«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

— Батюшка иной раз ходил в таком, что матушка смотреть не могла, — возразил Алексей. — И никто ему не говорил, что нельзя.

— Вашему отцу говорили многое, Алексей Петрович. Далеко не всё он желал слушать.

— Вы ему тоже говорили?

— Случалось. Только государь чаще спрашивал меня о ваших занятиях, а о собственной одежде предпочитал не советоваться.

Служитель появился с нитками и попросил Алексея встать поближе к окну. Пока тот укреплял застёжку, наставник ещё раз объяснил порядок предстоящего дня.

Государственные люди будут подходить к кресту и Евангелию, произносить положенные слова и приносить верность новому царю. Алексей должен внимательно слушать, не торопиться с ответами и не вступать в разговор, если от него не требуется решения.

Последнее наставление его особенно занимало.

— Они ведь мне присягать будут, — заметил он. — Отчего же тогда говорить станут другие?

Вельяминов не сразу ответил. Вопрос был разумным, но объяснить различие между законной властью государя и церемонией, в которой каждая мелочь определялась обычаем, оказалось труднее, чем он предполагал.

— Присяга подтверждает, кому они обязаны служить. А порядок её проведения установлен не для того, чтобы ограничить вас, а чтобы каждый знал, что ему делать. Когда начнутся государственные дела, одних приготовленных слов уже не хватит.

Алексей оглянулся на наставника.

— А если я не пойму, о чём меня спрашивают?

— Попросите объяснить.

— При всех?

— При всех. Лучше задать разумный вопрос, нежели согласиться с тем, чего не поняли.

Алексей задумался. В последние дни взрослые всё чаще говорили с ним таким почтительным тоном, что порой он начинал сомневаться, действительно ли они ждут ответа. Раньше, если возникал спор, можно было обратиться к отцу. Теперь Петра не стало, а все продолжали смотреть на сына, ожидая, что тот каким-то образом уже знает, как должен поступить.

— Батюшка, когда чего-нибудь не понимал, сам разбирал, — сказал Алексей.

— Верно. Иной раз разбирал до последнего винтика, а потом сердился, если обратно собрать не удавалось.

Алексей улыбнулся воспоминанию.

Портной закончил работу, проверил застёжку и отступил. Кафтан наконец сидел как следует. Вельяминов подал ученику перчатки, после чего они направились к приёмной палате.

У самого выхода Алексей остановился.

— А вы будете рядом?

— Насколько позволяет порядок. Если понадобится, я услышу.

Алексей кивнул и вышел в переход, где его уже ожидали служители.

Фёдор Алексеевич Головин встретил их возле входа в палату.

Внутри собрались люди, которых прежде можно было увидеть рядом с Петром по самым разным делам. Военачальники беседовали с приказными служителями, бояре обменивались негромкими замечаниями, дворяне, приехавшие из Москвы, ожидали своей очереди. Возле аналоя духовные лица готовили крест и Евангелие.

Разговоры касались не только предстоящей присяги.

Лев Кириллович Нарышкин, дядя покойного Петра по матери, обратил внимание, что среди приглашённых некоторые служилые люди намерены подходить раньше представителей старых родов. Он не требовал для себя особенного места, однако хорошо знал, как подобные решения истолкуют завтра.

— Фёдор Алексеевич, — произнёс он, — коли нынче людей станут располагать не по достоинству, потом каждый начнёт доказывать, что прежняя служба ничего не значит.

Головин закрыл принесённую ему роспись.

— Сегодня важнее, чтобы присягу принесли без промедления. Служебное старшинство от этого никто не отменяет.

— Я ведь не о собственной чести беспокоюсь.

— Знаю, Лев Кириллович. Но если сейчас начнём решать все споры о старшинстве, Алексей Петрович до вечера простоит в палате, а половина людей так и не дойдёт до креста.

Нарышкин усмехнулся, признавая справедливость замечания, хотя не собирался забывать об этом разговоре.

Неподалёку находился Авраам Фёдорович Лопухин, брат Евдокии. Он приехал с несколькими родственниками, и уже само их присутствие вызвало внимание придворных.

