«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

— Скажи, что врёшь. Что хочешь на себя что-нибудь взять, кого-то покрываешь, сама не понимаешь, что говоришь. Скажи сейчас.

— Не могу.

Василиса ударила её по щеке.

От неожиданности Аксинья пошатнулась и ухватилась за спинку стула. На лице быстро проступило красное пятно, а у края губ появилась тонкая полоска крови.

Василиса сама испугалась своего движения. За много лет она ни разу не поднимала на Аксинью руку, даже в самые тяжёлые минуты, когда та упрямо поступала по-своему и заставляла хозяйку сердиться. Сейчас же не могла заставить себя ни приблизиться, ни попросить прощения.

— Зачем? — спросила она. — За что ты его убила?

Аксинья выпрямилась. Голос её прозвучал хрипло, однако достаточно отчётливо:

— Я думала, иначе он вас не отпустит.

— Не смей говорить, что сделала это ради меня.

— Я видела, что с вами творилось. Как он грозил отнять Алексея Петровича, оставить вас без денег, забрать людей из школы. Иногда после ваших разговоров вы всю ночь сидели, не решаясь лечь, потому что не знали, какое распоряжение он отдаст утром.

— И ты решила его убить?

— Да.

Аксинья произнесла это без вызова и без попытки смягчить сказанное.

— Я давно перестала верить, что он оставит вас в покое. Вы всякий раз пытались договориться, а потом всё начиналось снова. Мне казалось, однажды он исполнит свои угрозы и тогда мы ничего не сумеем сделать.

— Мне казалось, — повторила Василиса. — Тебе казалось.

Она подошла к Аксинье почти вплотную.

— Ты меня спросила? Я когда-нибудь просила тебя избавить меня от мужа таким способом?

— Нет. И если бы спросила, вы бы запретили.

— Так почему же ты решила, что имеешь право?

Аксинья впервые за разговор выдержала её взгляд.

— Потому что считала, что опасность уже нельзя остановить иначе. Я могу признать, что принесла вам страшное горе. Но не стану говорить, будто тогда верила, что всё само исправится. Не верила.

Василиса отступила.

Перед ней стояла не женщина, которая случайно совершила непоправимое и теперь искала способ вернуть прошлое. Аксинья принимала ответственность за убийство, но не отказывалась от убеждения, приведшего её к нему. Именно это оказалось самым невыносимым.

— Ты взяла мою жизнь в свои руки, — произнесла Василиса, с трудом удерживая голос ровным. — И решила за меня, кто в ней останется. Ты даже не попыталась понять, что я буду делать после.

— Я думала, вы сможете жить свободно.

— Свободно? Алёша вчера стоял возле отца и звал его, пока не понял, что ответа не будет. Сегодня он спрашивал меня, не обижался ли на него Пётр перед смертью. Ты и ему свободу подарила?

Аксинья закрыла глаза.

— О нём я тоже думала.

— Тогда должна была понимать, что отнимаешь у него отца.

Несколько мгновений Аксинья не могла говорить. Когда ответила, в её голосе впервые послышалась та тяжесть, которую она до сих пор удерживала за внешним спокойствием.

— Понимала. Только думала о другом. О том, что однажды он может лишиться и матери.

Василиса отвернулась к окну.

Она сама не верила, что Пётр способен измениться окончательно. Знала его нрав, знала цену обещаниям, данным в минуты примирения. Бывали дни, когда ей казалось, будто их жизнь до конца останется чередой уступок, угроз и тяжёлых ссор.

Но Пётр был её мужем.

Они прожили вместе столько лет, что невозможно было отделить семейную жизнь от боли, любовь от обиды, привычку от надежды.

Аксинья не имела права закончить всё за них.

Василиса долго стояла у окна.

Со двора доносился скрип полозьев. Под крыльцом остановились новые сани, из которых выбирался человек в тёмном дорожном кафтане. Его сопровождал молодой служитель с кожаной сумкой для бумаг. Оба торопились внутрь, стараясь не поскользнуться на ступенях.

Всё происходило как прежде. Люди приезжали, распоряжались, несли поручения; в кухне готовили ужин, в кладовых считали припасы, а возле тела умершего царя читали молитвы.

Василиса смотрела на эту обыкновенную жизнь и пыталась вспомнить последние дни Петра.

