«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Ему казалось, что стоит отойти хоть ненадолго, и он пропустит что-нибудь важное.

Василиса стояла рядом, почти не двигаясь. Она слушала молитвы и пыталась думать о покойном муже, но память упрямо возвращала её к последним дням болезни, к словам Аксиньи и к собственной неспособности немедленно сообщить об убийстве.

Среди собравшихся было множество людей, которые горевали искренне. Другие думали о том, как изменятся их обязанности после смерти государя. Некоторые наверняка уже составляли в уме списки необходимых назначений.

Никто из них не знал, что произошло между Евдокией и Аксиньей первого января.

Василиса посмотрела на сына.

Алексей внимательно слушал пение и, кажется, уже перестал замечать окружающих. Когда он почувствовал материнский взгляд, то взял её за руку.

Она крепко сжала его пальцы.

Наталья стояла возле Прасковьи Фёдоровны. Во время одной из молитв она заплакала, не сумев удержать слёз. Вдовствующая царица подала ей платок, а потом осторожно поддержала под локоть.

Наталья попыталась поблагодарить её, но голос подвёл.

Прасковья только крепче сжала её руку.

Когда настало время последнего прощания, Алексей подошёл к гробу отца.

Несколько человек, назначенных сопровождать государя, сделали движение вслед за ним. Алексей заметил это и остановился.

Он не хотел, чтобы его окружали сейчас.

— Я сам, — сказал он негромко.

Ближайший служитель замялся, посмотрел на Головина, ожидая распоряжения. Тот сделал едва заметный знак отступить.

Алексей приблизился к отцу один.

Пётр лежал неподвижно, в приготовленном для погребения облачении. Лицо его уже не казалось таким знакомым, как при жизни, но Алексей всё равно видел в нём те черты, которые прежде замечал каждый день: высокий лоб, линию носа, тяжёлые веки.

Он хотел сказать что-нибудь на прощание.

За последние дни придумал множество слов: о том, что не станет бросать занятия, что закончит чертёж ворот, что постарается научиться тому, чего отец не успел объяснить.

Теперь ни одно не казалось нужным.

У края покрывала завернулась узкая складка. Алексей осторожно расправил её, вспомнив, как отец всегда сердился, если ткань лежала неровно или деталь была закреплена небрежно.

Пальцы задержались на холодном полотне.

— Батюшка...

Он почти не услышал собственного голоса.

Потом отошёл.

Возвращаясь к матери, Алексей заметил, что Наталья плачет. Ему захотелось подойти к ней, но служба продолжалась и распорядители уже ожидали завершения прощания. Он занял своё место рядом с Евдокией и вновь взял её за руку.

После этого ему оставалось только смотреть, как заканчивается погребение.

Когда служба завершилась, Алексей был настолько измучен, что едва держался прямо.

Люди начали выходить из собора, переговариваться, готовиться к отъезду. Головин собирался распорядиться, чтобы государя проводили к приготовленным помещениям, но прежде к нему подошёл один из церемониальных служителей.

Тот сообщил, что представители двух родственных домов просят уточнить, кому надлежит сопровождать Алексея при последующем выходе. Оба ссылались на прежние обычаи и своё родство с покойным царём.

Головин уже собирался разрешить спор сам, когда Алексей, услышав последние слова, повернулся к нему.

— Фёдор Алексеевич, я хочу уйти с матушкой и тётушкой Натальей. Остальные могут проводить нас до выхода, как положено.

Служитель поклонился, но не двинулся.

Алексей посмотрел на него.

— Я что-нибудь неправильно сказал?

Головин ответил прежде, чем тот успел заговорить:

— Нет, государь. Всё можно устроить именно так.

— Тогда пусть так и будет.

Распорядитель отправился передавать ответ.

Наталья, стоявшая неподалёку, заметила, как Лопухин обменялся взглядом с Нарышкиным. На этот раз никто из них не возразил.

После погребения родственники ненадолго собрались в приготовленных помещениях Кремля.

Прасковья Фёдоровна подошла к Евдокии, выразила соболезнование ещё раз и спросила, как Алексей перенёс службу. Услышав, что его скоро отправят отдыхать, не стала задерживать.

— Девочек я пока оставлю дома, — сказала она. — Им незачем видеть все нынешние разговоры. После траура соберёмся и обсудим, как дальше быть.

— Договорились, — ответила Василиса.

Наталья проводила вдовствующую царицу до двери. По дороге они обменялись несколькими словами о дочерях Ивана V, и Прасковья пригласила её приехать, когда закончатся первые тяжёлые дни.

Наталья согласилась.