При Петре близость к царице далеко не всегда приносила Лопухиным ожидаемые преимущества. Государь не любил, когда семейные связи использовали вместо служебных заслуг, а отношения с женой в последние годы становились всё сложнее. Теперь престол переходил к её сыну, и материнская родня намеревалась занять при нём положение, соответствующее новому обстоятельству.

Лопухин подошёл к Головину, когда тот закончил разговор с Нарышкиным.

— Фёдор Алексеевич, я бы хотел узнать, кто определял порядок представления родственников государю.

— Порядок составлен по прежним записям и согласован с людьми, ведающими церемонией. Если обнаружилась ошибка, назовите её.

— Ошибки пока нет. Но некоторые наши родственники оказались записаны вместе с людьми, которым принадлежит место по службе, а не по крови.

Головин посмотрел на него внимательнее.

— После присяги разберём родственные посещения отдельно. Сегодня государь принимает верность подданных.

Лопухин хотел продолжить, но в палате объявили о прибытии Алексея.

Все разговоры оборвались.

Новый царь вошёл в сопровождении Головина и Вельяминова. На мгновение он замедлил шаг, увидев, сколько людей одновременно поклонилось ему. Затем выпрямился и прошёл к приготовленному месту.

Евдокия стояла слева. Наталья находилась среди женщин царского семейства, немного поодаль от вдовы Петра. Она внимательно следила за племянником, но не пыталась привлечь его внимание: Алексей и без того слишком часто оглядывался, проверяя, всё ли делает правильно.

Началась присяга.

Священнослужитель прочёл положенные молитвы, после чего присутствовавшие стали подходить к кресту и Евангелию. Алексей слушал имена и слова верности, стараясь запомнить лица. Сначала ему казалось, что все произносят одно и то же, но вскоре он начал замечать различия.

Некоторые говорили уверенно, почти торжественно; другие торопились, будто боялись перепутать установленную формулу. Один пожилой военный человек с перевязанной рукой с трудом опустился на колено и попытался подняться без помощи. Алексей невольно шагнул к нему.

— Вам помочь?

Старик поднял голову.

— Сам управлюсь, государь. Благодарствую.

Он действительно выпрямился, хотя сделал это с явным усилием, и закончил положенные слова.

Алексей проводил его взглядом.

Этот человек, вероятно, служил ещё до его рождения. Теперь он обещал повиноваться царю, который вчера боялся спросить наставника, можно ли оставить себе отцовскую чашку.

От мысли об этом Алексей почувствовал себя неловко, но уже не так, как в начале церемонии. Ему впервые пришло в голову, что присяга означает обязанности не только для тех, кто клянётся.

После завершения присяги Алексей поблагодарил присутствовавших, как заранее условились с Головиным, и удалился ненадолго отдохнуть.

Однако семейные дела начались прежде, чем ему успели подать обед.

Авраам Фёдорович Лопухин не собирался предлагать немедленную отставку Вельяминова.

По крайней мере, именно так он объяснил своё намерение сестре, когда вошёл в небольшую приёмную комнату, где Евдокия собиралась поговорить с сыном после церемонии.

— Надобно прежде всего рассмотреть, чему государя теперь следует учить, — сказал он. — При Петре Алексеевиче Алексей занимался арифметикой, чертежами, иностранными языками. Всё это полезно. Но теперь ему потребуются другие знания, и при нём должны находиться люди, сведущие в государевом порядке.

— Разве Вельяминов мешает ему учиться? — спросила Евдокия.

— Нисколько. Я не о нём одном говорю. Только не следует полагать, будто человек, хорошо обучающий ребёнка, непременно пригоден руководить воспитанием государя.

Алексей сидел возле окна и слушал взрослых.

Он устал после присяги, хотел переодеться и поесть, но разговор касался Вельяминова, поэтому уйти не решался.

— Дядюшка, — произнёс он, когда Авраам Фёдорович остановился, — вы хотите поставить мне другого наставника?

Лопухин повернулся к племяннику.

— Я предлагаю дополнить ваше образование, государь. В нынешнем положении вам необходимо знать не только науки, но и порядок управления, обычаи двора, службу ваших предков.

— А Вельяминов разве этого не знает?

