«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Представить любую из них возле незнакомого мужа было трудно.

— Допустим, — сказала она наконец, — найдётся князь из чужой земли. Чего нам прежде спрашивать?

Наталья задумалась.

— Какой он веры. Каково его положение. Что принадлежит ему самому, а что лишь обещано роднёй. Кто правит в его доме и не окажется ли жена совершенно чужой среди людей, которым она мешает.

— А сам князь какой?

— И это нужно узнавать.

— Тогда с этого и начинай. Потому что государственное положение можно изменить, а дурного мужа иной раз и сам государь не исправит.

Наталья признала, что согласна.

Прасковья посмотрела на неё искоса.

— Ты слишком быстро согласилась.

— А ты слишком хорошо спросила.

— Вот и не спорь со мной о книгах, пока я не пойму, к чему их ведёшь.

Они рассмеялись, но разговор продолжался уже иначе.

Наталья предложила не выбирать сейчас будущие брачные партии, а постепенно готовить девочек к тому, что когда-нибудь их могут обсуждать. Для этого пригодятся языки, знание других стран и умение вести себя среди незнакомых людей.

Прасковья согласилась прибавить занятия, однако потребовала, чтобы учителей выбирала сама и чтобы никто не навязывал дочерям чужих обычаев как единственно правильных.

— Пусть узнают, как люди живут, — сказала она. — Но не надо учить их стыдиться своего дома.

Наталья не возражала против такого условия.

Спор возник, когда речь зашла о возможном отъезде.

— Если одна из девочек выйдет замуж за иностранного принца, — сказала Наталья, — ей, вероятно, придётся жить при его дворе.

Прасковья покачала головой.

— Не обязательно навсегда.

— Это зависит от брачного договора и положения мужа.

— Вот я и говорю: нельзя соглашаться на то, что отрежет дочь от родни.

— Не каждый двор позволит жене государя свободно ездить домой.

— А я и не прошу ездить каждую неделю. Но если дочь заболеет или окажется несчастлива, разве мне только молитвы за неё останутся?

Наталья опустила глаза.

Она знала достаточно примеров, когда положение женщины при чужом дворе зависело от обстоятельств, на которые её родня почти не могла повлиять. В этом Прасковья не преувеличивала.

— Надо предусматривать возможность переписки, собственных служителей, духовника, — сказала она. — И не соглашаться на перемену веры без понимания последствий.

— Вот видишь. Мы ещё жениха не нашли, а уже надо решать, кто поедет с дочерью, где она будет молиться и кому станет жаловаться.

— Поэтому и стоит думать заранее.

Прасковья медленно кивнула.

— Думать — стоит. Только я не позволю, чтобы их учили готовиться к отъезду прежде, чем они сами узнают, что значит уехать.

За дверью что-то грохнуло.

Прасковья Фёдоровна поднялась прежде, чем служанка успела сообщить, что произошло.

В соседней комнате младшая Прасковья стояла возле перевёрнутой коробки с красками. На полу лежали деревянные палочки, куски бумаги, несколько мелких кистей. Екатерина пыталась собрать их, одновременно сердясь на сестру, которая утверждала, будто ничего страшного не произошло.

Анна стояла возле стола, держа в руках лист.

— Она хотела сама нарисовать город, — объяснила Анна.

— И нарисую! — заявила младшая.

— Для этого не обязательно опрокидывать всю коробку, — заметила мать.

Екатерина подняла одну из картинок.

— Она решила, что если здесь мост нарисован, то можно такой же сделать из бумаги. Я сказала, что он развалится, а она не поверила.

— Потому что ты мне не помогла!

— Я не обязана всё за тебя делать.

Прасковья Фёдоровна посмотрела на Наталью.

— Вот тебе и будущие иностранные дворы.

Наталья не удержалась от смеха.

Младшая Прасковья, заметив, что взрослые не сердятся слишком сильно, немедленно попросила помочь ей сделать мост.

Наталья присела возле разложенных листов.

— Покажи, что задумала.

Девочка объяснила, что хочет соединить два нарисованных берега полоской бумаги, но та всякий раз провисает посередине. Екатерина уже успела предложить подложить деревянную палочку, однако сестра отказалась: на картинке никаких палочек под мостом не было.