К тому времени Алексей уже устроился в небольшой комнате рядом с выходом. Вельяминов помог ему снять тяжёлый кафтан и приготовить тёплое питьё. Государь почти не разговаривал, но, увидев тётку, попросил её задержаться ненадолго.

— Вы слышали, что я сказал после службы? — спросил он.

— Слышала.

— Я ведь никого не хотел обидеть. Просто устал, а они опять начали спорить, кому меня провожать.

Наталья села напротив.

— Кого-то наверняка обидел. При дворе трудно прожить день, чтобы кто-нибудь не счёл себя обойдённым.

Алексей задумался.

— Значит, надо было промолчать?

— Нет. Ты сказал, чего хочешь, и никому не нагрубил. Остальным придётся с этим считаться.

Он посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.

— А если вы мне однажды предложите что-нибудь, чего я не захочу?

Наталья едва заметно улыбнулась.

— Тогда спросишь, зачем я предлагаю.

— И если не соглашусь?

— Значит, будем спорить. Я ведь не обещала всегда быть довольной твоими решениями.

Алексей немного подумал.

— Хорошо.

Наталья поднялась.

— А теперь спи. Государственные дела без тебя за один час не разбегутся.

Он согласился и устроился на постели, даже не спросив, можно ли принести книгу.

Василиса вернулась в Преображенское к вечеру.

Долгая дорога, холод собора и необходимость держаться перед людьми истощили её. Наталья предложила остаться рядом, но Евдокия попросила дать ей немного времени одной.

Мавра помогла снять тяжёлое платье, принесла воду и приготовила тёплую шаль. Когда служанка вышла, Василиса села возле печи, не раздеваясь окончательно.

Сегодня они похоронили Петра.

Она пыталась привыкнуть к мысли, что больше не придётся идти к нему в покои, ждать возвращения из поездки или сердиться из-за очередного распоряжения. Но всякий раз память возвращала её к Алексею, расправлявшему складку на отцовском покрывале.

Позднее пришла Наталья.

Она не стала спрашивать, почему Евдокия сидит в полутёмной комнате. Сняла накидку, устроилась поближе к печи и некоторое время молчала вместе с ней.

— Прасковья Фёдоровна приглашала меня к дочерям, — сказала она наконец. — Хочет поговорить об их занятиях. Я обещала после траура приехать.

— Хорошо.

— И ещё кое-что услышала. Авраам Фёдорович уже собирает своих людей. Лев Кириллович тоже без дела не сидит.

Василиса подняла глаза.

— Известно, чего требуют?

— Пока только намёки. Но я могу узнать подробнее.

— Узнай. Только не обещай ничего от моего имени.

Наталья посмотрела на неё с лёгким раздражением.

— Дуня, я и не собиралась. Когда мне потребуется твоё согласие, приду и спрошу.

Василиса невольно улыбнулась.

— Прости. Сегодня у меня голова не на месте.

— У всех нынче не на месте. Но завтра Головин начнёт собирать людей для разговора об управлении. К этому времени лучше понимать, кто с кем договорился ещё до встречи.

Она поднялась, собираясь уходить, и задержалась возле двери.

— Я тебе обещала говорить прямо, когда не соглашусь. Вот и ты мне говори. Не хочу узнавать через чужих людей, что ты считаешь меня помехой.

— Не считаю.

Наталья кивнула и вышла.

Оставшись одна, Василиса некоторое время сидела у печи. Потом попросила Мавру принести записку Головина с перечнем людей, которых собирались пригласить к обсуждению нового порядка управления.

Имена были ей знакомы.

Лопухины. Нарышкины. Голицыны. Куракины. Люди, занимавшие разные места при Петре и теперь по-разному представлявшие себе будущее его сына.

Она не стала перечитывать весь перечень. Взяла чистый лист, написала несколько имён и велела передать записку Головину утром.

На следующий день Алексей узнал, что Авраам Фёдорович всё-таки представил предложения о новых занятиях.

Вельяминов принёс ему несколько листов после завтрака. Среди прочего предлагалось усилить обучение порядку государственного управления, родословию княжеских домов и обычаям прежних государей.

Алексей прочитал начало, остановился на незнакомом имени предполагаемого наставника и попросил объяснить, кто этот человек.

— Его рекомендуют за службу при дворе, — ответил Вельяминов. — Насколько он способен учить, ещё предстоит выяснить.

— А вы с ним знакомы?

— Встречался. Но недостаточно, чтобы судить о его способностях.

Алексей попросил принести сведения о прежней службе кандидата. Затем заметил, что одного из учителей иностранного языка в предложениях вообще не упомянули.

— Его забыли?

— Возможно. А может быть, считают занятия менее необходимыми.

