«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Анна посмотрела на него.

— С моего ведома он вёл переписку. Но я не разрешала ему обещать казённую оплату за третий ящик.

— Он скажет, что иначе никогда бы не смог собрать книги вовремя.

— Возможно, это правда. Но она не превращает его догадку в государев приказ.

Переводчик убрал немецкую копию обратно в папку.

— Что ему отвечать?

Анна не торопилась.

Этот человек помогал ей много лет. С его участием находили книги, принимали заказы, договаривались о доставке сложных товаров. Он знал иностранных продавцов и умел разговаривать с теми, кто не хотел связываться с далёким московским покупателем.

Если теперь Анна объявит, что он действовал без её согласия, посредник может счесть это предательством.

Если подтвердит его слова, казна получит ещё одно требование, основанное на поручении, которого она не давала.

— Оставьте письма, — сказала она. — Я отвечу сама.

К вечеру Анна нашла первоначальное письмо.

Оно лежало среди старой переписки, перевязанной выцветшей зелёной тесьмой. На обороте кто-то из писцов сделал отметку о получении, а внизу сохранилось несколько слов рукой Петра.

Анна перечитала их.

Он просил узнать, можно ли достать названные книги, и сообщить цену.

Не велел покупать. Не обещал заплатить. Даже не назвал человека, которому следовало передать окончательный ответ.

Анна разложила возле письма позднейшую переписку посредника.

Она помнила, как тот работал при Петре. Когда иностранный продавец требовал ясного распоряжения, посредник нередко отвечал, что русский государь приобретёт нужную вещь, едва увидит её. Обычно оказывался прав. И Анна сама не раз убеждала осторожных купцов, что с Петром можно договориться, если товар действительно стоит денег.

Тогда эта привычка помогала.

Теперь московский купец сидел с третьим ящиком, за который заплатил в долг. Иностранный торговый дом требовал возместить дополнительные расходы. Посредник ждал от Анны письма, которое подтвердило бы его прежние полномочия.

На столе лежала чистая бумага.

Анна взяла перо и начала писать Головину.

Первые строки дались легко: она подтверждала, что через её знакомых велась переписка о книгах и инструментах, перечисляла известные ей даты и называла людей, участвовавших в передаче писем.

На следующем листе пришлось остановиться.

Анна перечитала запись посредника, где предварительное согласование превратилось в состоявшийся заказ, затем вернулась к собственному письму.

Она могла написать, что не помнит подобного распоряжения. Такая формулировка оставляла возможность позднее заявить, будто его всё же передавали устно. Посредник не смог бы упрекнуть её в прямом отказе поддержать его слова.

Но тогда и Головин не получил бы ясного ответа.

Анна зачеркнула незаконченную фразу.

Вместо неё написала, что известные ей письма содержали просьбу выяснить цену и возможность приобретения дополнительных товаров. Поручения утверждать от имени Петра покупку третьего ящика она посреднику не передавала. Если он ссылался на иное распоряжение, следовало потребовать от него самого указать, когда и от кого оно было получено.

К письму Анна приложила копии документов.

Она не просила считать посредника единственным должником. Московский купец мог иметь с ним собственную договорённость; иностранный поставщик — рассчитывать на обещания, которые действительно слышал. Кто и в какой мере отвечал за возникшие расходы, ещё предстояло выяснить.

Анна лишь отказалась удостоверить то, чего не знала.

Закончив, она отложила перо.

В соседней комнате служанка готовила ужин. Пахло горячим хлебом, слышалось, как переставляют посуду и спорят, куда убрать ещё влажные после мытья тарелки.

Анна позвала переводчика, который ожидал её ответа.

Он прочёл письмо и задержался на абзаце о третьем ящике.

— Вы прямо пишете, что не давали согласия.

— Потому что не давала.

— Он обидится.

— Вероятно.

Переводчик снова посмотрел на лист.

— Если он откажется дальше работать с вами, искать некоторые книги станет гораздо труднее.

Анна знала это лучше него.

— Напишите ему отдельно, что я готова представить любые письма, подтверждающие его действительные поручения. И что по прежним выполненным делам не собираюсь отказываться от нашего сотрудничества.

— А если он потребует убрать этот абзац?