Двадцать восьмого декабря он ещё занимался делами и спорил с ней из-за очередного распоряжения. Позднее начались боли, быстро усилившиеся настолько, что лекарям пришлось почти не отходить от его постели. Она сидела рядом, подавала воду, требовала других лекарств, сердилась на каждого, кто не мог объяснить, отчего мужу становится хуже.

Аксинья всё это время находилась поблизости.

— Ты видела, как я пыталась его выходить, — произнесла Василиса, не оборачиваясь.

— Видела.

— Знала, что он может умереть, и позволяла мне надеяться.

— Да.

Василиса закрыла глаза.

Вчера она ещё хотела спросить у Аксиньи, не кажется ли ей, что лекарь скрывает от них правду. Они столько раз вместе переживали чужие болезни, что Василиса привыкла доверять её наблюдательности. Иногда Аксинья замечала перемены в состоянии больного раньше, чем те, кому было положено его лечить.

Но тогда Василиса ничего не спросила.

— А когда я говорила тебе, что хочу, чтобы он поправился?

— Я слышала.

— И что ты чувствовала?

Аксинья подошла к столу, но остановилась на расстоянии, не решаясь сесть.

— Сначала думала, что вы ещё не понимаете, сколько всего изменится. Потом увидела, как вам тяжело, и поняла, что ошиблась в самом главном.

— В чём?

— Я думала, вы обрадуетесь, когда всё кончится.

Василиса резко повернулась.

Аксинья продолжила, уже не отводя взгляда:

— Не в тот же день. Не при нём. Позднее, когда сможете жить без страха. А вышло, что я сделала вас несчастной ещё и этим. Только притворяться, будто тогда у меня не было причины бояться Петра Алексеевича, я не стану.

Василиса опустилась в кресло.

Она могла бы сказать, что после смерти мужа действительно перестала опасаться некоторых его решений. Пётр уже не мог отнять у неё Алексея, запретить школу или в один день перечеркнуть годы труда. С этой мыслью вчера пришло мгновенное облегчение, столь неожиданное, что она сама испугалась его.

Теперь ей было мучительно вспоминать об этом.

Аксинья не выдумала угроз, от которых Василиса стремилась освободиться. Но свобода, полученная ценой убийства, не становилась оттого желанной.

— Знаешь, что хуже всего? — сказала она. — Теперь я даже собственным мыслям верить не могу. Если почувствую облегчение, стану вспоминать твои слова. Если буду горевать, тоже. Ты и это у меня отняла — возможность самой понимать, что я чувствую.

Аксинья слушала, сжимая край рукава. В её лице не было прежней хозяйственной решительности, с какой она могла встретить недовольного поставщика или настоять на своём перед человеком гораздо выше себя по положению. И всё же Василиса видела: заставить её отречься от собственного решения нельзя.

Она могла признать вину и принять наказание, но не собиралась задним числом изображать женщину, которая ничего не понимала и действовала в беспамятстве.

От этого признание становилось ещё страшнее.

В дверь постучали.

— Государыня? — позвала Мавра. — К вам от Фёдора Алексеевича прислали. Бумагу просят передать.

Обе женщины невольно посмотрели на задвижку.

Василиса не сразу ответила. Ей вдруг показалось, что за дверью уже знают, что было сказано в комнате, и ждут лишь её разрешения войти.

— Оставь бумагу у себя, — произнесла она наконец. — Позднее прочту.

— Аксинья Тимофеевна у вас? На кухне спрашивали, кому теперь бельё выдавать.

— У меня. Пока пусть Мавра распоряжается.

Служительница обещала исполнить приказ, и её шаги постепенно удалились.

Василиса подождала, пока за стеной вновь не стало тихо.

— Если я сейчас открою дверь и позову людей, — сказала она, — что ты сделаешь?

Аксинья побледнела, но не стала искать оправданий.

— Скажу то же, что сказала вам.

— И объяснишь, зачем убила царя?

— Объясню.

— А когда спросят, кто ещё знал?

— Скажу, что никто.

Василиса покачала головой.

— Этого будет недостаточно.

Она слишком хорошо представляла, как развиваются дела, в которых затронута государственная власть. Ромодановский начнёт с людей, находившихся при Петре в последние дни, но одним признанием не ограничится. Следователи захотят знать, кто имел возможность приблизиться к больному, кто распоряжался его пищей, питьём и лекарствами, о чём говорил царь перед смертью.

