«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Голицын согласился с предложенным пределом, потребовав лишь, чтобы включённые в приложение должности нельзя было произвольно исключать из него последующим распоряжением.

Так они впервые получили условие, за которым стояла ясная граница.

Но второй спор оказался гораздо труднее.

— Если мои возражения всё равно можно отклонить, — сказал Голицын, когда разговор перешёл к расходам, — какой смысл в совете?

Головин объяснил, что письменное возражение потребует рассмотрения и мотивированного ответа. Если советник обнаружил ошибку, его замечание придётся проверить; если регент сочтёт необходимым поступить иначе, причины также останутся в деле.

— То есть вы хотите, чтобы мы отвечали за сказанное, — заметил князь, — а правительница могла сделать по-своему?

— Хочу, чтобы каждый отвечал за своё, — сказала Василиса. — Кто возражает — за доводы. Кто распоряжается — за последствия.

— Но если решение окажется пагубным, запись о моей правоте уже никого не спасёт.

— Как и запрет, который вы наложите на необходимое решение.

Василиса протянула ему письмо из Нотебурга.

На этот раз князь прочёл не только просьбу о хлебе, но и приложения, в которых были перечислены задержавшиеся платежи. Отдельно изучил странную запись о перевозке, сделанную раньше фактической выдачи денег.

— Здесь есть основания подозревать злоупотребление, — сказал он. — Вы требуете новой выдачи, хотя прежняя ещё не проверена.

— Да. И приказываю проверить прежнюю. Вы можете возразить против этой суммы, потребовать роспись и оставить своё имя возле возражения. Но если хлеб не дойдёт до крепости, запись о вашей предусмотрительности не накормит ни одного солдата.

Голицын помолчал.

— Я не требую голода для гарнизона. Хочу, чтобы чрезвычайность нельзя было объявить всякий раз, когда удобнее не показывать расходы.

Василиса наклонилась над столом.

— Тогда требуйте письменного обоснования чрезвычайной выдачи и последующего отчёта. Это я приму. Но права запрещать отправку хлеба не дам.

Она говорила без повышения голоса. За последние дни ей приходилось столько раз выслушивать чужие требования, что теперь не осталось сил изображать раздражение или скрывать его за учтивостью.

Голицын медленно сложил письмо.

— Допустим. Но ответ на возражение также должен оставаться в деле. Иначе советник подаст запись, а ему скажут, что её рассмотрели и не нашли нужным сообщить почему.

— Согласна.

Князь посмотрел на своих спутников. Один из них недовольно шевельнулся, однако вмешиваться не стал.

— В таком случае я готов поддержать эту часть приговора, — сказал Голицын. — При условии, что для обычных крупных расходов предварительное рассмотрение останется обязательным.

Головин попросил подьячего записать достигнутое согласие.

Куракин воспользовался паузой, чтобы ещё раз указать на необходимость отделять расходы, предусмотренные существующей росписью, от новых обязательств. Он не хотел, чтобы проверкой каждой выплаты жалованья занимались люди, призванные рассматривать чрезвычайные траты.

Эту поправку приняли без долгого обсуждения.

Ромодановский недовольно заметил, что всё равно придётся писать слишком много бумаг, но больше не возражал: возможность действовать при военной необходимости удалось сохранить.

Василиса взглянула на Голицына.

Князь получил право присутствовать при рассмотрении определённых решений, требовать объяснений и оставлять в делах собственное письменное мнение. Она сохранила последнее распоряжение, но лишилась возможности просто отмахнуться от неудобного возражения.

Предстояло ещё узнать, как часто он станет пользоваться новым правом.

— А государь? — спросил Ромодановский, когда подьячий начал переписывать согласованные положения.

Головин поднял голову.

— Что именно?

— Вы всё пишете о правительнице и советниках. А сам Алексей Петрович где? Имя в начале стоит, а далее будто его и нет.

Голицын заметил, что царь малолетен и именно поэтому требуется чрезвычайное управление.

— Малолетен, не спорю, — ответил Ромодановский. — Но он государь. Нельзя составлять порядок так, словно мы лишь после его взросления вспомним, кому присягали.