Анна протянула руку за письмом.

Переводчик не сразу отдал его.

— Анна Ивановна, я ведь не уговариваю вас лгать. Только подумайте, сколько лет вы с ним работали.

— Я помню.

Она взяла лист и ещё раз просмотрела написанное. Затем протянула обратно.

— Передайте Головину как есть.

Переводчик поклонился и ушёл.

Анна принялась складывать переписку. Письма от посредника всегда лежали вместе: по ним было удобно находить старые заказы и вспоминать, кому отправляли деньги. Теперь одну часть пришлось вынуть для приложений к объяснению.

Тесьмы не хватило, чтобы снова перевязать оставшиеся листы прежним узлом.

Анна поискала другую, не нашла и оставила письма на столе.

Глава 9. Нева

1–7 мая 1703 года. Нева, Ниеншанц, Москва. Даты по старому стилю.

Корнеев узнал о приближении шведских судов прежде, чем увидел их.

Сначала с нижнего течения Невы донёсся пушечный выстрел. Далеко, за островами, и потому глухо, словно ударили по пустой бочке. Затем ответил другой, и люди, работавшие возле лодки, одновременно повернули головы к реке.

Корнеев стоял по колено в воде, придерживая перевёрнутую лодку, пока двое солдат вытаскивали из разошедшегося шва старую паклю. Третий держал деревянное ведро со смолой. После ночного дождя берег размяк, ноги скользили по глине, а между корнями прибрежного кустарника застряли прошлогодние листья, принесённые высокой весенней водой.

— Наши? — спросил один из солдат, когда стихло эхо второго выстрела.

Корнеев выпрямился, стряхнул воду с рукава и прислушался. Со стороны устья больше не стреляли, зато на другом берегу кто-то уже кричал, требуя подать лодку.

— Отсюда не разберёшь. Шов заканчивайте, а ты, Федька, сходи узнай, кто пришёл с нижних караулов.

Солдат побежал вдоль берега, перепрыгивая через сложенные для починки доски.

Корнеев поднялся на невысокий пригорок.

Отсюда открывался изгиб реки. Дальше начинались низкие, поросшие лесом острова, за которыми Нева расходилась на рукава и уходила к морю. Весенняя вода стояла высоко, несла ветки, куски коры и целые деревца, вырванные из размытого берега. На противоположной стороне виднелись люди, устраивавшие временный причал; у самого уреза воды стояли подводы с досками, а несколько солдат пытались вытащить из грязи колесо, увязшее почти до ступицы.

После взятия Ниеншанца вокруг прежних шведских укреплений всё переменилось. Сюда приходили русские обозы, свозили припасы, размещали караулы и искали места, удобные для переправы. Дороги ещё не успели просохнуть, погреба крепости требовали осмотра, а старые шведские записи приходилось сверять с тем, что действительно осталось после сдачи.

Осенью предыдущего года, когда русские войска взяли Нотебург, Корнеев впервые услышал от офицеров, что теперь откроется дорога к морю. Крепость у выхода из Ладоги с 11 октября 1702 года находилась в русских руках. Однако между нею и Финским заливом лежала Нева, а у её устья сохранялись шведские позиции.

Теперь сухопутное препятствие устранили. Ниеншанц пал в первых числах мая, но шведские корабли по-прежнему могли подходить со стороны залива.

Пока у русских не было сил, способных встретить их на открытой воде.

Корнеев спустился к лодке и потребовал проверить шов ещё раз. Солдаты перевернули судно, спустили его на мелководье и положили внутрь несколько камней, чтобы проверить, не проступает ли вода. Результат оказался лучше прежнего, хотя возле кормовой доски всё ещё собирались капли.

— Здесь добавишь пакли, — велел Корнеев плотнику. — И пока не просмолишь, к нижним островам на ней не ходить.

Плотник недовольно провёл пальцем по мокрому дереву, но спорить не стал.

Вернувшийся Федька сообщил, что с дозора пришли люди. Они видели за островами шведские паруса и слышали сигнальные выстрелы.

Корнеев оставил починку старшему солдату и отправился за подробностями.

К вечеру сведения стали определённее.