— Он сведущ во многих предметах. Но найдутся люди, которые всю жизнь посвятили государственным делам.

— Тогда пусть объясняют ему то, чего он не знает. Или мне самому. Зачем его менять?

Авраам Фёдорович помедлил.

Вопрос был задан без дерзости, однако Алексей смотрел на него с явным ожиданием ответа. Лопухин привык разговаривать с племянником как с сыном своей сестры; теперь приходилось помнить, что перед ним государь.

— Всё дело в ответственности, Алексей Петрович. Наставник должен не только учить, но и понимать, какие обязанности лежат на царе. Родственники обязаны позаботиться, чтобы возле вас были достойные люди.

— И кто же предлагает этих людей? — спросила Наталья, вошедшая как раз во время последних слов.

Авраам Фёдорович поклонился.

— Мы обсуждаем воспитание государя.

— Я слышу. А о кандидатах уже договорились?

— Разговор пока предварительный.

— Стало быть, государя ещё не спросили, нужен ли ему другой наставник, а разговор о перемене уже начали.

Наталья сняла тёплую накидку, которую накинула для перехода между помещениями, и обратилась к Евдокии:

— Ты позволишь мне остаться? Хочу понять, чем Вельяминов успел не угодить.

— Оставайся.

Лопухин сдержанно объяснил свою позицию. Он опасался не столько недостатков нынешнего наставника, сколько того, что после смерти Петра воспитание Алексея останется полностью в руках людей, назначенных покойным государем. Если курс занятий не изменится, новый царь может годами изучать инженерное дело, не получив достаточного представления о государственном управлении.

Возражение было не лишено смысла, и Наталья это признавала.

— О государственных делах Алёше действительно надо узнавать больше, — сказала она. — Но почему нельзя пригласить человека для отдельных занятий? Для чего непременно перестраивать весь его дом?

Авраам Фёдорович повернулся к ней.

— Потому что воспитание государя не должно состоять из случайных уроков. Требуется общий надзор.

— Чей?

Лопухин заметил, что ответить прямо означало бы назвать собственных претендентов. Он уже собирался сослаться на необходимость дальнейшего обсуждения, когда в комнату вошёл Лев Кириллович Нарышкин.

Ему передали, что родственники обсуждают положение наставников, и он счёл нужным присутствовать.

— Надзор, — повторил Нарышкин, услышав конец разговора. — Хорошее слово. Только всякий сперва хочет надзирать за государевым воспитанием, а потом за теми, кто приносит ему бумаги.

Авраам Фёдорович нахмурился.

— Вы меня обвиняете в желании распоряжаться племянником?

— Я говорю, что воспитание государя требует осторожности. И от себя, и от вас того же желаю.

— При жизни Петра Алексеевича вы не всегда столь строго судили о родственных правах.

Нарышкин улыбнулся без особенной теплоты.

— При жизни Петра Алексеевича он сам решал, кого ставить возле сына. Сейчас мы обсуждаем, как поступить без него. Разница немалая.

Василиса слушала этот обмен с растущим раздражением. Лопухин опасался утратить положение материнской родни, Нарышкин — уступить влияние людям, которые прежде не могли на него рассчитывать. Оба приводили доводы, заслуживавшие внимания, но ни один пока не предложил конкретной программы обучения.

Она собиралась прекратить разговор, однако Алексей попросил слова раньше.

— Я хочу, чтобы Вельяминов остался.

Все повернулись к нему.

— Он не только арифметике меня учит, — продолжил Алексей. — Мы историю читаем, языками занимаемся, о государевых делах тоже говорим. Когда чего-нибудь не знает, он не выдумывает ответ, а ищет человека, который разбирается лучше. Батюшка велел мне так же поступать. Я могу учиться у других, только не понимаю, зачем для этого отсылать его.

Авраам Фёдорович начал было объяснять разницу между личной привязанностью и государственной пользой, но Алексей перебил его:

— Я ведь не говорю, что больше никого слушать не стану. Дайте мне сначала узнать, чему хотят учить новые люди. Тогда и решим, какие занятия прибавить.

Лопухин остановился.

В предложении не было ничего неразумного. Более того, возражать означало бы признать, что дело действительно не только в образовании.