Василиса попросила Головина прочесть заранее подготовленное положение об участии Алексея.

Предлагалось представлять ему важные решения в понятном изложении, выслушивать его замечания и давать возможность потребовать повторного рассмотрения, если дело не терпит немедленного исполнения.

Куракин попросил уточнить, как подтверждать, что возражение исходит от самого государя, а не от человека, который сумел первым поговорить с ним наедине.

Василиса вспомнила, как Авраам Фёдорович предлагал изменить состав наставников Алексея, не представив ни одного обоснованного обвинения против Вельяминова.

— Если сын пожелает возразить, пусть скажет об этом при людях, ведущих дело, либо напишет собственноручно, — ответила она. — И прежде чем он что-нибудь подпишет, ему должны объяснить содержание.

— А если он потребует остановить распоряжение? — спросил Голицын.

— По делу, которое может подождать, рассмотрим возражение. Если же войскам необходим приказ немедленно, его исполнят, а Алексею объяснят причину.

Ромодановский одобрительно хмыкнул.

— Вот это верно. Иначе завтра всякий станет уверять, будто государь ему тайно приказал.

Голицын не возражал. Но Евдокия заметила, как внимательно князь слушает разговор.

Право Алексея оспаривать решение матери могло однажды оказаться полезным не только самому царю. Влияние на молодого государя приобретало цену, которую невозможно было записать в расходную роспись.

Она не стала возражать против предусмотренного права лишь потому, что им могли злоупотребить. Но попросила особо указать: государевы замечания должны представляться от его собственного имени, а не передаваться через родственника, ссылающегося на будто бы состоявшийся разговор.

Куракин повторил эту мысль подьячему, чтобы тот записал её без двусмысленности.

Алексей ещё не присутствовал на больших совещаниях. И всё же с нынешнего дня взрослым предстояло объяснять ему хотя бы те решения, которые непосредственно касались его власти.

Под вечер согласованная редакция лежала перед участниками собрания.

Голицын внимательно перечитал листы, остановившись на приложении о назначениях. Двое его сторонников подошли ближе, и между ними начался негромкий разговор, которого остальные не могли разобрать.

Василиса ждала.

Подьячий уже приготовил перо, но князь не брал его.

— Дмитрий Михайлович, — спросила она, — что ещё?

— Мне необходимо переговорить с людьми, от имени которых я выступал. Не все слышали последнюю редакцию.

Ромодановский отодвинул стул так резко, что тот заскрипел по полу.

— Весь день слушали и всё равно не знают, чего хотят?

— Я обещал передать условия точно, князь Фёдор Юрьевич. Своего слова нарушать не стану.

Василиса остановила готовый разгореться спор.

— Сколько вам нужно времени?

— До утра.

Ей хотелось отказать. Каждая новая отсрочка казалась доказательством, что Голицын намерен пользоваться зависимостью всех остальных от его подписи. Но если вынудить князя подписать документ против воли его сторонников, завтра они смогут заявить, что согласия вовсе не было.

— До утра, — сказала она. — Однако завтрашний разговор начнётся с ответа: подписываете или отказываетесь. Новых условий не приму.

Голицын поклонился.

Он вышел со своими людьми, оставив на столе экземпляр согласованного проекта.

Куракин задержался после остальных.

— Вы слишком дорого заплатили ему за подпись, государыня, — заметил он.

Василиса посмотрела на него.

— А вы подписали бы без этих уступок?

— Вероятно, нет. Но не просил бы права говорить от имени всех советников.

— Вы ещё можете возразить против его кандидатуры.

— Я возражаю не против человека, а против привычки всякое разногласие превращать в борьбу за место.

Евдокия устало улыбнулась.

— Тогда у нас с вами впереди много общих возражений.

Куракин склонил голову и ушёл.

Ночью Василиса почти не спала.

Она остановилась в приготовленных московских покоях, где Мавра помогла снять платье и оставила возле постели воду. На столе лежали два экземпляра проекта: первоначальный, подготовленный Головиным, и новый, испещрённый поправками.