Аксинья много лет состояла при Евдокии. Окружающим было известно, насколько близки они между собой, как часто обсуждают хозяйственные и личные дела, сколько поручений государыня доверяет ей без письменного распоряжения.

Само признание Аксиньи ещё не доказывало участия Василисы. Но было бы достаточно человека, заинтересованного в её падении, чтобы превратить давние семейные ссоры в обвинение против царицы.

И тогда возникнет вопрос, кто вправе находиться возле двенадцатилетнего Алексея и распоряжаться его именем.

Вчера сын потерял отца. Уже сегодня вокруг него собирались родственники и сановники, готовые спорить о каждом месте при новом государе. Если станет известно об убийстве, эти споры могут превратиться в борьбу, в которой самого Алексея никто не станет спрашивать.

— Ты говоришь, что я ни при чём, — произнесла Василиса. — Но кто поверит тебе, когда узнает, что ты столько лет была возле меня? У нас с Петром были ссоры, о которых весь двор говорил. Ты знала каждую из них. И теперь признаёшься, что убила его ради моей свободы.

Аксинья поняла, к чему она ведёт.

— Я скажу, что вы не знали. И что не просили меня.

— Скажешь. Только правду ещё нужно будет доказать. А против меня достаточно окажется подозрения.

Она не стала перечислять возможные допросы и наказания. Всё это было слишком близко к тем временам, когда Пётр мог одним своим решением разлучить её с сыном. Только теперь его не было в живых, и защитить Алексея от придворной борьбы предстояло ей самой.

Аксинья осторожно приблизилась.

— Я не хотела, чтобы вы отвечали за мой поступок.

— Хотела ты или нет, теперь я уже отвечаю.

Василиса произнесла это почти спокойно и сама услышала, насколько изменилось положение между ними.

Ещё утром она ничего не знала. Сейчас могла позвать людей и сообщить об убийстве. Не сделав этого немедленно, она уже приняла решение, от которого нельзя будет просто отказаться завтра.

Василиса поднялась и прошла по комнате. Возле стола под ногами попалась катушка, выпавшая из шкатулки. Она наклонилась, подобрала её и обнаружила, что не может попасть ниткой в прорезь деревянного ободка.

Пришлось положить катушку обратно на стол.

— Я должна тебя выдать, — сказала она.

Аксинья не возразила.

— И всё же не могу сейчас этого сделать. Не потому, что ты права. Не потому, что я считаю смерть Петра благом. Я не знаю, к чему приведёт твой арест и что тогда будет с Алексеем.

— Я понимаю.

— Нет, тебе придётся услышать до конца. Я не собираюсь называть молчание справедливостью. Ты убила человека, а я теперь знаю об этом и скрываю от других. Это не делает нас одинаково виновными, но и невиновной в дальнейшем молчании я уже не буду.

Аксинья опустилась на стул, словно у неё внезапно подломились ноги.

Василиса не велела ей встать. Она сама едва держалась.

За окном темнело. Слуги зажигали фонари возле крыльца, и их слабый свет едва пробивался сквозь иней.

— Ты останешься пока здесь, — произнесла Василиса. — При своих обычных хозяйственных делах. Внезапная отставка только привлечёт внимание. Но моими личными вещами займётся Мавра. В мои комнаты без зова больше не входи.

Аксинья медленно подняла голову.

— А Алексей Петрович?

Василиса почувствовала боль от одного упоминания сына.

— Без необходимости к нему не ходить. Если сам позовёт, не пугай и не отталкивай, но направь к Вельяминову или ко мне. Я не хочу, чтобы он искал у тебя утешения, пока я знаю то, чего не знает он.

Аксинья хотела что-то сказать, однако удержалась.

— Хорошо, государыня.

Василиса устало оперлась о спинку кресла.

— Ты умеешь исполнять поручения. Надеюсь, хоть сейчас обойдёшься без решений за меня.

У Аксиньи дрогнули губы. Она приняла этот упрёк, но не стала снова оправдываться.

— Вы можете больше мне не доверять, — сказала она. — Я это заслужила. Только я останусь здесь, пока вы сами не велите иначе. Никуда не сбегу и чужих людей в это дело не втяну.

— Я не знаю, что будет дальше.

— И я не знаю.

Впервые за всё время Аксинья не попыталась обещать хозяйке, что непременно найдёт выход.