— Согласен, государь, — сказал он наконец. — Следует сперва представить предметы обучения и людей, способных их преподавать.

Евдокия воспользовалась достигнутым согласием.

— Подготовьте предложения. Обсудим их с Вельяминовым и Алексеем, прежде чем менять установленный порядок. До тех пор наставник остаётся на своём месте.

Нарышкин поклонился, удовлетворённый тем, что поспешная перемена не состоялась.

Авраам Фёдорович тоже склонил голову, однако, выходя, уже обдумывал, каких людей можно предложить и как представить их заслуги. Его не устраивало положение родственника, которого зовут лишь тогда, когда требуется поддержать чужое решение.

Наталья осталась возле окна.

— Устал? — спросила она племянника.

— Очень. Я теперь могу переодеться?

— Думаю, за это тебя никто не осудит.

Алексей поднялся и направился к двери. Уже у порога он обернулся к матери:

— Только если они принесут список, я хочу сам посмотреть.

— Посмотришь, — пообещала Василиса.

Наталья проводила его взглядом.

— Упрямый растёт.

— В отца, — ответила Евдокия.

— И хорошо. Только пусть научится выбирать, из-за чего стоит упрямиться.

Прасковья Фёдоровна приехала в Преображенское не для того, чтобы предлагать наставников.

Вдовствующая царица Ивана Алексеевича хорошо помнила времена, когда её собственному мужу приходилось делить престол с младшим братом. После смерти Ивана в 1696 году она сохранила почётное положение, но при дворе Петра постепенно привыкли считать её семью частью прежнего порядка.

Теперь государем стал Алексей Петрович, и Прасковья хотела понять, каким окажется положение её дочерей.

Она встретилась с Евдокией без посторонних. Разговор начался с соболезнований, воспоминаний о покойном и расспросов об Алексее, но вскоре Прасковья перешла к тому, ради чего приехала.

— Ко мне уже приходили добрые советчики, — сказала она, поправляя платок. — Одни уверяют, что девочек надо чаще показывать при новом государе. Другие советуют держать их дома, будто от лишней поездки в Кремль весь старый порядок рухнет.

— А ты что отвечала?

— Что дочерей сама воспитываю и без чужих указаний знаю, когда им выходить.

Василиса улыбнулась.

Прасковья, однако, оставалась серьёзной.

— Ты понимаешь, Дуня, что дело не в поездках. У моих девочек отец тоже государем был. Пока Пётр Алексеевич жил, никто не спорил с их положением. Но теперь начнут выяснять, кто кому приходится ближе, какие права по крови имеет и что от прежнего царского дома осталось.

— Их достоинства никто не собирается умалять.

— Ты не собираешься. Но не всякий станет спрашивать у тебя разрешения, прежде чем пренебречь моими дочерьми.

Прасковья говорила без обиды, скорее с привычной осторожностью женщины, которая слишком хорошо знала двор, чтобы принимать учтивые обещания за прочные гарантии.

Она не требовала должностей для своих людей и не пыталась вмешиваться в наставничество Алексея. Её тревожило другое: дочери взрослели, и рано или поздно вопрос об их будущем станет предметом переговоров между государствами. Тогда за почётным положением царевен должны стоять не только родословные записи, но и признание семьи нового государя.

— Анна растёт серьёзная, — сказала Прасковья. — Екатерина характером совсем другая, с ней попробуй ещё договорись. А младшая пока больше за старшими наблюдает, чем сама о будущем думает. Я хочу, чтобы они оставались родными Алексею, а не людьми, которых вспоминают только по праздникам.

— Так и будет.

— Тогда после траура поговорим подробнее. И с Натальей Алексеевной тоже. Она девочек давно знает.

Василиса согласилась.

Перед уходом Прасковья спросила, как держится Наталья после смерти брата. Узнав, что та решила остаться возле племянника, вдовствующая царица кивнула.

— Ей сейчас тоже трудно. Пётр хоть и сердился на неё иной раз, а любил. И она его любила.

Прасковья задержалась у двери.

— Только не дай, чтобы из-за нашей родни Алёшу совсем замучили. Он сегодня государь, но от этого не перестал быть сыном, который отца потерял.