Разница между ними помещалась на нескольких листах.

Но именно на этих листах князь Голицын добился права, которым сможет пользоваться и через год, и через пять лет.

Василиса перечитала запись о письменных возражениях. Ей уже представлялось, как однажды во время войны потребуется назначить человека на важную должность, а князь потребует объяснить каждую причину выбора. Возможно, он окажется прав. Возможно, будет просто задерживать решение, надеясь вынудить её уступить в другом деле.

Доказать злоупотребление новым правом будет не легче, чем сегодня добиться этого права без тяжёлого торга.

Она отложила проект и подошла к окну.

Вчера Алексей спросил, можно ли ему присутствовать при разговоре о новых наставниках. После недавнего спора с родственниками он впервые начал понимать, что его мнение не всегда принимают лишь из уважения к нему самому.

Теперь в приговоре появится статья, позволяющая ему требовать объяснений уже по государственным вопросам.

Василиса не знала, насколько скоро сын сумеет ею воспользоваться. Ей хотелось, чтобы он учился управлять, но мысль о том, что когда-нибудь Алексей начнёт оспаривать её решения, была неожиданно неприятной.

Она вспомнила Петра.

Ещё недавно он сердился, когда жена возражала ему, и требовал, чтобы государственные дела оставались в его ведении. Теперь ей самой предстояло научиться выслушивать возражения, не превращая всякое несогласие в оскорбление власти.

За дверью прошла Мавра, спросила, не требуется ли чего-нибудь ещё, и, получив отказ, отправилась отдыхать.

Василиса вернулась к столу.

Утром ей придётся согласиться на порядок, который не позволит всегда поступать так, как она считает нужным. А если Голицын откажется подписывать, придётся искать других людей, готовых поддержать регентство, и начинать переговоры заново.

Она погасила свечу, оставив проект возле кровати.

Голицын явился на следующее утро без новых условий.

В палате было холодно. Печь протопили с рассветом, но каменные стены не успели прогреться, и подьячие сидели в тёплых кафтанах, пряча пальцы в рукавах между записями.

— Я готов поставить подпись, — сказал князь Головину. — Мои люди прочли поправки.

Фёдор Алексеевич попросил его ещё раз сверить чистовой список с согласованной редакцией.

Куракин явился вскоре после начала чтения. Ромодановский вошёл следом, сердито жалуясь на задержавшегося посыльного. Оба быстро ознакомились с последними исправлениями.

Евдокия появилась, когда подьячий дочитывал заключительные строки.

— Вчера обо всём договорились, — сказала она. — Если не обнаружена ошибка в записи, прошу закончить дело.

Голицын указал на одну фразу, касавшуюся чрезвычайных расходов. Из неё следовало, что сведения о такой выдаче представляются советникам позднее, но не было прямо сказано, что представление обязательно.

— Писать следует так, чтобы завтра никто не мог оправдаться забывчивостью, — заметил князь.

Головин признал замечание справедливым.

Подьячий исправил запись. Новых возражений не последовало.

После этого участники один за другим подписали боярский приговор.

Головин поставил имя первым. Ромодановский расписался широко и твёрдо, едва не задев соседнюю строку. Куракин ещё раз проверил приложение о расходах и тоже взял перо.

Когда подошла очередь Голицына, тот остановился перед столом. Несколько мгновений смотрел на лист, словно взвешивал, достаточно ли полученных гарантий, затем подписал.

Его сторонники последовали примеру.

Василиса дождалась, пока подьячий промокнёт последние подписи.

— Благодарю, господа. Теперь прошу Фёдора Алексеевича распорядиться об оформлении государева указа.

Голицын ещё раз взглянул на подписанный приговор.

— Чтобы все согласованные условия вошли в него без изъятий.

— Именно так, — ответил Головин.

Боярский приговор закреплял достигнутое соглашение, на основании которого следовало оформить распоряжение от имени законного царя. Дьякам поручили подготовить государев указ по принятому приказному порядку, указав в нём полномочия Евдокии как правительницы при малолетнем сыне и согласованные пределы участия советников.

