ничего у тебя под подушкой торчит?

Екатерина посмотрела на кровать, словно видела её впервые.

За столом Анна продолжала переписывать молитвенный текст. Перо у неё было очинено неровно, чернила ложились то густо, то бледно, и она уже третий раз выводила одно слово, стараясь не испортить страницу. Младшая Прасковья сидела возле окна с клубком ниток и наблюдала за старшей сестрой с удовольствием, которое плохо скрывала.

— Это книга, — сообщила она матери.

— Я вижу, что не сапог.

— Катя сказала, если спросят, говорить, что она потерялась.

— Праша! — возмутилась Екатерина.

— Ты сама сказала.

Прасковья Фёдоровна подошла к кровати, приподняла подушку и достала небольшую книжицу в тёмном переплёте.

— Откуда взяла?

Екатерина поднялась.

— Наталья Алексеевна прислала. Там истории.

— Какие истории?

— Французские.

— Язык вижу. Истории какие?

Екатерина замялась. Она успела разобрать только несколько страниц и не была уверена, что правильно поняла содержание. Книга досталась ей вместе с письмом Натальи, где та советовала читать небольшими частями и отмечать непонятные слова. Однако Екатерина начала не с начала, а с истории, сопровождавшейся рисунком, и вскоре запуталась в именах.

— Про людей, которые поехали далеко, — сказала она наконец.

— И что с ними случилось?

— Пока не знаю.

Прасковья Фёдоровна раскрыла книгу, посмотрела на чужие слова и вернула её дочери.

— Когда узнаешь, расскажешь. Только под подушку больше не прячь. Читать лёжа вредно, а прятать от меня и вовсе незачем.

Екатерина покраснела.

— Я думала, вы отберёте.

— За что?

— За французский.

— Французский от тебя не убежит. У меня с Натальей Алексеевной другой разговор будет, если она снова пришлёт книжку, не предупредив, что в ней написано.

Младшая Прасковья немедленно оживилась.

— А мне пришлёт?

— Тебе сначала следует дочитать то, что уже дали.

— Я дочитала.

Анна, не поднимая головы, заметила:

— Ты вчера сказала, что последней страницы не понимаешь.

— Теперь понимаю.

— И что же там написано?

Младшая задумалась.

Прасковья Фёдоровна рассмеялась и велела всем заканчивать занятия. После обеда ожидали Наталью Алексеевну, а в комнатах ещё не приготовили места для её приезда.

Екатерина убрала книгу в сундук, на этот раз не пряча её. Анна промокнула написанное и осторожно положила лист на край стола, чтобы чернила окончательно высохли. Младшая Прасковья оставила клубок на подоконнике и побежала узнать, будут ли к приезду гостьи подавать сладости.

— Иди за ней, — попросила мать Екатерину. — А то доберётся до кухни прежде поваров и решит, что ей самой всё приготовить дозволено.

Екатерина вышла следом за сестрой.

Анна осталась собирать письменные принадлежности.

— Матушка, — спросила она, не оборачиваясь, — а французскую книгу действительно можно читать?

— Можно, коли толк есть.

— Наталья Алексеевна говорит, что иностранные языки нужны.

— Для чего?

Анна вытерла перо.

— Чтобы понимать людей, которые на них говорят.

Прасковья Фёдоровна посмотрела на дочь.

— А если человек не желает, чтобы ты его понимала?

Анна подумала.

— Тогда он будет молчать. Или говорить неправду.

Мать улыбнулась.

— Вот этому и на русском языке научиться можно.

Наталья приехала после полудня, когда солнце уже достаточно пригрело двор, чтобы с крыш начали падать мокрые комья снега.

У крыльца оставались грязные сугробы. Вода стекала по деревянным желобам, во дворе пахло талой землёй и сырым сеном. Из-за ворот доносились голоса возчиков, а служители, проходившие между хозяйственными постройками, старательно обходили лужу, которая с каждым днём становилась шире.