Василиса поблагодарила её.

Седьмого января Алексей долго не хотел ложиться.

С утра его готовили к предстоящему погребению, объясняли расположение участников траурной церемонии, примеряли тёмный кафтан. Он несколько раз просил повторить, где должен стоять в соборе, и каждый раз находил в объяснениях подробность, которую прежде не заметил.

Вельяминов показывал ему приготовленную роспись, когда в комнату вошёл служитель с известием от Головина.

Один из церемониальных распорядителей просил уточнить, должно ли место молодого государя находиться непосредственно возле матери либо следует соблюсти иной порядок, подчёркивающий его царское достоинство.

Вопрос был передан осторожно. Его не предполагалось решать с самим Алексеем: распорядитель ждал указаний от старших государственных людей.

Алексей, однако, услышал содержание письма.

— Они хотят, чтобы я стоял отдельно от матушки?

Вельяминов перечитал записку.

— Такой порядок предлагается рассмотреть. Не утверждён.

— А зачем?

Наставник объяснил, что церемония должна обозначить положение нового царя. Но прежде чем он успел закончить, Алексей попросил передать Головину ответ.

— Я буду стоять возле матушки. Батюшку ведь хоронят.

Вельяминов посмотрел на него внимательно.

— Алексей Петрович, не всякое церемониальное решение можно принять сразу, не выслушав...

— Тогда пусть объяснят мне, чем я помешаю, если стану возле неё. Я ведь не собираюсь уходить с положенного места.

Наставник не стал спорить. Вопрос действительно касался самого государя, и его желание следовало передать.

Он попросил служителя подождать, записал сказанное и велел отнести Головину.

Алексей некоторое время сидел молча.

— Вы думаете, я неправильно сделал?

— Думаю, что вы назвали причину своего желания. Теперь Фёдор Алексеевич проверит, можно ли устроить церемонию соответствующим образом.

— Батюшка бы рассердился?

Вельяминов не сразу нашёл ответ.

— Ваш отец умел сердиться по многим поводам. Но, насколько я его знал, не любил, когда человек соглашался лишь потому, что боялся возразить.

Алексей опустил глаза на церемониальную роспись.

Ему уже приходилось отстаивать Вельяминова, но там было понятно, чего он добивается. Завтра предстояло совсем другое. Он хотел проститься с отцом, а взрослые всё время напоминали, что даже во время погребения должен оставаться государем.

Ответ Головина пришёл поздним вечером.

Фёдор Алексеевич сообщил, что пожелание Алексея учтено. Место рядом с Евдокией можно сохранить, не нарушая необходимого порядка; соответствующие указания уже переданы людям, готовившим церемонию.

Алексей перечитал ответ дважды.

Потом отложил письмо и наконец согласился лечь.

Восьмого января мороз усилился.

Утро выдалось ясным, с таким сухим холодом, от которого снег скрипел под ногами почти как песок. К дороге приготовили сани для сопровождавших траурную процессию, а люди, назначенные к церемонии, собирались ещё до рассвета.

Василиса проснулась прежде служительниц.

Она долго лежала, прислушиваясь к шагам за дверью, потом попросила Мавру принести приготовленное платье. Тёмная ткань была тяжёлой, рукава подбиты мехом, чтобы не мёрзнуть в соборе. Мавра помогала молча, не пытаясь утешать хозяйку или расспрашивать о её самочувствии.

С тех пор как Аксинья перестала входить в личные покои Евдокии, эта обязанность окончательно перешла к Мавре. Для остальных служителей перемена выглядела естественной после долгой болезни и смерти государя: Аксинье оставили хозяйственные дела, а Мавра занялась ближайшим прислуживанием.

Василиса никому не объясняла причин.

Сегодня ей было особенно трудно смотреть на приготовленное траурное платье. Ещё несколько дней назад Пётр лежал больной, и она надеялась, что всё обойдётся. Теперь предстояло проститься с ним перед людьми, не знавшими того, что знала она.

— Алексей готов? — спросила Василиса.

— Одет, государыня. Наталья Алексеевна с ним.

В переходе сын встретил её прежде, чем она успела выйти к лестнице.