Отдельной собственноручной подписи Алексея для этого не требовалось. Его царское достоинство уже было признано присягой, и новый порядок оформлялся от его имени, а не от имени собрания бояр.

Пока дьяки сверяли текст с приговором, Головин обратился к Евдокии:

— Я хотел бы сегодня же объяснить Алексею Петровичу, что установлено. Он уже спрашивал о государственных делах и новых наставниках. Лучше ему узнать обо всём от нас.

— Поедем вместе, — ответила она. — Пусть и полный текст получит. Не хочу, чтобы сын слышал только наши пересказы.

Голицын одобрил намерение ознакомить царя с принятым порядком, однако задерживаться не стал. Его ожидали люди, которым он собирался сообщить о результатах переговоров.

Головин передал дьякам последние распоряжения и вместе с Евдокией отправился в Преображенское.

Алексей встретил мать и Головина в учебной комнате.

Он занимался с Вельяминовым, когда служитель сообщил о прибытии гостей. На столе лежали книга по истории, тетрадь с выписками и несколько листов, полученных после спора о новых наставниках.

Увидев мать, Алексей поднялся. Василиса поцеловала его, затем попросила наставника остаться.

— Фёдор Алексеевич привёз дело, которое касается тебя как государя.

Алексей посмотрел на толстую папку в руках Головина.

— Мне всё читать?

— Не сразу, — ответил тот. — Сперва объясню, о чём договорились. Потом покажу саму запись.

Они сели за стол.

Фёдор Алексеевич говорил не торопясь. Объяснил, что присяга уже признала Алексея законным царём, однако для управления необходимо определить, кто будет подписывать распоряжения, пока он учится государственным делам. Бояре согласились передать ведение текущих вопросов его матери, но потребовали особого порядка для крупных расходов и важнейших назначений.

Алексей слушал внимательно.

— А матушка сможет велеть отправить хлеб солдатам, если они голодают?

Головин удивился точности вопроса. Он как раз собирался привести письмо из Нотебурга в пример.

— Сможет. В срочном деле решение не задержат, но потом придётся объяснить, почему понадобился расход.

— Значит, если кто-нибудь скажет, что денег тратить не надо, матушка всё равно сможет распорядиться?

— Если необходимость действительна. Только её придётся подтвердить.

Алексей ненадолго задумался.

— А если советник окажется прав?

— Тогда его замечание должно быть рассмотрено. В этом и смысл нового порядка.

— А меня спрашивать будут?

Василиса подвинула к нему подготовленную запись.

— О важных делах тебе станут рассказывать. Ты сможешь требовать объяснений и возражать. По тем вопросам, которые терпят отлагательство, возражение будет поводом рассмотреть решение ещё раз.

Алексей посмотрел на мать.

— И если я не соглашусь с вами?

В комнате стало тихо.

Вельяминов, до того молчавший возле книжного шкафа, не вмешивался. Головин тоже ждал, понимая, что ответ должен прозвучать от Евдокии.

— Тогда скажешь почему, — ответила она. — Я выслушаю. Но бывают дела, где промедление опаснее спора. В таких случаях решение придётся исполнить, а после объяснить тебе причину.

Алексей кивнул и попросил показать место в документе, где сказано о его праве возражать.

Головин нашёл нужные строки.

Наставник помог разобрать длинную формулировку, не подсказывая, что именно следует думать о ней. Алексей перечитал её дважды, потом попросил прочесть начало указа.

— Здесь написано, что дела будут вести моим именем, — заметил он. — А я ещё не всё знаю.

— Поэтому вам и надлежит постепенно узнавать, как они ведутся, — ответил Головин. — Указ оформляется от государева имени по установленному порядку. Но это не значит, что вам следует довольствоваться одними словами о том, будто всё делается ради вашего блага.

Разговор занял больше времени, чем предполагали взрослые. Алексей спросил, кто будет выбирать советников и почему нельзя оставить всё в прежнем порядке, как при Петре. Головин объяснил различие между службой уже назначенных людей и правом принимать новые решения от государева имени.