Со стороны залива появилась неприятельская эскадра. Наблюдатели различили несколько крупных судов, державшихся дальше от берега, где глубина позволяла свободнее распоряжаться парусами. Два меньших корабля отделились от остальных и приблизились к невскому устью.

Оба стали на якорь.

Корнеев расспросил людей, ходивших к нижним береговым постам, и велел повторить ему всё по порядку. Один утверждал, что передовые суда находились совсем близко от островов; другой говорил, что видел только верхушки мачт и мог ошибиться в расстоянии. О числе пушек никто пока не знал достоверно.

К командованию Корнеев отправился с этими сведениями, не прибавляя к ним собственных догадок.

Борис Петрович Шереметев принял донесение в комнате, из которой ещё недавно управляли шведским гарнизоном Ниеншанца.

Обстановка сохранилась почти целиком. У стены стоял тяжёлый стол, в углу — резной шкаф, на окнах висели влажные от сырости занавеси. Из коридора доносились шаги людей, переносивших захваченные документы. На другом конце комнаты писарь разбирал бумаги с шведскими заголовками и откладывал в сторону те, для которых требовался переводчик.

Меншиков стоял возле стола, рассматривая составленную по прежним сведениям схему устья.

— Два корабля отделились от остальных, — сказал он, когда Корнеев закончил доклад. — Стало быть, захотели узнать, что у нас делается возле крепости.

— А может, посланы принять прежний гарнизонный сигнал, — заметил Шереметев. — О сдаче Ниеншанца на эскадре могли ещё не знать.

Корнеев подтвердил, что наблюдатели слышали сигнальные выстрелы. Ответные сигналы русские уже подавали, пользуясь сведениями, полученными от пленных, но сколько времени подобный обман сохранит силу, никто поручиться не мог.

К вечеру выяснили и состав неприятельского отряда.

Основная шведская эскадра состояла из девяти судов и находилась под начальством Нумерса. Вперёд вышли десятипушечный «Гедан» — небольшое судно, которое в разных ведомостях называли ботом или галиотом, — и восьмипушечная шнява «Астрильд». Они имели меньшую осадку, чем крупные корабли эскадры, и потому могли подойти ближе к речному устью.

— Восемнадцать пушек на двоих, — произнёс Меншиков, рассматривая отметки возле названий. — Против них у нас пока одни вёсла.

Шереметев поднял голову.

— И солдаты. Только не следует считать, будто ружьё на лодке равно пушке на корабле.

Он попросил Корнеева показать место стоянки.

Тот придвинулся к столу, положил ладонь на край схемы и указал нижние острова.

— Корабли стали там, где могут держаться на якорях и иметь выход к морю. Со стороны верхнего течения к ним можно пройти вдоль закрытых берегом проток, но дальше открывается вода. Если поднимется ветер с залива, уровень изменится, особенно в мелких проходах. А течение и без того здесь неровное: на главном рукаве тянет сильнее, за островами встречаются обратные струи.

— Значит, проход, который годился вчера, завтра может стать опаснее?

— Может, Борис Петрович. Поднимется вода — легче миновать некоторые мели, зато у тесных мест потянет сильнее. При восточном ветре вода, наоборот, уходит из мелких проток. Но обычным морским приливом этого не объяснишь: здесь ветер куда больше значит.

Меншиков посмотрел на схему.

— А если шведы снимутся с якорей?

— К морю пойдут тем же ходом, которым пришли. Большому судну там тесно, но этим двум пройти можно, если успеют поставить паруса и выбраться на свободную воду.

Шереметев задумался.

После смерти Петра вся тяжесть походных решений на этом направлении легла на людей, которым прежде приходилось исполнять его распоряжения. Армия сохраняла свои полки, офицеров и установленную службу, но привычный государев надзор уже нельзя было ожидать ни в осадном лагере, ни у речного устья.

Меншиков находился при действующей армии и выполнял поручения, связанные с гвардейскими частями, снабжением и устройством войск на занятой территории. Он был предприимчив, быстро находил людей и охотно брался за дело, от которого другие предпочитали отказаться. Шереметев ценил эти качества, но хорошо знал, что поспешность Александра Даниловича порой заставляет остальных расплачиваться за его уверенность.

