Полная версия:
«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»
Надежда Рунова
«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»
ЦАРИЦА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО
Книга 4 · «Жизнь после смерти»
Декабрь 1702 – декабрь 1711 года. Даты в тексте по старому стилю.
Оглавление
01. После
02. Ты?
03. Государь и родня
04. Приговор
05. Показания
06. Место при царе
07. Не чужая семья
08. Бумаги покойного
09. Нева
10. Первый город
11. Чужие деньги
12. Без сухого места
13. Кому учиться
14. Из городов и слобод
15. Голос протопопа
16. Две мастерские
17. На чужой глубине
18. Цена пробной партии
19. За мой счёт
20. За стенами
21. Без его имени
22. Проверка доверия
23. Не всякая книга дозволена
24. Амстердам, Лейпциг, Лондон
25. Дорога Анны Монс
26. На стороне родни
27. Дверь для одарённых
28. Своя семья
29. Чужая тень
30. Английский гость
31. Две столицы Европы
32. Театр Натальи
33. Польская корона
34. При дворе императора
35. Не все дети одинаковы
36. Спор о вере и ремесле
37. Книга открыта
38. Чужая постель
39. Известие из Швеции
40. За школьные деньги
41. Родня в двух лагерях
42. На дороге войны
43. Гетман
44. Просьба о доказательствах
45. Приказ без имени
46. Пустое место гетмана
47. Перед Полтавой
48. Полтава
49. Живые после победы
50. Слава и должности
51. Кто поздравляет первым
52. Выбор царевны
53. Натальина сцена
54. Книги переживут войну
55. После победы – не мир
56. Браки и карты
57. Шарлотта
58. Её вера и её дом
59. Тёмная записка
60. Южная цена
61. Перед свадьбой
62. Слово Алексея
63. Венчание
Глава 1. После
31 декабря 1702 года – 1 января 1703 года. Преображенское.
Пётр умер перед вечерними сумерками, когда за окнами уже перестали различаться деревья, а ветер начал забивать мелкий снег в щели между ставнями.
Василиса сидела возле постели и держала мужа за руку. Последние полчаса он почти не приходил в сознание, только иногда шевелил губами, словно собирался что-то сказать, а потом снова погружался в тяжёлую, прерывистую дремоту. Лекарь несколько раз подходил к изголовью, слушал дыхание, поправлял подушку и возвращался к столу, где стояли склянки с лекарствами.
Алексей находился по другую сторону кровати.
Утром ему позволили ненадолго прийти к отцу. Пётр тогда ещё открыл глаза и попытался спросить, закончил ли сын чертёж ворот, который показывал ему накануне. Алексей начал объяснять, что расчёты почти готовы, но лекарь попросил его не утомлять больного. Мальчик обиделся, хотя промолчал, а теперь уже несколько часов стоял возле постели, не решаясь ни уйти, ни заговорить.
Последний вдох Петра оказался таким тихим, что Василиса сперва не поняла, почему наступившая тишина кажется иной, чем все прежние. Она подождала, привычно прислушиваясь к дыханию мужа, затем наклонилась ближе.
Лекарь уже шёл к постели.
Он коснулся Петровой шеи, задержал пальцы, потом осторожно приподнял веко. Помощник, заметив выражение его лица, перестал перекладывать склянки и отошёл от стола.
— Государыня, — произнёс лекарь, — Пётр Алексеевич скончался.
Алексей вскинул голову.
— Подождите. Он ведь только что дышал.
Лекарь повернулся к нему, но мальчик уже придвинулся к отцу. Он смотрел на неподвижное лицо Петра с недоумением, какое испытывал иногда над испорченным механизмом: всё осталось на своих местах, ничего не сломалось снаружи, однако устройство перестало работать.
— Батюшка?
Он коснулся отцовского плеча. Пётр не пошевелился, и Алексей сильнее сжал край покрывала, словно собирался настоять на ответе.
Василиса поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Она хотела обнять сына, но тот всё ещё ждал, и ей стало страшно произнести слова, после которых ждать будет уже нечего.
— Алёша, — позвала она негромко.
Мальчик посмотрел на неё.
— Может, лекарь ошибся?
На этот раз ответить пришлось ей.
— Нет, родной.