Наталья взяла бумагу, согнула её вдоль и показала, что после этого полоска держится лучше.

Младшая попробовала сама.

— Вот теперь похоже!

Екатерина заглянула через плечо.

— Только на той картинке мост каменный.

— А мой бумажный, — ответила Прасковья. — Мне камня не дали.

Прасковья Фёдоровна велела собрать краски и разрешила девочкам закончить работу на другом столе, где меньше опасности испортить ткани.

Анна всё ещё держала свой лист.

Наталья заметила это и спросила, что она написала.

— Я переписывала слова, — ответила Анна. — Про город.

— Прочитай.

Анна нерешительно посмотрела на мать, затем на сестёр.

Екатерина уже собиралась что-то сказать, но мать остановила её взглядом.

Анна начала читать. Слова давались ей медленно; несколько раз она запнулась на незнакомых названиях и один раз пропустила целую строку. Однако содержание оказалось понятным: она переписала из книги небольшой рассказ о городе, где люди торговали и путешествовали по воде.

Когда Анна закончила, Наталья похвалила её за терпение.

— А ты бы хотела там побывать?

Анна осторожно сложила лист.

— Хотела бы посмотреть.

— И пожить?

— Не знаю.

Прасковья Фёдоровна подошла ближе.

— Почему не знаешь?

Анна помолчала.

— Я не понимаю, как там жить, если никто не говорит по-нашему.

— Можно научиться их языку, — сказала Наталья.

— А если я неправильно скажу?

— Тебя поправят.

— Не все станут поправлять.

Наталья улыбнулась, собираясь ответить, что в любом новом деле приходится ошибаться. Но Анна продолжила:

— А если я не пойму, что мне обещали? Или не пойму, что я сама пообещала?

Прасковья Фёдоровна посмотрела на Наталью.

Та уже не улыбалась.

Вопрос был слишком серьёзен для обычной беседы о книжках и картинках. Анна не знала ничего о династических переговорах и не рассуждала о государственных союзах. Она просто представила себя среди людей, чьи слова не понимает, и обнаружила в этом опасность.

Наталья придвинула к ней стул.

— Вот потому язык и стоит учить хорошо. Чтобы тебе не приходилось соглашаться с тем, чего ты не понимаешь.

Анна кивнула.

— А если я всё равно не пойму?

— Тогда спросишь ещё раз.

— И можно будет не отвечать сразу?

Прасковья Фёдоровна ответила раньше Натальи:

— Пока ты у меня в доме, никто не заставит тебя отвечать прежде, чем разберёшься.

Анна опустила глаза на лист.

— Хорошо.

Екатерина, слушавшая разговор от стола с красками, неожиданно спросила:

— А если не у вас в доме?

Мать повернулась к ней.

— Что?

— Вы сказали: пока Анна у вас в доме. А если она уедет, кто ей разрешит не отвечать сразу?

На этот раз Прасковья Фёдоровна не нашлась с ответом.

Служанка принесла чистое полотно для стола, и разговор оборвался. Девочки вновь занялись мостом, но Екатерина ещё несколько раз оглядывалась на мать.

Наталья подняла с пола оставшуюся кисть и положила её в коробку.

Ей уже не хотелось продолжать спор об иностранных языках так, словно речь шла только о полезном занятии.

Когда девочек позвали переодеваться к вечернему столу, Прасковья Фёдоровна попросила Наталью задержаться.

В соседней комнате служанки уже помогали Екатерине выбирать платье. Младшая Прасковья требовала оставить ей ленту, которую старшая считала своей, а Анна пыталась выяснить, кто первой взял её из сундука.

Прасковья закрыла дверь.

— Слышала, что Катя спросила?

— Слышала.

— Я ведь могла сказать, что у царской дочери всегда найдётся защита. Что государь не допустит обиды, что родственники вступятся. Только сама знаю, чего стоят такие обещания, когда женщина оказывается далеко от дома.

Наталья не стала её успокаивать.

Прасковья подошла к небольшому сундуку и достала свёрток с письмами покойного мужа. Разворачивать не стала, лишь поправила край ткани.