— Предлагаешь нападать? — спросил он.

— Пока эти двое стоят отдельно от остальных. Если дать им время, они разведают наше положение и вернутся к Нумерсу. А потом придут уже с ясным известием о крепости.

— Чем возьмёшь?

— Лодками. Гвардейцев посадим, ночью подойдём, а у самого борта пушки их будут уже не так страшны.

Шереметев не спешил соглашаться.

— Пока до борта дойдёшь, они могут половину людей перестрелять. И лодок у нас исправных немного.

— Значит, выбирать придётся тщательно.

Меншиков повернулся к Корнееву.

— Сколько на воде держится?

— Двенадцать готовы без большой починки. Другие смолят, уключины меняют. Есть ещё рыбацкие, но их нужно осматривать. Если станем брать всякую только ради числа, первые же потеряем по дороге.

— До тридцати наберём?

— Если выберем годные. И гребцов под них найдём.

Шереметев попросил назвать людей, знавших нижние рукава, и выяснить, сколько гвардейцев можно посадить без опасного ослабления караулов.

— Готовьте лодки, — распорядился он после обсуждения. — Разведку не прекращать. Решение об ударе примем, когда будет ясно, как выйти к неприятелю и перекрыть ему дорогу к своим.

Меншиков поклонился.

За дверью уже ожидали офицеры, которым он поручил осмотреть береговые суда.

До темноты Корнеев вместе с плотниками перебрал почти все лодки, которые удалось собрать.

Они отличались одна от другой настолько, что поручать каждой одинаковую работу было бы бессмысленно. Длинные рыбацкие суда хорошо шли на вёслах, но легко принимали воду, когда солдаты начинали двигаться в полный рост. Широкие грузовые лодки были устойчивее, зато требовали большего числа гребцов и поворачивались медленнее. Несколько лёгких судёнышек годились для скрытного прохода, но из-за низких бортов не могли принять много людей с оружием.

Меншиков шёл рядом, осматривая выбранные лодки.

— Эту не бери, — сказал Корнеев, указывая на судно с высоким носом. — На боковом ветру разворачивает, пока люди справятся.

— А эту?

— Устойчивее. Только тяжёлая.

— Нам не гонку выигрывать.

— Если посадить в неё слишком много солдат, и до боя не доберёмся.

Меншиков присел на край борта и проверил прочность досок.

— Ты мне хоть одну хорошую покажешь?

— Покажу, когда хорошую увижу.

Александр Данилович рассмеялся. Ему нравились люди, которые не соглашались из одной почтительности, но времени на бесконечный отбор не было, и он велел отделить лучшие суда для самого близкого подхода, а остальные распределить так, чтобы они могли прикрывать товарищей и не мешали друг другу.

Солдаты грели смолу, подносили доски, сколачивали запасные уключины. Кому-то пришлось укорачивать весло, иначе оно задевало соседнее в тесной лодке. Несколько швов конопатили повторно, а на двух судах заменили повреждённые доски.

Один из плотников, закончив с днищем, велел людям спустить лодку на воду. В неё посадили гребцов и двух солдат с оружием, после чего заставили пройти вдоль берега и повернуть против течения.

Лодка выдержала испытание.

С другой пришлось начинать заново: при повороте она так сильно накренилась, что солдат едва не выронил ружьё.

В окончательный отряд отобрали около тридцати лодок.

Его основу составили гвардейцы Преображенского и Семёновского полков. Среди них находились люди, способные уверенно стрелять из мушкетов, действовать холодным оружием и применять ручные гранаты. Однако далеко не каждый умел грести, особенно на весенней реке, и потому на передние суда назначили опытных лодочников, в том числе людей, знавших местные протоки.

Корнеев распределял гребцов с большей тщательностью, чем солдат для абордажа.

Один высокий преображенец возмутился, что его не поставили к веслу.

— Я в строю первым хожу, а здесь меня усадили, будто на перевозе.

Корнеев велел ему сесть к уключине и сделать несколько гребков возле берега. Солдат с первого движения едва не ударил соседа рукоятью в лицо, а на третьем так резко потянул весло, что лодку повело боком.