Алексей перевёл взгляд на отца, осторожно отпустил покрывало и отступил. Несколько мгновений он стоял возле постели, потом спросил, может ли пойти к Вельяминову.
— Конечно. Только куда ты сейчас?
— За чертежами. Батюшка обещал их посмотреть, когда поправится.
Он произнёс последние слова уже у двери, не оглядываясь, и Василиса не стала его останавливать.
Лекарь дождался, пока мальчик выйдет.
— Государыня, потребуется приготовить тело к погребению. Надобно позвать духовенство, определить, где государь будет находиться до отпевания, и распорядиться о необходимых приготовлениях.
Василиса выслушала его, но смысл сказанного доходил до неё медленно. Ещё вчера она сердито требовала от мужа исполнить предписания лекарей; сегодня чужие люди уже обсуждали, как следует обмыть его и во что одеть.
— Дайте мне немного времени, — попросила она.
Лекарь хотел уточнить, когда можно будет приступить к работе, однако, встретившись с ней взглядом, ограничился поклоном. Он велел помощнику убрать лекарские принадлежности с ближнего столика и вышел, оставив дверь неплотно прикрытой.
Василиса придвинула стул к постели.
Пётр лежал в той самой сорочке, которую утром велел сменить, пожаловавшись, что прежняя пропахла лекарствами. Ворот был завязан неровно, одна складка поднялась к шее. Василиса машинально расправила полотно и увидела старую царапину у ключицы, оставленную когда-то острым краем инструмента.
Она помнила, как рассердилась, когда он вернулся с этой царапиной из мастерской. Пётр тогда заверил её, что повреждения подобного рода человеку только на пользу: в другой раз станет осторожнее. Осторожнее он, разумеется, не стал.
Сколько раз ей хотелось, чтобы муж хотя бы ненадолго перестал вмешиваться во всё, что находил вокруг! Он мог среди семейного обеда вспомнить об устройстве нового станка, подняться из-за стола и исчезнуть до вечера. Мог начать спор о совершенно постороннем предмете и не успокоиться, пока не заставит всех присутствующих признать его правоту. Когда же Василиса требовала внимания к себе или сыну, ему нередко казалось, будто она нарочно отвлекает его от важных дел.
Но бывали дни, когда он возвращался домой с деревянной игрушкой для Алексея, усаживался на ковёр и принимался объяснять устройство колёс с таким увлечением, словно перед ним находился взрослый мастер, а не маленький мальчик.
Однажды они с Петром тяжело поссорились утром. Он ушёл, хлопнув дверью, и Василиса решила, что не станет разговаривать с ним, пока тот не попросит прощения. Однако вечером Пётр появился с разобранной моделью мельницы, и Алексей тут же потребовал показать, как вращается вал. К концу ужина отец и сын спорили о зубцах, а Василиса уже помогала искать потерянную деревянную ось.
Пётр так и не попросил прощения. Она тоже не напомнила ему о ссоре.
Теперь её сердило, что даже самые хорошие воспоминания приходят вместе с дурными, и одно невозможно отделить от другого.
— Что же ты наделал, Петя… — прошептала она.
Слёзы появились неожиданно. Василиса попыталась промокнуть их рукавом, но только сильнее разрыдалась, согнувшись над неподвижной рукой мужа.
В течение последних лет она боялась потерять Алексея, своё влияние, всё, что сумела устроить вопреки Петровым решениям. Иногда в минуты отчаяния думала, что легче было бы жить без постоянной борьбы с ним.
Она никогда не представляла себе эту жизнь начинающейся так.
Возле царских покоев постепенно собирались люди.
Узкий переход наполнился осторожными голосами, шорохом кафтанов и запахом холодного воздуха, который врывался всякий раз, когда открывали наружную дверь. Лекарский помощник пытался объяснить дворцовым служителям, какие приготовления потребуются, молодой подьячий спрашивал, кто подтвердит время смерти для официального известия, а двое постельничих ожидали распоряжения о царской одежде.
Аксинья Самохвалова застала их возле лавки под окном.
На коленях у старого постельничего лежали высокие сапоги Петра, начищенные так старательно, что потёртые места кожи поблёскивали в свете свечи.
— Зачем принесли? — спросила она.
Старик поднял голову.