— Значит, матушка будет управлять, пока я не смогу сам? — уточнил Алексей.

— Да, государь. С теми полномочиями и обязанностями, которые записаны.

— А мне можно будет смотреть бумаги, если захочу разобраться?

— Можно. Важные дела вам должны представлять, а остальные будем показывать по мере ваших занятий.

Алексей ещё некоторое время изучал документ, затем попросил оставить ему копию основного текста.

— Хочу потом ещё раз прочесть с Вельяминовым.

Головин согласился.

Василиса подошла к сыну, собираясь поблагодарить его за терпение, но удержалась. Он и без того весь день старался вести себя так, как от него ожидали; превращать разговор о государственном управлении в ещё один урок послушания ей не хотелось.

Вместо этого она спросила, закончил ли он выписки по истории.

Алексей показал ей тетрадь и пожаловался, что одно имя никак не удаётся найти в книге.

Вельяминов предложил принести другую.

Головин собрал предназначенные для приказного оформления бумаги, оставив Алексею обещанную копию. Евдокия поняла по его взгляду, что в Москве ещё ожидают распоряжений, и простилась с сыном.

В Москве оформление заканчивали к позднему вечеру.

Дьяки сверили государев указ с боярским приговором, проверили согласованные положения и внесли документы в приказные записи. Распоряжения, необходимые для исполнения нового порядка, подготовили к рассылке по соответствующим приказам.

Голицын приехал, когда работа почти завершилась.

Он попросил показать ему экземпляр, предназначенный для хранения, и первым делом проверил, не исчезло ли положение о письменных возражениях. Убедившись, что оно осталось в согласованном виде, задержался возле строки о неотложных расходах.

— Здесь ответ правительницы обязателен и после исполнения? — спросил он.

— Если советник представил письменное возражение, — пояснил Головин. — Но срочную выдачу такое возражение само по себе не останавливает.

Голицын прочёл строку ещё раз.

— Тогда всё соответствует договорённости.

Он не стал просить дополнительных исправлений. На этот раз в его распоряжении находился уже не проект, который можно изменить спором, а оформленное государево распоряжение, основанное на подписанном боярском приговоре.

Василиса наблюдала, как князь возвращает лист дьяку.

Она не сомневалась, что Дмитрий Михайлович вскоре воспользуется полученным правом. Сегодня он добился его благодаря собственной настойчивости; теперь такое право принадлежало ему независимо от расположения Евдокии.

— Князь, — сказала она, когда он собирался уходить, — надеюсь, вы станете пользоваться новым порядком так же добросовестно, как требовали его установить.

Голицын остановился.

— Стану пользоваться им всерьёз, государыня. И от других ожидаю того же.

Он поклонился и вышел.

Фёдор Алексеевич подождал, пока дьяк закончит запись, после чего раскрыл письмо из Нотебурга.

Распоряжение о срочной выдаче припасов было подготовлено ещё накануне. Теперь к нему оставалось приложить необходимые сведения, указать основание чрезвычайного расхода и направить копию в установленный для рассмотрения порядок.

Евдокия прочла документ.

— Сколько хлеба можно отправить первой частью?

Головин назвал количество, которое удалось собрать без ожидания новых закупок, и объяснил, что следующий обоз будет готов позднее. Проверку прежних платежей поручали отдельным людям; Ромодановский уже запросил сведения о подводах, не дошедших до крепости.

— Отправляйте первую часть, — сказала Евдокия. — И не соединяйте её с проверкой. Пусть идут разными бумагами.

Головин передал распоряжение дьяку.

Тот ещё раз сверил отметки, подготовил пакет и поспешил во двор, где ожидал посыльный.

Василиса подошла к окну. Сквозь стекло было видно, как мужчина в дорожном кафтане закрепляет сумку под полой верхней одежды, принимает у служителя последние наставления и забирается в сани.

Лошадь тронулась не сразу. Возница поправил поводья, дождался, пока откроют ворота, и лишь тогда пустил её по укатанной дороге.