— Когда Ивана Алексеевича не стало, ко мне многие с советами приходили. Одни хотели, чтобы я при дворе чаще бывала. Другие говорили, с дочерьми тише жить надобно. Нашлись и такие, кто за меня собирался решать, кого в дом пускать и кто девочек учить станет.

— Помню, — сказала Наталья.

— А ведь все почтительно разговаривали. Государыней называли, кланялись. Иным послушать — будто только о моём благе заботились. А стоило мне возразить, удивлялись: отчего я не согласна?

Прасковья положила письма обратно.

— Я уже один раз осталась без мужа, а чужих распорядителей возле меня только прибавилось. Теперь мне предлагают заранее привыкнуть, что дочерей однажды увезут. И опять все уверяют, будто знают, как будет лучше.

— Я не хочу распоряжаться твоими дочерьми, — ответила Наталья.

— Знаю. Но если завтра при дворе заговорят о женихе, ты меня известишь?

— Извещу.

— Прежде, чем всё решат?

Наталья помолчала.

Она могла пообещать Прасковье собственное участие, могла говорить с Евдокией и возражать против невыгодных условий. Однако ни одному человеку из царской семьи не принадлежало право единолично определять будущие династические союзы. В этом деле придётся считаться и с положением государства, и с военными обстоятельствами, и с теми, кто будет вести переговоры.

— От своего имени могу обещать, что не стану участвовать в решении за твоей спиной.

Прасковья Фёдоровна посмотрела на неё.

— Вот это уже обещание, которому я поверю.

Из соседней комнаты донёсся возмущённый голос Екатерины:

— Праша, отдай! Ты же свою взяла!

Младшая что-то ответила, и обе заговорили одновременно.

Наталья улыбнулась.

— Пока они из-за лент спорят, у нас есть время подумать.

— Есть, — согласилась Прасковья. — Только не такое большое, как кажется.

Она вернулась к столу и налила себе остывшего питья. Сделала глоток, поморщилась и позвала служанку, чтобы та принесла горячего.

— Книги мне пришли списком, — сказала она Наталье. — Хочу знать, что ты намерена давать девочкам. Учительниц тоже сначала сама увижу.

— Пришлю.

— И языки пусть учат. Если судьба приведёт к чужому двору, лучше понимать тамошнюю речь, чем каждое слово через другого человека узнавать.

Наталья кивнула.

Больше к бракам они за столом не возвращались.

К вечеру девочки успели поссориться и помириться ещё дважды.

Младшая Прасковья принесла к столу свой бумажный мост, но Екатерина потребовала убрать его подальше от угощения: после красок на бумаге оставались пятна, которые могли испортить скатерть.

Анна предложила положить мост на подоконник.

— Там до утра высохнет.

— А вдруг кто-нибудь уронит? — забеспокоилась младшая.

— Тогда завтра другой сделаем, — ответила Екатерина.

— Этот лучше.

— Ты ещё другого не делала.

Прасковья Фёдоровна велела оставить сооружение на сундуке и садиться ужинать.

Вскоре разговор перешёл к тому, какие пироги кому больше нравятся. Екатерина хотела получить ещё один с начинкой, младшая Прасковья объявила, что ей достался самый маленький, а Анна предложила разделить оставшийся пополам.

Наталья слушала их, изредка вступая в спор и смеясь вместе с девочками.

Когда пришло время уезжать, Екатерина напомнила ей о французской книге. Наталья обещала прислать объяснение нескольких трудных слов, но предложила сперва попробовать разобраться с помощью учительницы.

Анна попросила ещё бумаги для письма. Младшая Прасковья — новых красок, потому что прежние она почти истратила на мост.

— А целый город ими ещё не нарисовала, — заметила Екатерина.

— Нарисую, если ты мешать не станешь.

Наталья поцеловала девочек на прощание.

Прасковья Фёдоровна проводила её до перехода, где служительницы уже приготовили дорожную накидку.

— Наташа, об иностранных браках при девочках пока не говори.

— Не стану.

— И Евдокии передай: если возникнут настоящие переговоры, я желаю знать о них прежде, чем дело далеко зайдёт.

— Передам.

Прасковья задержала её руку.