Василиса подошла к двери и отодвинула задвижку.

— Иди к Мавре. Передай ключи от моих личных шкафов. Остальные дела пока веди как прежде, чтобы ничего внезапно не переменилось.

Аксинья поклонилась.

Она уже открывала дверь, когда Василиса остановила её.

— Аксинья.

Та обернулась.

— Почему ты не ушла сразу после смерти Петра? Могла ведь уехать, сослаться на болезнь, попросить отпустить тебя из дома.

Аксинья ответила не сразу.

— Я боялась, что после всего случившегося вам будет некому помочь.

Василиса почувствовала, как снова подступает гнев. Даже теперь Аксинья говорила о заботе — той самой, которая привела её к преступлению.

— Мне больше не нужна такая помощь. Иди.

На этот раз Аксинья ушла.

Мавра пришла вскоре после ухода Аксиньи.

Она принесла тёмное платье без украшений, чистый платок и небольшой таз с тёплой водой. Увидев катушки, рассыпанные по полу, остановилась.

— Кто здесь хозяйничал?

— Я задела шкатулку.

Мавра молча собрала нитки. Потом помогла Василисе умыться и принялась разбирать застёжки на платье.

— Аксинья Тимофеевна передала ключи, — сообщила она. — Сказала, чтобы теперь я к вам ходила, а она прочими делами займётся. Вы так велели?

— Да.

— Она себя нехорошо чувствует? Я с утра вижу, что на неё не похоже. Бельё перепутала, потом у кухни стояла, будто забыла, зачем пришла.

Василиса не сразу ответила.

— Устала. Последние дни всем тяжело дались.

Мавра поправила складку у плеча.

— Ей бы отдохнуть. Она, конечно, упрямая, пока сама не свалится, не признается, что сил больше нет.

— Пусть отдохнёт, когда закончит необходимое.

Больше Мавра расспрашивать не стала, но Василиса видела, что перемена её озадачила. За много лет Аксинья редко передавала другим свои обязанности без обстоятельного объяснения. Теперь же распоряжения прозвучали неожиданно, словно между двумя женщинами произошла ссора, о которой никто не должен знать.

Василиса не собиралась развеивать это впечатление. Обычная обида, даже серьёзная, была куда безопаснее правды.

Мавра подала ей тёплую шаль и сообщила, что Наталья Алексеевна спрашивала, можно ли прийти после вечерней службы.

— Сказала, если не захотите разговаривать, просто посидит.

— Пусть приходит.

Когда служанка вышла, Василиса некоторое время смотрела на себя в небольшое зеркало.

За последние дни лицо осунулось, под глазами появились тени. Она поправила выбившуюся прядь и подумала, что люди, которые увидят её вечером, ничего необычного не заметят. После смерти мужа такое лицо было вполне естественным.

Эта мысль оказалась неприятной.

Василиса отвернулась от зеркала и села ждать Наталью.

Аксинья передала Мавре связку ключей, сверила с ней записи о белье и оставила прежний порядок выдачи для лечебных палат. Мавра попыталась выяснить, почему хозяйка так неожиданно изменила распределение обязанностей, но получила лишь объяснение, что государыне сейчас удобнее видеть возле себя другого человека.

— Поссорились вы, что ли? — спросила Мавра.

Аксинья несколько мгновений молчала.

— Огорчила я её.

— Так исправь, что сделала, и поговорите. Вы ведь сколько лет вместе.

— Не всякое исправить можно.

Мавра посмотрела на неё, но расспрашивать дальше не стала. С ключами и записями она отправилась в женские покои, а Аксинья вернулась к хозяйственным делам.

Остаток дня прошёл в привычных хлопотах. Она велела приготовить дополнительные постели, проверила запас свечей и передала повару сведения о числе людей, которым предстояло остаться во дворце на ночь. От прежнего порядка службы она не отступала, но несколько раз ловила себя на том, что собирается лично отнести что-нибудь Евдокии, и каждый раз поручала это Мавре.

К вечеру Аксинья встретила в переходе служителя с подносом.

— Это к государю Алексею Петровичу? — спросила она по привычке, заметив небольшой кувшин и чашку.

— К нему. Вельяминов просил принести питьё.

Прежде Аксинья непременно проверила бы, чиста ли посуда и достаточно ли тёплая вода. Теперь она только посторонилась, пропуская человека.