— Государь ещё утром велел приготовить. Сказал, как полегчает, по двору пройдётся. Я почистил, да шов вот здесь хотел подправить, а потом уж не до сапог стало.
Он показал ей голенище, на котором разошлось несколько стежков.
Аксинья знала этого человека много лет. Постельничий помнил, какие сапоги Пётр предпочитал для дороги, какие надевал при работе с мастерами, а какие терпеть не мог, хотя они были сшиты из самой хорошей кожи. Нередко государь требовал вещь, не называя её, и старик безошибочно понимал, что принести.
Теперь он сидел с последним исполненным поручением и, кажется, больше всего боялся положить сапоги не туда.
— Отнесите в его комнату, — сказала Аксинья. — Поставьте возле остальных. С вещами после разберутся.
— А если спросят, почему не надели?
Она посмотрела на него внимательнее.
— Кто спросит?
Старик растерялся, а затем опустил глаза.
— Не знаю.
Аксинья помогла ему подняться, придержала дверь и некоторое время смотрела вслед, пока постельничий медленно уходил по переходу, прижимая сапоги к груди.
Когда он скрылся, она обнаружила, что всё ещё держится за дверную скобу. Холодный металл больно вдавился в ладонь. Аксинья разжала пальцы и заставила себя повернуться к ожидавшим людям.
— Кто здесь по делу?
Подьячий объяснил, что Фёдору Алексеевичу Головину требуется достоверное извещение, а лекарь не желает подписывать свидетельство прежде разговора с государыней.
— Государыня возле мужа. Лекарь при нём был, пусть запишет то, что видел. Фёдор Алексеевич сам решит, какие известия рассылать.
Подьячий попытался возразить:
— А как быть с распоряжениями? Уже спрашивают, от чьего имени выдавать бумаги и кого теперь допускать к государю.
Аксинья не стала обсуждать дела, в которых не имела полномочий.
— Это спросите у Головина. А здесь освободите проход: сейчас придут люди готовить тело к погребению.
Когда ожидавшие разошлись, она направилась в соседнюю комнату за чистым полотном. Обычно Аксинья могла с одного взгляда определить, сколько ткани понадобится на хозяйственные нужды, но теперь дважды пересчитала приготовленные свёртки и всё равно не сразу поняла, чего недостаёт.
Из-за двери донёсся голос служанки:
— Аксинья Тимофеевна, вам Мавра передала, государыне горячую воду готовят. Куда поставить?
— В ближней комнате. И полотенца туда же.
Девушка ушла, а Аксинья ещё некоторое время стояла перед раскрытым сундуком. Ей следовало заняться тем, что она умела и делала каждый день: распределить бельё, проверить кладовые, проследить за ужином для Евдокии и Алексея.
Она опустила крышку, но та ударилась о край сундука громче, чем обычно. Аксинья вздрогнула, хотя знала, что испугалась самого обыкновенного звука.
После этого закрыла сундук осторожно, взяла приготовленное полотно и понесла его Мавре.
Алексей нашёл Вельяминова в комнате, где утром занимался арифметикой.
Наставник сидел за столом с раскрытой книгой, однако, судя по положению рук и давно застывшим чернилам на кончике пера, читать перестал уже довольно давно. На другом конце столешницы лежали счётные доски, несколько учебных листов и деревянный угольник.
— Мне нужны чертежи, — сказал Алексей с порога. — Воротные. Которые батюшка вчера смотрел.
Вельяминов поднялся и достал из сундука большой свёрнутый лист.
Алексей сразу разложил его на столе. На бумаге были изображены две створки ворот, крепления и тяжёлые петли. Одну сторону он переделывал уже трижды, пытаясь правильно рассчитать нагрузку. Возле нижнего края стояли цифры, часть которых Пётр перечеркнул собственноручно.
Мальчик прижал угол листа угольником.
— Вот здесь он неправильно посмотрел. Я ему говорил, что это расстояние между отверстиями, а он решил, будто я написал длину всей полосы. Потом сказал, что петля всё равно не выдержит.
Вельяминов приблизился к столу.
— Вы собирались проверить на образце.
— Савелий обещал новые сделать. Если не успеет, я сам попрошу показать, почему у него прежние плохо держались.