— Вот и сиди с ружьём, — сказал Корнеев, помогая гребцам выправить судно. — У неприятеля ещё будет время узнать, какой ты храбрый. А мне до неприятеля сначала людей довезти надо.

Товарищи засмеялись, и преображенец, сердито сплюнув в воду, больше не спорил.

Вечером Меншиков собрал офицеров, назначенных к двум ротам. У каждого требовалось выяснить, сколько человек действительно готовы к делу, сколько мушкетов исправны и где находится запас гранат. Порох и затравку велели беречь от сырости; тяжёлые ящики и лишнее имущество оставляли на берегу.

Лодки получили разные задачи.

Часть предназначалась для непосредственного подхода к неприятельским бортам, другие должны были удерживать проход к морю, прикрывать фланги, подхватывать людей с повреждённых судов и, если понадобится, доставлять подкрепление. Меншиков не собирался гнать все тридцать к двум небольшим кораблям: они помешали бы друг другу, и шведским артиллеристам досталась бы скученная цель.

Наиболее сильные абордажные команды сосредоточили в восьми лодках. Их распределили между двумя направлениями нападения, оставляя возможность по обстановке подтянуть ближайшие резервные суда.

Корнеев проверил, чтобы гребцы знали не только место выхода, но и порядок отхода. Если лодку разобьют, соседнее судно должно было подобрать людей, когда сможет сделать это, не подставив под удар остальные. Если неприятель увидит русский отряд слишком рано, старший группы получал право вернуться под прикрытие островов.

Никто не обещал, что выполнить всё это удастся в темноте.

Но теперь хотя бы можно было назвать, чего именно ждут от каждого человека.

Решающее совещание состоялось перед ночью с шестого на седьмое мая.

Шереметеву принесли свежие известия о шведских судах. Оба по-прежнему стояли на якорях, отдельные сигнальные выстрелы продолжались, а основная эскадра Нумерса оставалась мористее, за пределами непосредственного нападения на лодках.

Не все сведения совпадали. Один дозорный утверждал, что со шведского корабля спускали малую шлюпку; другой видел лишь движение возле кормы. Зато наблюдатели сходились в главном: крупные суда не вошли вслед за передовыми, а «Гедан» и «Астрильд» сохраняли положение, в котором их можно было попытаться охватить.

На столе лежала схема невского устья. Шереметев поставил возле двух отмеченных шведских судов небольшие деревянные кусочки, а Меншиков разложил рядом свернутые полоски бумаги, обозначавшие лодочные группы.

— Показывай, — велел Борис Петрович.

Меншиков указал на закрытые островами участки нижней Невы.

— Из-под крепости пойдём вниз в темноте, под берегами, которые прикрывают от морских кораблей. Потом разделимся. Один отряд уйдёт дальше к нижнему проходу, чтобы оказаться у шведов со стороны моря. Второй останется выше, под прикрытием острова. Когда неприятель заметит движение и захочет уходить, путь у него должен быть закрыт с обеих сторон.

Шереметев придвинул к себе схему.

— К морю первыми пошлёшь людей, которым труднее всего будет вернуться, если шведы начнут стрелять.

— Потому поведу их сам, — ответил Меншиков. — Мне надобно знать, успели ли занять нижний выход.

Корнеев, стоявший возле двери, поднял глаза от приготовленной им записи.

— Только идти к нижнему выходу придётся не по главному плёсу. Если там покажемся с целой вереницей лодок, шведы успеют нас заметить ещё до разворота.

— Как поведёшь?

Корнеев подошёл к столу и указал протоку за длинным островом.

— Здесь вода закрыта деревьями. При высокой воде пройдём, но в узком месте вёсла придётся убрать ближе к борту. Потом выйдем ниже шведской стоянки и повернём обратно. Главное — не дать течению вынести нас слишком далеко на открытую воду.

Шереметев обратился ко второму гвардейскому офицеру.

Тот был поручиком Семёновского полка, человеком опытным в сухопутной службе, но не притворялся знатоком местного судоходства. Для этого варианта операции его назначили начальником верхней группы и придали ему нескольких лодочников, знавших боковые протоки.

Офицер показал, где станет ждать сигнала.