Он был бледен, но держался прямо. Траурный кафтан сидел хорошо, ворот застегнули ровно. Увидев мать, Алексей подошёл и взял её за руку.

— Фёдор Алексеевич сказал, что я возле вас буду стоять.

Василиса удивилась.

— Ты сам просил?

— Да. Хотел, чтобы мы вместе были.

Она наклонилась и поцеловала сына в лоб.

Наталья стояла рядом. На ней было тёмное платье, поверх которого накинули меховую накидку. Она не вмешивалась в разговор, но Василиса заметила, как сестра Петра смотрит на племянника.

Впервые Алексей добился изменения приготовленного взрослыми порядка не потому, что кто-нибудь вступился за него, а потому, что сам объяснил своё желание.

И сделал это в день, когда меньше всего хотел думать о собственных правах.

Архангельский собор Московского Кремля встретил их холодом камня, запахом воска и тяжёлым ладанным дымом.

Внутри уже находились духовные лица, родственники царского семейства и высшие сановники. По стенам тянулись росписи; в колеблющемся свете свечей лики святых казались особенно строгими. Возле царских гробниц приготовили место для погребения Петра.

Алексей, войдя, невольно задержал взгляд на надписях прежних захоронений.

Здесь покоились люди, о которых ему рассказывали на уроках истории и родословия. Некоторые имена он знал с детства, другие приходилось вспоминать, связывая их с рассказами о прежних государях.

Теперь среди них предстояло похоронить отца.

Вельяминов остановился в стороне, как требовал порядок. Алексей заметил наставника и успокоился, хотя тот находился слишком далеко, чтобы помочь в случае затруднения.

Мать стояла рядом.

Наталья направилась к женщинам царского дома, где её уже ожидала Прасковья Фёдоровна. Вдовствующая царица взяла её за руку и негромко выразила соболезнования. Они несколько мгновений стояли рядом, не обращая внимания на движение людей вокруг.

Нарышкин и Лопухин находились среди мужчин, назначенных сопровождать церемонию.

Разногласие между их людьми возникло ещё до начала службы.

Один из дворян, сопровождавших Нарышкина, заметил, что представители материнской родни Алексея заняли место ближе к молодому государю, чем предусматривалось первоначальной росписью. Лопухинский родственник ответил, что после смерти Петра положение царской матери должно быть обозначено особенно ясно, а потому её ближние люди вправе сопровождать её.

Разговор происходил вполголоса, но напряжение быстро передалось остальным.

Головин подошёл прежде, чем стороны успели обратиться непосредственно друг к другу.

— Господа, порядок уже установлен. Сегодня менять его не станем.

Лев Кириллович посмотрел на него.

— Я не требую перемены. Только не хочу, чтобы потом говорили, будто мы сами признали новое старшинство.

Авраам Фёдорович ответил, что не намерен превращать погребение в спор о родовых правах, однако и умаления положения сестры не допустит.

Головин выслушал обоих.

— Если у вас есть замечания к росписи, принесите их после службы. Сейчас каждый займёт назначенное место.

Он говорил ровно, без угроз, но достаточно твёрдо, чтобы спорщики разошлись.

Наталья услышала последние слова и посмотрела на Прасковью.

— Хоть сегодня могли бы забыть свои счёты.

— Им трудно, — негромко ответила вдовствующая царица. — Слишком долго привыкали считать каждое место.

Наталья не стала продолжать. Ей было неприятно, что рядом с телом брата вновь приходится слышать о преимуществах родов, однако ещё больше тревожило другое: Алексей уже смотрел в сторону споривших мужчин.

Она хотела подойти к нему, но остановилась.

Он стоял рядом с матерью, как сам пожелал, и не нуждался в очередном человеке, который поспешит объяснить ему происходящее.

Когда началась служба, все заняли места.

Голоса духовенства поднимались под своды собора и возвращались глухим, многократным эхом.

Алексей старался следить за молитвами, но не всегда разбирал слова. Он крестился вместе с окружающими, иногда чуть запаздывая, и от этого сердился на себя. В тяжёлом кафтане было неудобно стоять, ноги постепенно немели, однако попросить разрешения выйти он не решался.