Алексей говорил оживлённо, почти как во время обычного занятия. Только когда дошёл до места, которое Пётр собирался проверить, замолчал. Угольник соскользнул с края бумаги, и мальчик машинально вернул его на место.
— Я хотел отцу показать, что он ошибся.
Вельяминов сел рядом, не пытаясь сразу найти утешительные слова.
— Образец можно доделать, Алексей Петрович. Вы уже немало труда положили на этот чертёж.
— Зачем теперь?
— Вы ведь хотели понять, выдержит ли крепление. Оттого, что государь не успел посмотреть, вопрос никуда не исчез.
Алексей провёл пальцем вдоль отцовской поправки.
— Я вчера на него рассердился.
Наставник подождал.
— Он велел мне уйти, потому что плохо себя чувствовал. А я сказал, что он всегда отсылает меня, когда не хочет слушать. Он ответил, что я ещё не научился отличать упрямство от дела.
— Государь тяжело болел. Не думаю, что он хотел вас обидеть.
— Но обидел.
Алексей сжал губы. Через несколько мгновений добавил уже тише:
— И я его тоже.
Вельяминов хотел было напомнить, что отец и сын прежде ссорились из-за чертежей десятки раз, однако понял: мальчик и без того помнит каждую такую ссору. Сейчас любое объяснение прозвучало бы как попытка убедить его, что сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего.
Он придвинул чистый лист.
— Если захотите продолжить, место для нового расчёта найдётся. А пока можно просто посидеть.
Алексей сел, продолжая смотреть на рисунок.
Некоторое время они молчали, слушая, как за стеной служители переносят дрова к печи. Потом мальчик спросил, что теперь будет с отцовскими мастерами. Не разгонят ли их, если государь больше не сможет требовать выполнения заказов?
— Люди состоят на разных службах, — объяснил Вельяминов. — Какие-то работы придётся подтвердить заново. Но не думаю, что все разойдутся только потому, что умер Пётр Алексеевич.
Алексей задумался.
— А вы?
— Что я?
— Вас тоже могут отослать?
Наставник посмотрел на него.
— Пока никто мне об этом не говорил.
— Если скажут, я попрошу, чтобы оставили.
Вельяминов кивнул, не обещая того, что ещё не зависело от него.
В дверь постучали прежде, чем Алексей успел продолжить разговор.
Вошёл служитель в тёмном кафтане. Он поклонился мальчику почти до пола и объявил, что прибыло несколько сановников, желающих выразить соболезнования новому государю.
— Мне велено проводить вас в приёмную палату, государь.
Алексей невольно взглянул на наставника. Раньше при появлении чужих людей он прежде всего спрашивал отца или мать, вправе ли уйти с занятий. Теперь посторонний человек склонялся перед ним и одновременно требовал, чтобы он немедленно вышел из комнаты.
— Я не могу сейчас, — ответил он.
— Люди ожидают, государь. Говорят, по должному порядку...
— Какому порядку?
Служитель замялся.
Вельяминов поднялся.
— Кто велел вам позвать Алексея Петровича?
— От людей Фёдора Алексеевича прислали. Сказали, надобно явить государя прибывшим.
— Тогда передайте Фёдору Алексеевичу, что Алексей Петрович сейчас не принимает. Если дело требует немедленного решения, пусть сообщат его содержание.
Служитель оглянулся на мальчика, явно надеясь, что тот не станет возражать распоряжениям взрослых. Алексей заметил это и, хотя чувствовал себя крайне неуверенно, повторил:
— Я хочу сначала побыть у отца. А потом буду разговаривать с людьми.
Вельяминов убрал чертёж со стола, чтобы тот не остался раскрытым, и помог ученику надеть тёплый кафтан.
Служитель отправился передавать ответ.
Наталья Алексеевна узнала о смерти брата, когда уже собиралась ужинать.
Ей принесли короткое известие, написанное торопливой рукой. Она прочла его стоя, потребовала повторить имя посыльного и ещё раз спросила, действительно ли Пётр скончался, а не находится при смерти, как сообщали несколько раз за последние дни.
Убедившись, что ошибки нет, Наталья велела подать сани.
Старшая служанка напомнила, что к вечеру усилился ветер и ехать придётся по заметённой дороге. Наталья ответила, что знает, какая стоит погода, и попросила не задерживать её разговорами.