Алексей нахмурился.

— Батюшка велел продолжать. Я хочу узнать, отчего теперь предлагают перестать.

Он взял чистый лист и, прежде чем Вельяминов успел предложить помощь, начал записывать вопросы к представленному списку.

За окном останавливались сани с новыми приезжими. Головин собирал людей для обсуждения регентства, и в приёмных палатах уже ожидали представители родов, каждый со своими предложениями.

Когда служитель пришёл забрать бумаги, Алексей не отдал ему полученный перечень.

— Передайте дяде Аврааму Фёдоровичу, что я прочёл предложения. Здесь несколько вещей непонятны. Пусть сперва объяснят, зачем нужны новые занятия и отчего собираются отменить прежние. Я хочу сам участвовать в обсуждении.

Служитель поклонился.

— Слушаюсь, государь.

Он вышел с запиской, написанной собственной рукой Алексея.

Вельяминов смотрел на ученика, который всё ещё держал перед собой перечень наставников. Алексей аккуратно сложил его, убрал в учебный сундук и попросил принести книгу по истории, упомянутую в предложениях Лопухина.

До начала обычных занятий оставалось ещё немного времени.

Глава 4. Приговор

Январь 1703 года. Москва.

Письмо из Нотебурга привезли вместе с больным подьячим.

Посыльный добрался до Москвы ночью, а к утру уже не мог подняться с лавки: ноги распухли после долгой дороги, лицо горело от жара. Он продолжал твердить, что пакет приказано передать без промедления, и попытался сам встать, когда за бумагами пришёл служитель. Пришлось усадить его обратно и послать за лекарем.

Фёдор Алексеевич Головин вскрыл письмо ещё до рассвета.

Комендант Нотебурга сообщал о задержке хлебных поставок. Крепость, взятая русскими войсками минувшей осенью, нуждалась в постоянном снабжении; гарнизон вырос, а зимние дороги не позволяли быстро исправлять ошибки, допущенные при отправке обозов. Часть подвод задержалась, некоторые возчики не получили обещанных денег. В крепости оставалось меньше припасов, чем значилось в прежних расчётах.

Головин велел принести расходную роспись.

По ней хлеб закупили, деньги определили к выдаче, подводы наняли. Дело выглядело почти законченным, если не считать одной подробности: ни на одном листе не было подтверждения, что обозы добрались до места.

— Кто свидетельствовал доставку? — спросил он у подьячего, принёсшего ведомости.

Тот перебрал листы и показал запись о выдаче из московских амбаров.

— Я спрашиваю о доставке в крепость.

Подьячий снова склонился над бумагами. Выяснилось, что он может назвать человека, получившего распоряжение отправить хлеб, но не человека, принявшего его в Нотебурге.

— Так приведите мне того, кто нанимал подводы. И приготовьте отдельную роспись платежей, — велел Головин. — Хочу видеть, за что уже заплатили, а за что только обещали.

Когда служитель ушёл, Фёдор Алексеевич развернул второе письмо, доставленное за последние дни. В нём просили подтвердить полномочия чиновника, распоряжавшегося покупкой припасов после смерти Петра.

Головин долго смотрел на эти строки.

При покойном государе задержка могла вызвать гнев, наказание или новое, ещё более неудобное распоряжение. Но человек, исполнявший приказ, по крайней мере знал, чья воля за ним стоит.

Теперь всякий хотел получить подпись, которую завтра не объявят недействительной.

Алексей Петрович уже был царём, ему принесли присягу. Однако двенадцатилетнему государю нельзя было ежедневно передавать десятки расходных ведомостей, прошений о назначениях и известий из армии. В то же время ни Головин, ни другие сановники не желали без надлежащего оформления брать на себя всю ответственность за решения, которые прежде принимал Пётр.

Фёдор Алексеевич придвинул чистый лист и начал писать.

К полудню следовало представить Евдокии не рассуждение о том, насколько необходимо регентство, а проект, по которому можно будет отправить хлеб в крепость.

Василиса приехала в Москву, рассчитывая сначала увидеть Головина и Ромодановского.

Но ещё до встречи с ними ей сообщили, что князь Дмитрий Михайлович Голицын просит разговора без остальных участников предстоящего собрания.

Она не удивилась.

За несколько дней, прошедших после похорон Петра, князь успел переговорить с людьми, которых Евдокия собиралась привлечь к оформлению нового порядка управления. Теперь некоторые из них отказывались ставить подписи под прежним проектом, пока не будут определены пределы власти государевой матери.

Голицын вошёл без свиты.

Он выразил соболезнования, справился о здоровье Алексея и сел лишь после приглашения. На стол положил сложенный лист, однако не торопился раскрывать его.