— Мои люди удержатся за островом, пока нижняя группа проходит. Если шведы откроют огонь прежде назначенного времени, будем действовать по обстоятельствам. Однако прежде, чем выйти, хотелось бы знать, сколько между нами останется воды.

Корнеев объяснил расстояние по последним наблюдениям. Оно не было столь большим, чтобы невозможным оказался быстрый рывок, но течение и темнота могли внести поправки. Приходилось рассчитывать, что обе группы окажутся на исходных местах почти одновременно, хотя видеть друг друга будут лишь на последнем участке.

— А если шведы заметят нижний отряд и станут уходить к эскадре? — спросил Шереметев.

Меншиков придвинул одну из бумажных полосок к выходу.

— Тогда нижние лодки принимают их на себя. Верхние ударят вслед, и у неприятеля не останется спокойного пути, чтобы поднять паруса и выйти из рукава. Но если они откроют стрельбу на дальнем расстоянии, отрядам придётся отойти: подставлять все лодки под пушки до сближения я не намерен.

Шереметев выслушал ответы, затем потребовал отдельно объяснить, где будут находиться резервные лодки.

Меншиков показал две группы: одни должны были оставаться у нижнего выхода, чтобы при необходимости подбирать людей и не пропускать шведские шлюпки с известиями; другие — за верхним островом, где могли поддержать абордаж, если первому броску не удастся закрепиться на палубе.

— Сколько непосредственно полезут на корабли? — спросил Борис Петрович.

— Восемь лодок назначены первыми. Остальные не стану загонять в тесноту без причины. Если понадобится, подойдут следом.

Шереметев некоторое время смотрел на схему.

Обойти два вооружённых корабля на маленьких лодках означало рисковать людьми ещё до первого выстрела. Он знал, что неприятель может повернуть суда на якорных канатах, использовать отдельные пушки, открыть мушкетный огонь с палуб и разбить несколько лодок прежде, чем те достигнут борта.

Но знал и другое: как только шведы убедятся, что Ниеншанц занят русскими, нынешней неожиданности больше не будет.

— Нападать, — сказал он наконец.

Меншиков выпрямился.

— Общее решение принято, — продолжил Шереметев, обращаясь ко всем присутствующим. — Лодочным отрядом начальствует Александр Данилович. Верхняя группа действует по установленному с ним уговору, при сближении с неприятелем самостоятельного приказа не ожидает. Ни одного корабля зря не жечь, коли удастся взять. Пленные нам нужны для расспросов, а раненых людей бросать запрещаю.

Он посмотрел на Меншикова.

— И не говори мне прежде времени, что оба корабля уже наши.

— Не скажу, Борис Петрович.

— Скажи лучше, что все знают, куда идти.

— Знают.

Когда совещание закончилось, Корнеев задержался на крыльце.

Меншиков вышел следом и остановился возле него.

— Ты не ошибся с нижним проходом?

— Не ошибся. Только вода сегодня не такая, какой была утром.

— Об этом ты мне второй день рассказываешь.

— Потому что второй день спрашиваете.

Меншиков посмотрел на него и усмехнулся.

— Тогда веди так, чтобы третий раз спрашивать не пришлось.

Дождь начался после заката.

Сначала редкий, почти незаметный, затем холодный и настойчивый. Он прибивал дым к земле, стекал с ветвей и наполнял водой следы на дороге. Над рекой легла плотная темнота, в которой дальние острова исчезали прежде, чем к ним успевали приблизиться.

Корнеев проверял переднюю лодку при свете прикрытого фонаря.

В ней должны были сидеть опытные гребцы и гвардейцы, которым поручили участвовать в первом абордаже. Вместе с ружьями брали тесаки, багры и несколько ручных гранат. Порох берегли в плотно закрытых сумках; лишнее оружие и тяжёлые припасы оставляли на берегу, потому что от перегрузки низкая лодка могла принять воду ещё до боя.

Один из гребцов привязывал к уключине полоску ткани.

— Чтоб не скрипело, — объяснил он, когда Корнеев проверил крепление.

— Следи только, чтобы весло свободно ходило. Нам ещё грести.

Рядом молодой преображенец пытался спрятать мушкет под кафтан. Дождь всё равно попадал на замок, и солдат с досадой протирал его сухой частью рукава.