— Пойми, я ведь не могу запретить государю думать о пользе России. Но и молчать, когда станут распоряжаться моими дочерьми, не собираюсь.

Наталья сжала её пальцы.

— Я поняла.

Они обнялись.

Уже у саней Наталья обернулась:

— Книги скоро пришлю.

— Сперва список! — напомнила Прасковья.

Наталья рассмеялась и села в сани.

Через несколько дней Прасковья получила от Натальи перечень книг и возможных учителей.

Список оказался длинным. Кроме французского чтения, Наталья предлагала немецкие слова, географические сведения, музыку и отдельные уроки, на которых девочки могли бы узнавать об обычаях других государств.

Прасковья Фёдоровна прочла его за завтраком, пока дочери ещё не пришли к столу.

Несколько названий показались ей незнакомыми. Возле них она поставила маленькие отметки, чтобы позднее расспросить Наталью. Одну из рекомендованных учительниц она уже слышала хвалить, о другой не знала ничего.

В комнату вошла Екатерина.

— Что читаете, матушка?

— Наталья Алексеевна предлагает вам новых учителей.

— А французский будет?

— Посмотрим.

— Вы опять говорите «посмотрим».

— Потому что ещё не посмотрела.

Екатерина хотела продолжить, но Прасковья протянула ей лист и попросила прочесть несколько названий. Дочь справилась с первыми двумя, запнулась на третьем и призналась, что такого слова прежде не встречала.

— Вот и мне оно неизвестно, — сказала мать. — Значит, будем узнавать вместе.

Позднее, когда девочки занялись уроками, Прасковья позвала человека, ведавшего её домашней перепиской.

Ответ Наталье составили быстро. Хозяйка благодарила за предложенные книги, соглашалась рассмотреть новые занятия и просила сообщить подробнее о наставницах. При этом отдельно оговаривала, что приглашать их станет по собственному решению.

Со вторым письмом дело пошло труднее.

Оно предназначалось Евдокии.

Прасковья не хотела начинать его с жалоб. Государыня недавно похоронила мужа, приняла на себя управление при сыне и ежедневно получала достаточно просьб. К тому же ни одной определённой брачной партии пока не существовало.

Но оставлять разговор с Натальей только разговором Прасковья тоже не собиралась.

Она продиктовала несколько строк о положении дочерей покойного Ивана Алексеевича, об их воспитании и о том, что со временем вопрос замужества может приобрести государственное значение.

Писец поднял голову, когда она остановилась.

— Дальше как изволите, государыня?

— Напиши: «Желала бы знать, если о замужестве дочерей моих начнутся переговоры».

Он записал.

Прасковья перечитала лист.

— Нет. Зачеркни.

Писец осторожно провёл пером по строке.

— Как теперь?

Она подошла к окну.

Во дворе Екатерина и младшая Прасковья стояли возле ступеней, стараясь не наступать в талую воду. Анна задержалась на крыльце и что-то говорила служанке, показывая на мокрый край сестриного платья.

Прасковья вернулась к столу.

— Пиши: «Прошу известить меня прежде дальнейших переговоров о замужестве дочерей моих, дабы могла я представить свои соображения и знать, какие условия для них предполагаются».

Писец записал новую фразу и прочёл вслух.

— Так оставим, государыня?

Прасковья ещё раз просмотрела письмо, велела изготовить чистовой список и дождалась, пока тот высохнет.

Затем поставила подпись.

— С ответом Наталье отправь. Только это письмо — Евдокии в руки передать.

Писец поклонился и вышел.

Прасковья Фёдоровна убрала черновик в сундук с домашними бумагами, закрыла его и пошла к дочерям.

Глава 8. Бумаги покойного

Весна 1703 года. Москва.

Фёдор Алексеевич Головин узнал о невыплаченном долге Петра по тому, как купец держал шапку.

Обычно просители мяли её, когда волновались, или прижимали к груди, стараясь выглядеть почтительнее. Этот держал обеими руками за края и всё время поворачивал, словно собирался надеть и уйти, но не решался.

— Говори, — предложил Головин. — Я уже прочёл твоё прошение.

Купец посмотрел на лежавший перед ним лист.