Сани миновали караульных и исчезли за поворотом.

Глава 5. Показания

Январь – февраль 1703 года. Преображенское.

Ромодановский велел поставить на стол три книги: лекарскую, дворцовую расходную и ту, в которой отмечали выдачу припасов из кухни.

Подьячий принёс первые две, а с третьей задержался. По его словам, кухонные записи хранились у старшего повара, который с утра уехал в Москву за припасами.

— Так другого человека пошли, — распорядился князь. — Мне повар сам пока без надобности. Мне книга нужна.

— Князь, а лекарских показаний разве недостаточно? Они ведь болезнь государя описали.

Фёдор Юрьевич поднял глаза от бумаг.

— Болезнь описали. Теперь хочу знать, что перед нею было.

В небольшой палате Преображенского, отведённой для разбирательства, было неуютно. Печь дымила, из окон тянуло холодом, а в соседнем переходе с утра скрипели половицы под сапогами служителей. Ромодановский выбрал помещение сам: отсюда было недалеко до хозяйственных служб, но вызываемые свидетели не толпились перед покоями Евдокии и Алексея.

На столе лежало свидетельство о смерти Петра, составленное после тридцать первого декабря. Лекари подробно описали ухудшение состояния, перечислили назначенные средства и подтвердили, что в последние часы больной почти не приходил в сознание.

Однако самое начало болезни оказалось изложено гораздо короче.

Пётр почувствовал недомогание двадцать восьмого декабря. К вечеру боли усилились, понадобилась постоянная помощь. Следующие дни прошли в тяжёлых страданиях, которые не удалось облегчить настолько, чтобы больной пошёл на поправку.

Ромодановский перечитал первую часть свидетельства и позвал лекаря.

Тот явился с собственными записями, изрядно осунувшийся после бессонных ночей и бесконечных расспросов. Смерть государя заставила его несколько раз пересказывать одно и то же родственникам, Головину и дворцовым людям. Теперь предстояло говорить с князем, от которого нельзя было отделаться общими словами.

— Садись, — велел Ромодановский. — Расскажи, когда ты в последний раз видел Петра Алексеевича здоровым.

Лекарь назвал день, вспомнил разговор о привычных государевых недомоганиях, а затем подробно объяснил, с какими жалобами Пётр отказался прекращать работу.

Когда речь дошла до двадцать восьмого декабря, князь остановил его.

— Ты с утра при нём был?

— Нет. Меня позвали позднее, когда государю стало заметно хуже.

— А в свидетельстве написано, что заболел с утра.

— Государь сам говорил, что с утра чувствовал себя дурно. И служители подтверждали.

— Вот это и надобно различать. Что сам слышал, а что потом от людей узнал.

Лекарь не возражал. Он был уверен в собственной добросовестности и считал, что свидетельство должно объяснять болезнь целиком, а не перечислять только те минуты, когда находился возле больного.

Ромодановский предложил начать с первого осмотра.

Пётр жаловался на боль, был раздражён и не желал ложиться. В комнате уже горели свечи, хотя за окном ещё сохранялся дневной свет. Лекарь проверил пульс, осмотрел больного, расспросил о прежних недомоганиях. Некоторые обстоятельства заставили его опасаться тяжёлого течения болезни, но определить единственную причину он не мог.

— А что государь ел до того, как тебя позвали?

Лекарь развёл руками.

— Этого я не видел.

— Пил?

— По его словам, пил. Что именно и сколько, при первом осмотре я не выяснял.

— Отчего?

Врач устало посмотрел на князя.

— Потому что государь страдал, сердился и хотел, чтобы я избавил его от боли. Я спрашивал прежде всего о том, что считал необходимым для лечения. Обычного питья никто тогда не опасался.

Ромодановский помолчал.

— А могло недомогание случиться от съеденного либо выпитого?

Лекарь задумался, прежде чем ответить. Он не отвергал такой возможности, но напомнил, что похожие симптомы могли сопровождать различные болезни. По одним жалобам установить причину было невозможно, тем более что к началу его наблюдения состояние Петра уже изменилось.