Служитель прошёл дальше, а она осталась на несколько мгновений возле стены. Потом направилась в бельевую комнату, где её ждали записи о завтрашних выдачах.

Наталья пришла к Евдокии после вечерней службы.

Она не принесла ни писем, ни известий и, к удивлению Василисы, даже не стала расспрашивать, почему та весь день почти никого не принимала.

— Алёша у Вельяминова, — сообщила царевна, устраиваясь возле печи. — Они с самого обеда что-то чертили. Я заглянула, а он мне велел подождать, пока закончит линию. Вылитый отец.

Василиса сидела у стола с раскрытой книгой, которую так и не начала читать.

— Хорошо, что занят.

— Занят. Только глаза усталые, а сам уверяет, будто спать совсем не хочет.

Наталья сняла тёплую накидку, положила её на скамью и достала из рукодельной корзины оставленную утром работу. Несколько минут она пыталась распутать нитку, зацепившуюся за край ткани, пока не обнаружила, что не захватила нужной иглы.

— Совсем голова не на месте, — пожаловалась она. — Привезла целую корзину, а нужного в ней нет.

Василиса хотела позвать Аксинью.

Имя уже было готово сорваться с языка, и она даже повернулась к двери, но вовремя вспомнила, кто теперь находится в соседних покоях.

— Мавра! — позвала она.

Служанка пришла почти сразу. Василиса попросила принести Наталье иглу, и та, поблагодарив, снова принялась за работу.

Некоторое время они сидели молча. В печи потрескивали дрова, и через маленькую щель в заслонке пробивался красноватый свет. За стеной служительницы готовили постели для прибывших родственников.

Наталья несколько раз взглянула на золовку, прежде чем решилась заговорить.

— Дуня, тебе хуже?

— Почему ты спрашиваешь?

— Сидишь как чужая. Я тебе уже дважды про Алёшу рассказывала, а ты будто не слышишь.

Василиса закрыла книгу.

— Устала, Наташа.

— Знаю. Но если тебе сейчас тяжело со мной, скажи. Я уйду, посидишь одна.

— Не уходи.

Наталья придвинула стул ближе. Она не стала требовать объяснений, хотя прекрасно видела, что дело не в одной усталости. Положив рукоделие на колени, некоторое время рассматривала неровный шов, затем принялась осторожно распускать несколько неправильно сделанных стежков.

Василиса смотрела на её руки.

Ей хотелось рассказать хоть кому-нибудь. Слова уже подступали к горлу, и лишь мысль о том, что Наталья потеряла брата вчера, заставила её промолчать.

Как сказать человеку, с которым ещё утром говорила о его детстве, что смерть произошла не только от болезни? Как смотреть Наталье в глаза, зная, что убийца Петра находилась возле них, приносила воду, распоряжалась приготовлением тела, слушала их разговоры о покойном?

И что сама Василиса теперь скрывает это?

Наталья подняла голову.

— Ты чего так смотришь?

— У тебя здесь петля пропущена.

Царевна осмотрела край ткани.

— И правда. А я всё понять не могла, отчего тянет.

Она поправила шов и продолжила работу, довольная тем, что нашла ошибку.

Василиса придвинула к ней свечу, чтобы было светлее.

До самого ухода Наталья больше не расспрашивала её о причинах молчания. Рассказала, какие комнаты приготовили приехавшим родственникам, посетовала, что при дворе снова приходится объяснять людям разницу между траурным приездом и обычным гостеванием, и спросила, не хочет ли Василиса завтра вместе с ней побыть у Петра до начала молитв.

— Хочу, — ответила та. — Пойдём пораньше.

Наталья пообещала зайти за ней.

Когда царевна ушла, Василиса ещё некоторое время сидела возле печи. На скамье осталась короткая нитка, которую Наталья отрезала после исправления шва. Василиса подняла её и бросила в огонь.

Перед сном она сама пошла к Алексею.

Мальчик сидел на постели в длинной домашней сорочке. Вельяминов уже собирался уходить, но задержался, потому что ученик снова заговорил об отце и хотел узнать, будут ли завтра читать молитвы в то же время.

Увидев мать, Алексей отложил книгу.

— Я уже ложусь.

— Вижу.

Василиса поблагодарила наставника и села возле сына.