Наталья задержалась у входа, пока снимали дорожную накидку.

Ей нравился дом Прасковьи Фёдоровны.

Не потому, что здесь было особенно богато. В царских покоях повсюду находились вещи куда дороже здешних. Но хозяйка умела устроить дом так, чтобы в нём жили, а не только принимали положенные поклоны.

В прихожей сохли детские башмачки. Возле стены стоял низкий сундук с полотнами для рукоделия. Из соседней комнаты слышались голоса, и среди них громче всех звучала младшая Прасковья, уверявшая кого-то, что её непременно следует пустить к гостям первой.

Хозяйка вышла встречать Наталью сама.

Они обнялись.

— Ну, наконец-то, — сказала Прасковья Фёдоровна. — Всё собиралась приехать, а у тебя то дела, то государь, то ещё кто-нибудь найдётся.

— Я ведь обещала после траура.

— Обещала. И сдержала. За это благодарствую.

Прасковья провела её в комнату, где приготовили чайное питьё, пироги и варенье. Девочки стояли возле стола, ожидая, когда им позволят поздороваться.

Екатерина первой подошла к Наталье.

Она была старшей из трёх оставшихся в живых дочерей Ивана V и держалась с той уверенностью, которая часто отличает ребёнка, привыкшего, что младшие смотрят на него прежде, чем решатся что-либо сделать.

— Вы прислали трудную книгу, — сказала она после приветствия.

— Значит, читаешь.

— Читаю. Только половину слов приходится спрашивать.

— У кого?

— У учительницы. А когда она занята, у Анны.

— Анна ведь младше.

— Зато она терпеливее ищет слова.

Анна смутилась, хотя Екатерина сказала это без насмешки.

Младшая Прасковья дождалась своей очереди и спросила, привезла ли Наталья что-нибудь ещё.

— Привезла, — ответила та. — Только сперва хочу узнать, как вы тут живёте.

— Хорошо, — объявила младшая. — Катя прячет книги, Анна всё переписывает, а меня никто не спрашивает, чего я хочу.

Мать покачала головой.

— Последнее особенно неправдоподобно. Ты за сегодняшний день всем в доме свои желания успела сообщить.

Наталья рассмеялась и достала небольшой свёрток.

Внутри оказались три вещи: тонкая книжечка с короткими текстами, набор бумаги для рисования и несколько аккуратно сделанных картинок с изображением европейских городов.

Девочки сразу потянулись к столу.

Екатерина взяла картинки, Анна — книжечку, а младшая Прасковья потребовала объяснить, почему ей досталась бумага без единой нарисованной вещи.

— Потому что рисовать будешь сама, — сказала Наталья.

— Я лучше город возьму.

— Тогда договорись с сестрой.

Екатерина, уже рассматривавшая изображение высокой башни, не торопилась отдавать картинку. Младшая Прасковья потянулась через стол, и между ними едва не началась ссора.

Прасковья Фёдоровна вмешалась прежде, чем девочки успели разгорячиться.

— Катя, покажи сестре. Не отнимет она у тебя целый город.

Наталья смотрела на них с удовольствием.

После смерти брата при дворе слишком часто говорили шёпотом. Здесь же спорили из-за картинок, смеялись и обижались по пустякам, которые через час забывались.

Впрочем, одна из картинок оказалась не такой уж пустой.

На ней был изображён большой европейский город с каналом, узкими высокими домами и множеством лодок.

Екатерина повернула лист к свету.

— Люди там прямо у воды живут?

— Живут, — ответила Наталья.

— А если вода поднимется?

— Они умеют строить так, чтобы город не затопляло.

— Все дома?

— Не все. И не всегда удаётся.

Анна подошла ближе.

— А это далеко от Москвы?

Наталья объяснила, что город находится в другой стране, куда можно добраться долгим путешествием. Путь потребует сменить несколько дорог и, возможно, ехать водой.

Младшая Прасковья немедленно спросила, нельзя ли отправиться туда летом.