— Государыня, хочу избавить нас обоих от неприятного разговора при всех.

— Вы полагаете, что на собрании говорить будет неприятнее?

— При свидетелях люди чаще защищают собственное достоинство, чем ищут согласия.

Василиса предложила ему перейти к делу.

Князь развернул лист.

В нём были перечислены условия, на которых часть бояр соглашалась поддержать чрезвычайный порядок управления при малолетнем Алексее: предварительное рассмотрение крупных внеочередных казённых расходов, участие опытных сановников в обсуждении высших назначений и право подавать письменные возражения против решений, признанных опасными для государства.

— Вам необходимо право управлять от имени сына, — сказал Голицын. — Мы готовы признать эту необходимость. Но если сегодня предоставим всю казну и назначения одному человеку без обязанности отчитываться, завтра уже не сможем потребовать объяснений.

— А вы хотите получить право требовать их.

— Хочу, чтобы такое право существовало независимо от того, в чьей милости находится советник.

Василиса прочла предложенные положения. В них не было прямого требования передать власть боярам. Князь действовал осторожнее: соглашался признать её положение, но добивался участия в решениях, от которых зависели армия, казна и служба.

— Кто будет определять, какие расходы достаточно велики для вашего рассмотрения?

— Перечень можно установить приговором.

— А если войскам понадобится хлеб, пока ваши люди обсуждают, велика ли сумма?

— Военная нужда не отменяет возможности злоупотребления.

— Зато злоупотребление легче исправить, когда крепость ещё наша.

Голицын выслушал её без видимого раздражения.

— Вы предлагаете оставить единственным судьёй нужды человека, который распоряжается деньгами. Тогда зачем вообще проверка?

— Вы предлагаете поставить своё согласие между государем и армией.

— Предлагаю поставить проверку между казной и теми, кто слишком легко берёт из неё деньги.

Они помолчали.

Во дворе возница пытался вывести сани из глубокой колеи. Лошадь упиралась, подковы скользили по насту, и двое служителей вышли помочь. Василиса наблюдала за ними сквозь протаявшее пятно на стекле, пока Голицын не заговорил вновь.

— Я не стану утверждать, будто каждый расход вашего окружения будет дурным. Но если государыня получит право назначать и платить, а никто не сможет возражать, люди быстро начнут искать её расположения вместо того, чтобы думать о службе.

— Князь, вы сейчас и сами ищете своего расположения при новом государе. Только предпочитаете назвать его правом проверки.

Он улыбнулся.

— Разумеется, я не без собственных интересов. Вы ведь тоже не без них. Разница в том, что я предлагаю записать условия открыто.

Прямота оказалась неприятной, зато позволила перестать обходить главное.

— Вы хотите войти в число людей, рассматривающих такие дела? — спросила Василиса.

— Да. И рассчитываю, что другие бояре получат такое же признанное право, а не будут допускаться к обсуждению по личному приглашению.

— И ваша подпись зависит от этого?

— Моя — да. А с людьми, которые поддерживают предложенный порядок, я готов говорить предметно.

Василиса сложила лист.

Голицын не обещал ей всей боярской поддержки, но и не скрывал, чего требует за собственную. Разговор был неприятен прежде всего тем, что князь приводил доводы, которые она сама могла бы произнести ещё несколько лет назад, споря с Петром о произвольных расходах и назначениях.

— Я готова обсуждать проверку, — сказала Евдокия. — Но окончательное распоряжение не может зависеть от согласия каждого советника. Иначе вы получите власть останавливать решение, не отвечая за то, что случится из-за промедления.

— Значит, договорённости пока нет.

— Пока нет.

Голицын поднялся.

— В таком случае увидимся на собрании.

— Увидимся, князь.

Когда дверь закрылась, Василиса ещё раз просмотрела предложенные условия. На нижнем поле оставили место для дополнений; князь рассчитывал, что ей придётся исправлять текст, а не просто принимать или отвергать его.

Она отложила бумагу и велела проводить к себе Головина.

Фёдор Алексеевич пришёл с письмом из Нотебурга.

Василиса прочла его, затем попросила объяснить, как получилось, что закупленный хлеб исчез между московскими амбарами и крепостью.

— Пока не знаю, — ответил Головин. — Проверяем платежи и нанятые подводы. Но гарнизону от этого не легче.

— Можно отправить часть припасов сейчас?

— Технически — да. Запасы найдутся. Только распоряжение о внеочередной выдаче придётся утверждать вашим именем от лица государя, а полномочия ещё не оформлены.

— И люди не хотят исполнять?