В дороге она почти не говорила.
Снег бился в полог, лошади время от времени замедляли ход, а возница прикрикивал на них, стараясь держаться укатанной колеи. Сидевшая рядом служительница дважды предлагала поправить меховую накидку, но Наталья лишь плотнее запахивала её на груди.
Ей вспоминался Пётр в детстве.
Он был шумным, непоседливым мальчишкой, который постоянно что-нибудь разбирал, мастерил и с необыкновенной серьёзностью объяснял домашним, почему испорченную вещь непременно следовало переделать. Наталья, хоть и была младше брата, нередко пыталась его урезонить. Получалось нечасто: Пётр умел с таким жаром отстаивать собственную затею, что к концу спора она иной раз уже забывала, с чего начались её возражения.
Она помнила, как он приносил ей деревянные колёса, пружины, непонятные железные детали и требовал посмотреть, что придумал. Иногда Наталья действительно увлекалась его объяснениями, а иногда сердилась, обнаружив, что ради очередного опыта брат испортил вещь, которую никто не разрешал ему трогать.
Позднее между ними случались ссоры, о которых нельзя было рассказать как о детской шалости. Пётр вырос, стал государем, перестал терпеть возражения даже от самых близких. Наталья тоже давно научилась не всякую свою мысль произносить при брате.
И всё-таки ей казалось невозможным, что больше не придётся искать случая поговорить с ним без посторонних, рассердиться на его очередное решение, а потом снова примириться.
У ворот Преображенского сани задержали.
Караульный узнал сопровождавших царевну людей, однако потребовал объявить, к кому она прибыла.
— К брату, — ответила Наталья.
Караульный смутился.
— Государыня царевна, нынче в покоях...
— Я знаю, что нынче в покоях. Пропускай.
У крыльца стояли чужие экипажи. Возчики спорили о местах, служители принимали меховые плащи, а в сенях несколько сановников пытались выяснить, когда им дозволят увидеть Алексея Петровича.
Наталья миновала их, почти не отвечая на поклоны.
Её остановили лишь у перехода к покоям Петра. Молодой дворцовый служитель, видимо получивший строгое распоряжение, выступил навстречу и объяснил, что сейчас впускать никого нельзя, поскольку готовят помещение и ожидают решения о порядке прощания.
— От кого распоряжение? — спросила Наталья.
— От старших дворцовых людей, государыня царевна. Они велели...
— Если кто-нибудь из них считает, что может не пустить меня проститься с родным братом, пусть выйдет и скажет мне это сам.
Служитель отступил.
Наталья прошла дальше, сняла перчатки и передала их своей женщине. Возле самой двери встретила Аксинью, которая как раз несла сложенное полотно.
— Евдокия там?
— Там, государыня царевна. С Петром Алексеевичем.
Наталья хотела спросить, долго ли брат мучился, но не пожелала услышать ответ в переходе, где толпились посторонние.
— Открой.
Аксинья поспешно освободила ей дорогу.
Василиса поднялась навстречу золовке, когда та появилась на пороге.
Наталья остановилась сразу за дверью. Её взгляд скользнул по лицу Евдокии, по горевшим у изголовья свечам и задержался на постели.
Она медленно подошла к брату.
Пётр выглядел непривычно спокойным. Волосы были приглажены, на лице уже исчезли следы недавней борьбы с болью, и от этого неподвижность казалась особенно страшной. Наталья наклонилась, коснулась его щеки и быстро убрала руку.
— Петруша...
Она опустилась на колени возле постели, перекрестилась и долго оставалась так, не поднимая головы. Василиса не пыталась заговорить: у Натальи было право на собственное горе, в котором она не нуждалась ни в свидетелях, ни в утешителях.
Когда царевна наконец встала, глаза у неё покраснели.
— Долго мучился?
— Последние дни тяжело. Вчера ещё сердился, хотел вставать, спрашивал про бумаги Головину.
Наталья достала платок и промокнула лицо.
— Конечно. Ему и смерть пришлось бы уговаривать, чтобы делам не мешала.
Василиса не удержалась от слабой улыбки.
Они некоторое время вспоминали его последние дни, и разговор постепенно перешёл к тем временам, когда Пётр ещё мог приходить к сестре без предупреждения и просить её помочь устроить какую-нибудь затею, о которой придворные советники даже не подозревали.