— Тогда сами видите, Фёдор Алексеевич. Товар мне велено было приобрести. Я приобрёл. Деньги заплатил. А теперь люди, которым товар нужен, говорят, что распоряжение покойного государя надобно подтвердить.

— Кто говорит?

Купец назвал служителя, ведавшего приёмкой иностранных инструментов.

— Он товар видел?

— Видел. Два ящика принял, третий велел придержать. Только денег ни за первые, ни за последний не выдал.

— Расписку дал?

— За два ящика. За третий сказал, что без нового указания не примет.

Головин развернул приложенную запись. В ней были перечислены чертёжные принадлежности, измерительные инструменты и несколько книг, заказанных ещё при Петре. Часть вещей предназначалась для обучения, часть — для людей, занятых техническими работами.

Два ящика уже находились в казённом хранении. Третий оставался на московском складе купца: привезти его успели, но в государево имущество не приняли. В нём лежали дополнительные книги и принадлежности, которые поставщик собрал по позднейшему запросу.

Купец оплатил все три ящика иностранному торговому дому из собственных и заёмных денег. Однако казённая расписка удостоверяла получение только первых двух, а условия закупки третьего подтверждались гораздо хуже.

— Кто велел добавить книги? — спросил Головин.

— Человек, который при государе иностранные поручения принимал.

— Имя.

Купец назвал посредника.

— А где он нынче?

— Сказывают, уехал из Москвы. Я искал его ещё после Рождества. Мне велели ждать, пока дела покойного государя разберут.

Головин перелистнул бумаги.

— Он дал тебе государево распоряжение?

— Показал письмо о книгах. Сказал, что всё пойдёт тем же порядком, каким прежде покупали.

— Ты сам письмо читал?

Купец замялся.

— Русскую выписку читал. Само письмо было на немецком.

— Значит, иностранный текст ты не видел.

— Не знаю я немецкой грамоты, Фёдор Алексеевич. Для того посредники и нужны.

Головин отложил выписку.

— Сколько ты внёс за третий ящик?

Купец назвал сумму. Ещё оставалось заплатить за хранение, поскольку товар лежал на его складе дольше условленного.

— А человек, у которого занял, когда потребует возврата?

— К лету. Он уже сказал: ежели не рассчитаюсь, товар заберёт. Хоть книги, хоть инструменты. Ему всё равно, что внутри.

Купец наконец отпустил край шапки, и стало видно, что на ладони у него натёрт след от грубой ткани.

— А в ящиках вещи государевы, — добавил он. — Я ведь не на собственную лавку их заказывал.

— Первые два приняты от имени государства. По ним будет расчёт после сверки. Третий пока твой товар, пока не установим, кто его заказал и на каких условиях.

— Но деньги-то за него уже отданы.

— Вижу.

— И что мне теперь делать?

Головин не стал предлагать ему ещё месяц ожидания без ответа.

— Птицын сверит приёмные записи с твоими счетами. Третий ящик пока не распродавай: сперва выясним, нужен ли он и кто вправе отвечать за заказ. А посредника будем разыскивать через тех, кому он писал.

Купец поклонился, но не ушёл.

— Фёдор Алексеевич, а если выяснится, что государь сам не велел третьего ящика брать?

Головин посмотрел на него.

— Тогда придётся разбираться, кто обещал тебе возместить покупку. Заранее ответа не дам.

Купец опустил голову. Вероятно, именно такой ответ он и ожидал услышать, только надеялся, что его не произнесут.

Когда он вышел, Головин положил прошение поверх ещё двух бумаг.

Одна касалась жалованья иностранному переводчику. Вторая — инструментов, полученных мастером для работы, которую после смерти Петра никто не поручался продолжать.

Государь велел. Исполнитель поверил. Деньги потратили или работу начали. А теперь единственного человека, способного сразу объяснить, чего именно он хотел, уже не было.

Фёдор Алексеевич достал письмо Петра, которое разбирали после его смерти.

Там упоминались иностранные мастера, книги, переводы и люди, через которых можно было находить нужные вещи. Пётр не оставил подробного счёта для каждого поручения; кое-что рассчитывал обсудить при следующей встрече.

Среди названных посредников была Анна Монс.