Мать ответила, что сначала неплохо бы научиться без ссор ездить даже в соседнее имение.

Екатерина продолжала рассматривать картинку.

— Я бы поехала.

— И надолго? — спросила Прасковья Фёдоровна.

— Пока всё не посмотрю.

— А потом?

— Домой.

Анна взяла лист с изображением города, посмотрела на лодки и вернула сестре.

— Если обратно ехать столько же, сколько туда, можно очень долго дома не быть.

Екатерина пожала плечами.

— Зато увидишь всё.

Наталья заметила, что Анна не стала спорить с сестрой, хотя та явно не подумала о дороге обратно.

После угощения девочек отпустили в соседнюю комнату.

Екатерина унесла картинки, Анна — книжечку, а младшая Прасковья пошла следом, настойчиво требуя, чтобы ей оставили хотя бы один вид города для рисования. Из-за неплотно прикрытой двери ещё некоторое время доносился их спор, пока наставница не предложила каждой заняться своей работой.

Прасковья Фёдоровна дождалась тишины и повернулась к Наталье.

— Ты, я вижу, всерьёз взялась их чужим языкам учить.

— Я прислала одну книгу.

— Одну сейчас. А до того ещё были записи и письма.

— Ты ведь сама говорила, что девочкам требуется больше занятий.

— Я говорила, что они должны уметь вести себя соответственно своему рождению. Не помню, чтобы обещала сделать из них переводчиц.

Наталья отодвинула чашку.

— Одно другому не мешает.

— Тебе легко говорить. У тебя нет трёх дочерей, каждая со своим нравом. Катя с утра готова спорить с любым учителем, Анна боится испортить страницу, а младшая и вовсе считает, что всему можно научиться за день.

— И это прекрасно.

— Прекрасно, пока учительница не прибегает ко мне жаловаться, что урок опять превратился в перебранку.

Наталья улыбнулась, однако Прасковья не поддержала её веселья.

— Я не против учения. Только мне не нравится, что последнее время всякий, кто приходит в дом, считает своим долгом объяснить, как надобно воспитывать дочерей Ивана Алексеевича. Одни советуют приглашать иноземных наставников, другие ужасаются от одного их имени. Третьи требуют почаще показывать девочек при Алексее. А когда спрашиваю, чего хотят от них самих, отвечают, что заботятся о роде.

— И ты боишься, что я тоже пришла советовать за твоей спиной?

— Я знаю тебя, Наташа. Ты за спиной говорить не любишь. Но ты ведь прислала французскую книгу, не спросив меня.

Наталья признала, что следовало предупредить.

Прасковья немного смягчилась.

— Мне не сам язык неприятен. Пусть учатся. Только я хочу знать, чему именно и кто их учит. Они ещё совсем малы.

— Катя уже не так мала, как тебе кажется.

— Ей двенадцатый год. А она вчера едва не поссорилась с сестрой из-за ленты.

— И что? Взрослые иной раз из-за места за столом ссорятся гораздо сильнее.

Прасковья засмеялась, вспомнив рассказы о спорах после похорон Петра.

— Это верно. Только взрослых за такие ссоры никто в угол не ставит.

Некоторое время они говорили об учителях, привычных занятиях и том, какие книги можно давать девочкам. Прасковья хотела сохранить церковное чтение, письмо, рукоделие и наставления о поведении. Наталья предлагала прибавить языки, географию и музыку, которой в доме занимались нерегулярно.

— Для чего им география? — спросила Прасковья.

— Хотя бы затем, чтобы Катя знала, где находится город, в который уже собралась ехать.

— Она завтра соберётся на Луну, если ей нарисовать подходящую картинку.

— На Луну дороги мы пока не знаем. А вот до европейских дворов люди ездят.

Прасковья посмотрела на неё внимательнее.

— Вот мы и дошли до настоящего разговора.

Наталья не стала притворяться, будто не понимает.

— Ты сама просила меня приезжать и говорить о будущем девочек.