— Он любил, когда ему возражали, — сказала Наталья. — Только сперва ужасно сердился. А потом, коли возражение было толковое, мог ещё и благодарить.
— Мне редко благодарил.
— Так ты ему возражала чаще остальных.
Наталья взглянула на Евдокию, ожидая привычного ответа, но увидела, как та отвернулась к окну. Шутка оказалась слишком близка к болезненным воспоминаниям, и царевна не стала продолжать.
Вместо этого спросила об Алексее.
— С Вельяминовым, — ответила Василиса. — Он всё за чертёж переживает. Пётр обещал посмотреть, а не успел.
— Я его видела, когда он совсем маленьким был. Уже тогда, бывало, сидит с какой-нибудь деревяшкой и ни на что не отвлекается. Отец доволен, а потом сам же сердится, что мальчик упрямый.
Наталья помолчала.
— Я останусь сегодня. Если не возражаешь.
— Конечно оставайся.
— И за Алёшей присмотрю. Ты ела что-нибудь?
Василиса отрицательно покачала головой.
— Дуня, тебе самой ещё держаться надо. Пойдём, я распоряжусь...
— Наташа, не сейчас.
Царевна посмотрела на неё, сдержала готовое возражение и придвинула стул.
— Хорошо. Побуду здесь.
Василиса села рядом. Между ними оставалось достаточно невысказанного: прежние ссоры из-за Петра, разные представления о том, как следует воспитывать Алексея, и опасения, которых обе пока не могли назвать.
Но возле постели умершего они не собирались выяснять отношения.
Когда за дверью послышались шаги мальчика, Наталья поднялась первой.
Алексей вошёл в покои вместе с Вельяминовым.
Увидев тётку, он остановился и неожиданно смутился, словно явился к умершему отцу неподобающе одетым: на нём оставался домашний кафтан, а на пальцах виднелись следы чертёжного угля.
Наталья подошла к нему и крепко обняла.
— Алёшенька.
Он уткнулся лицом ей в плечо. Сначала стоял неподвижно, потом обхватил её за пояс так сильно, что Наталья почувствовала, как дрожат его руки.
Она погладила племянника по волосам, дождалась, пока он немного успокоится, и только тогда отступила.
— Ты когда ел?
— Утром.
— А после?
— Не хотел.
— Значит, сейчас поешь. И не спорь со мной: я пока ещё умею заставлять непослушных мальчишек садиться за стол.
Алексей удивлённо посмотрел на неё.
— Вы как матушка.
— Куда хуже. Матушку твою иногда уговорить можно, а со мной и отец твой не всегда справлялся.
Василиса услышала эту перебранку и впервые за весь вечер почувствовала желание присоединиться к разговору не из обязанности.
Алексей подошёл к отцовской постели.
Священник, которого вызвали для чтения молитв, стоял у изголовья. Люди уже успели обмыть и переодеть умершего, и мальчик сразу заметил, что его сорочка сменена на другую.
— Батюшка не любил, когда его трогали без спросу, — произнёс он.
Наталья подошла ближе.
— Знаю. Меня в детстве укусил, когда я пыталась ему волосы расчесать.
Алексей поднял голову.
— Батюшка?!
— А что ты удивляешься? Ему тогда было лет пять. Я хотела посадить его смирно, а он собирался бежать к игрушкам. Наша матушка потом обоих наказала: меня за то, что полезла силой, его за зубы.
Мальчик невольно улыбнулся.
— Он мне такого не рассказывал.
— Потому что при тебе уже привык быть взрослым.
Наталья хотела добавить что-нибудь ещё, однако голос её дрогнул. Она отвернулась к свече, поправила платок и некоторое время молчала, пока священник продолжал молитву.
Алексей стоял возле отца.
Вблизи Пётр казался ему ещё более чужим, чем несколько часов назад. Всё, что при жизни делало его самим собой, исчезло: привычка нетерпеливо двигать руками, сердиться на долгие объяснения, требовать, чтобы сын говорил яснее и не мямлил. Алексей мог представить, как отец сейчас откроет глаза и велит убрать из комнаты лишние свечи, но неподвижное лицо больше не изменялось.