Короткая приписка на полях оказалась сделана знакомой неровной рукой. Пётр пропустил слово и вписал его сверху, так что чернила слились в тёмное пятно.

При жизни государя никто не осмелился бы требовать, чтобы тот переписал собственное распоряжение разборчивее.

Теперь это пятно могло стоить кому-нибудь нескольких месяцев труда.

Головин велел позвать Птицына.

Птицын явился со своей рабочей тетрадью.

Он уже успел ознакомиться с несколькими неоплаченными поручениями и принёс список людей, ожидавших денег. Вид у него был такой, словно он не спал полночи, пытаясь заставить чужие записи сойтись между собой.

— Сколько всего? — спросил Головин.

— Если считать все предъявленные требования, сумма выходит одна. Если только принятую работу — гораздо меньше. А денег для немедленной выдачи ещё меньше.

— Без сумм скажи, что за разница.

Птицын придвинул табурет, но не сел, пока Головин не предложил.

— Есть вещи, которые уже у нас. За них принимавшие расписались. Есть заказанное, но ещё не доставленное. А есть обещания людей, которые ссылаются на покойного государя, хотя подтверждения, кроме собственных слов, не представили.

Головин передал ему прошение купца.

Птицын просмотрел приложения, задержался на третьем ящике и попросил русскую выписку из иностранного письма.

— За первые два казна должна рассчитываться, если приёмка подтвердится, — сказал он. — По третьему надо узнать, кто дал купцу право считать заказ состоявшимся. Сам-то он уже перед иностранцем расплатился, но от этого ещё не ясно, обязана ли казна вернуть всю сумму.

— И если товар действительно нужен?

— Можно рассмотреть покупку теперь, на новых условиях. Только не следует притворяться, будто мы уже давно согласились с неизвестной ценой.

Головин передал ему письмо переводчика.

Тот просил выплатить за несколько месяцев работы над иностранными книгами. В приложении лежали переведённые листы, но не было ясного указания, кому поручалось принимать перевод и судить о его полноте.

Птицын нахмурился.

— Человек работал, спору нет. Только он мог перевести половину книги и требовать деньги за всю.

— Ты умеешь оценить перевод?

— Нет. Найдём того, кто умеет. Моё дело — установить, за что казна платит.

Он перевернул последний лист.

Там снова упоминалась Анна Монс. Через неё передавали сведения о книгах, переводчиках и купеческих людях, готовых доставлять иностранные товары.

— А эту кто назначил? — спросил Птицын.

— Пётр пользовался её знакомствами. Это известно.

— Пользовался — не значит, что она вправе теперь приказывать нам платить.

— Никто такого права ей не давал.

— Тогда хочу получить от неё письма, по которым купцы брали обязательства. Не по слухам. Пусть покажет, кто что заказывал и кому обещал деньги.

Головин согласился.

Птицын закрыл тетрадь.

— Только предупредить надо: если я потребую бумаги у всех сразу, часть людей перестанет привозить товары. Особенно иностранцы. Они привыкли, что при Петре вопрос решался быстро, иной раз одним словом.

— И что предлагаешь?

— Проверить уже принятое, не задерживая без нужды добросовестных поставщиков. По новому же сначала спрашивать цену и условия. А если окажется, что покойный государь велел приготовить вещь, которую теперь никто не намерен брать, придётся отдельно разбирать убыток того, кто поверил.

Головин некоторое время молчал.

Он помнил, как Пётр торопил людей, требовал привезти редкую книгу или иностранный инструмент и сердился, если ему начинали объяснять сложности доставки. Упрямство государя заставляло дело двигаться. Но после его смерти оно же оставило исполнителей с долгами, которые нельзя было закрыть одной царской волей.

— Начни с купца и переводчика, — сказал Головин. — А письма Анны Монс нужны нам не меньше счёта.

Птицын забрал бумаги.

Головин остался за столом и ещё раз взглянул на неразборчивую приписку Петра.

Анна Монс узнала о задержанном товаре раньше, чем получила приглашение к Головину.

Купец пришёл к ней домой вместе с переводчиком, которого она знала несколько лет. Оба держались так вежливо, что Анна сразу поняла: разговор предстоит неприятный.