На маленьком столике рядом с постелью стояла отцовская чашка. Возле неё лежал свёрнутый чертёж, который Алексей так и не убрал в учебный сундук.

— Ты сегодня был у отца? — спросила Василиса.

— Был. Только там теперь много людей, и я недолго постоял.

Он помолчал, потом посмотрел на мать.

— Матушка, а вы сильно сердились на батюшку в последнее время?

Василиса почувствовала, как холодеют пальцы.

— Мы с ним иногда спорили. Ты знаешь.

— Знаю. Только теперь всё вспоминаю, когда он на вас кричал. И когда вы потом не разговаривали. Раньше мне казалось, что вы всегда миритесь, а теперь думаю: может, некоторые ссоры так и остались.

Он говорил негромко, не пытаясь обвинить ни отца, ни мать. Ему просто хотелось разобраться в том, что осталось незавершённым.

Василиса могла бы сказать, что всё было забыто и прощено, но это оказалось бы неправдой. Она не хотела обманывать сына даже ради утешения.

— Мы прожили вместе много лет, Алёша. И было у нас всякое. Но я хотела, чтобы отец поправился. Очень хотела.

Алексей внимательно посмотрел на неё.

— Я тоже.

— Знаю, родной.

Он немного успокоился. Василиса поправила покрывало и поцеловала его в лоб, но мальчик удержал её за рукав.

— Аксинья Тимофеевна не приходила сегодня. Она заболела?

Василиса на мгновение замерла.

— Устала. У неё много работы.

— Я хотел спросить, не знает ли она, куда убрали батюшкины инструменты. Он мне обещал дать один маленький угольник, железный.

— Об этом лучше спроси Вельяминова. А если он не знает, завтра вместе посмотрим, кому поручили отцовские вещи.

Алексей согласился и отпустил её руку.

Василиса пожелала сыну спокойной ночи, дождалась, пока он устроится под одеялом, и вышла, осторожно прикрыв дверь.

В переходе уже погасили часть свечей. Издалека доносились шаги караульного, а у наружной двери тихо разговаривали двое служителей, ожидавших смены.

Возле поворота к женским покоям Василиса встретила Аксинью.

Та несла небольшой свёрток хозяйственных записей и остановилась, заметив государыню. В слабом свете оставшейся свечи были видны следы недавней пощёчины: щёку всё ещё отмечала краснота, которую Аксинья не пыталась скрыть.

— Мавра всё получила? — спросила Василиса.

— Да, государыня. Ключи и записи я передала.

— Хорошо.

Аксинья отступила, освобождая дорогу.

Когда-то Василиса без колебаний позвала бы её к себе, попросила помочь переодеться, пожаловалась бы на усталость или рассказала, что Алексей опять расспрашивал об отцовских вещах. Теперь она не знала, как даже обращаться к женщине, которая за долгие годы стала ей ближе многих родственников.

Аксинья поклонилась и направилась в сторону хозяйственных помещений.

Василиса проводила её взглядом, затем пошла к своим покоям.

В комнате было тепло. Мавра приготовила ночную одежду, поставила воду возле кровати и оставила на столе свечу.

Василиса сняла платье, переоделась и уже собиралась лечь, когда вспомнила, что дверь осталась незапертой.

Она вернулась, придвинула задвижку и проверила, прочно ли та вошла в паз.

Она никогда прежде не запирала дверь от Аксиньи.

Глава 3. Государь и родня

У праздничного кафтана оторвалась застёжка как раз тогда, когда Алексей поднял руку, чтобы поправить ворот сорочки.

Он разжал пальцы и посмотрел на маленькую металлическую деталь, оставшуюся в ладони. Кафтан приготовили ещё накануне; портной дважды приходил на примерку, уверял, что теперь всё сидит как положено, и даже обиделся, когда Алексей заметил, что застёжки слишком тугие. Одна из них оказалась не столько тугой, сколько плохо пришитой.

— Я ведь говорил, что с ним неладно.

Вельяминов отложил книгу, которую держал раскрытой на столе.

— Вы говорили, что хотите надеть старый кафтан. О застёжках я услышал впервые.

— Потому что вчера они ещё не отрывались.

Наставник подозвал служителя и велел принести иглу с прочной ниткой. Алексей уже потянулся к домашней одежде, сложенной на сундуке, но Вельяминов остановил его: присягу следовало принимать в приготовленном для церемонии платье.