— О будущем, да. Но я хочу прежде узнать, что ты предполагаешь.

— Предполагаю, что их положение рано или поздно заставит говорить о браках за пределами России.

Прасковья опустила глаза на лежавшее возле чашки полотенце.

— И ты уже знаешь, за кого?

— Нет.

— Тогда отчего спешишь?

Наталья не ответила сразу.

Вопрос был справедливым. Пока ни одной из девочек не предлагали определённого жениха, и в доме никто не собирался готовить свадебный поезд. Однако после вступления Алексея на престол придворные начали иначе смотреть на родство с дочерьми Ивана V. Вчерашние дети постепенно превращались в возможных участниц больших династических договорённостей.

— Именно потому, что никого ещё не назвали, — сказала Наталья, — у нас есть время подумать, чего мы вообще готовы допустить.

Прасковья Фёдоровна взяла чашку, обнаружила, что питьё остыло, и отставила её.

— Тогда давай думать без женихов.

Они перебрались к окну, где было светлее.

Служанка принесла свежие свечи, но зажигать их пока не стали. За стеклом с крыши соседней постройки срывались капли, падали на ледяную корку и разбивали её на мелкие куски.

— Ты ведь помнишь, как меня выдавали за Ивана Алексеевича, — сказала Прасковья.

Наталья кивнула.

— Помню.

— Я тогда тоже мало что решала. Старшие договорились, свадьбу устроили. Мне объясняли, как вести себя, кому кланяться, что говорить. И всё было знакомое: Москва, церкви, люди нашего языка. А всё равно боялась так, что несколько ночей почти не спала.

Она говорила об этом редко.

Иван V умер почти семь лет назад, и вдовствующая царица давно привыкла строить свою жизнь без мужа. Но воспоминания о замужестве оставались частью её отношения к дочерям.

— Иван Алексеевич дурного мне не делал, — продолжила она. — Был тих, болезнен, многое ему давалось трудно. Но я хотя бы знала, к кому обратиться, если что случится. Мать могла прислать человека. Родственники рядом. А ты предлагаешь подумать о том, чтобы отправить одну из девочек туда, где она ни языка толком не знает, ни родни.

— Пока предлагаю научить их языкам.

— Знаю. Но для чего, ты уже сказала.

Наталья не стала возражать.

Прасковья смотрела во двор, где слуги пытались убрать остатки снега от крыльца. Один скалывал лёд, другой относил мокрую массу деревянной лопатой. Работа была неприятная, но привычная. Хозяйка знала этих людей много лет.

— Здесь я могу велеть лекаря позвать, учительницу сменить, служанку наказать, если обижает девочек. За границей кто мне позволит хоть слово сказать?

— Можно договориться об условиях брака.

— На бумаге?

— И на бумаге тоже.

— А если муж нарушит?

Наталья выдержала её взгляд.

— Тогда придётся требовать исполнения через государя и его послов. Брак царской дочери с иностранным принцем — дело не только семейное.

— Вот это и страшно. Для государя дело, для послов дело, для союзов дело. А для моей дочери — вся её жизнь.

Наталья перевела взгляд на дверь, за которой находились девочки.

— Я ведь не предлагаю отдавать их первому, кто согласится.

— Ты предлагаешь привыкать к самой мысли.

— Да.

Прасковья тяжело вздохнула.

Она понимала доводы собеседницы. Дочери Ивана Алексеевича принадлежали к царскому дому, и в других государствах их родство имело бы значение. Война, дипломатические отношения, поиск союзников — всё это могло однажды привести к предложениям, которые невозможно будет рассматривать как обычное семейное сватовство.

Но Прасковья прежде всего видела лица дочерей.

Екатерина могла рассмеяться человеку в лицо, если его слова показались ей смешными. Анна сперва промолчала бы, а потом целый вечер спрашивала, не обидела ли кого-нибудь. Младшая Прасковья обижалась, когда её оставляли дома, но через час уже забывала о ссоре, если ей позволяли возиться с красками.