— Хотят знать, кто возьмёт на себя ответственность, если завтра князь Голицын потребует объяснить, почему деньги потрачены без положенного рассмотрения.

Евдокия подала ему лист, оставленный князем.

Головин прочитал его внимательно.

— Вот, стало быть, чего он добивается.

— Он не один.

— Знаю. Но не все хотят одного и того же. Куракин скорее согласится на проверку расходных записей, чем на право бояр задерживать каждую выдачу. Ромодановский не допустит, чтобы военные назначения зависели от долгих совещаний. Голицын попытается объединить их требования под собственной формулой.

Василиса села напротив.

— Что вы предлагаете?

Головин разложил перед ней проект приговора. Его основные положения были понятны: законным государем остаётся Алексей; Евдокия получает право вести текущие дела от его имени на время малолетства; существующие учреждения продолжают работу, а крупные решения проходят установленное оформление.

Однако князь уже видел, где придётся уступить.

— Отказать боярам во всяком участии не удастся. Но можно отделить право возражать от права запрещать, — сказал он. — Пусть важные расходы и назначения предварительно рассматривают назначенные советники. Их возражения придётся записывать, а вам — отвечать. Но если решение остаётся за регентом, каждый будет знать, кто за него отвечает.

— И Голицын согласится?

— Потребует большего. Станем смотреть, что сумеет доказать.

Евдокия вспомнила вчерашний разговор с Натальей, которая предложила выяснять намерения родни до того, как начнутся официальные встречи.

— А кто станет поддерживать нас?

— Не все готовы назвать это поддержкой, — ответил Головин. — Некоторые просто не хотят отдавать Голицыным право решать за всех. У каждого свои причины.

Она устало усмехнулась.

— Придётся довольствоваться такими союзниками.

— В нынешнем положении полезнее знать их причины, чем слушать обещания вечной верности.

Василиса попросила подготовить общее обсуждение так, чтобы вопрос о праве советников задерживать решения был поставлен прямо. Если спор начнётся с общих заверений в заботе о царе, день уйдёт, а никто не приблизится к подписи.

Головин убрал проект в кожаную папку.

— Ромодановский уже ждёт. Куракина тоже пригласили.

— Тогда начнём.

Ромодановский прочёл письмо из Нотебурга, усевшись возле печи.

По мере чтения лицо его становилось всё мрачнее.

— Кто за обозами смотрел?

— Выясняем, — ответил Головин.

— Выясняйте. А я бы ещё спросил, где они по дороге ночевали. Не все пропажи случаются от дурной погоды.

Прибывший Борис Иванович Куракин попросил показать расходную ведомость.

Он оказался внимательнее к датам, чем первый подьячий. Одна из записей подтверждала намерение выдать деньги позднее того дня, когда обоз, согласно приложению, уже должен был выйти из Москвы.

— Либо бумаги составляли задним числом, либо кто-то полагал, что их никогда не станут сверять, — заметил Куракин.

— Вот с этого и следовало начинать, — сказал Ромодановский.

Головин не позволил ему немедленно потребовать ареста всех людей, ведавших перевозкой. Проверку можно было начать отдельно, не отказываясь от необходимой отправки припасов.

Куракин предложил выдать средства на срочное снабжение, одновременно назначив человека для проверки прежних расходов.

— Но такую выдачу нужно записать особо, — добавил он. — Иначе через месяц мы получим ещё одну роспись, по которой хлеб снова отправлен, а до крепости опять ничего не дошло.

Ромодановский, уже собиравшийся возразить, остановился. В предложении Куракина не было попытки помешать армии; напротив, оно позволяло отправить обоз и одновременно искать виновного.

Василиса обратилась к нему:

— Значит, вы согласны, что не всякое решение следует задерживать до окончания проверки?

— Согласен. Но после него должен оставаться след, по которому можно узнать, кто распорядился и чем обосновал расход.

— Тогда я рассчитываю на ваше участие в обсуждении приговора.

Куракин не обещал подписи заранее.

— Если в нём не окажется права останавливать срочные дела под видом проверки, оснований возражать у меня будет меньше.

Ромодановский вернул письмо Головину.

— И воеводам руки не связывайте. Им со шведом воевать, а не ждать, пока в Москве решат, кому какую печать приложить.

Василиса выслушала его и велела приглашать остальных.

Голицын пришёл с двумя боярами, поддержавшими его предложения.

Не успели подьячие закончить раскладывать бумаги, как один из спутников князя потребовал объяснить, почему проект позволяет Евдокии изменять высшие военные назначения без согласия боярского совета.

Ромодановский ответил прежде Головина:

— Потому что воевода иной раз нужен завтра, а советники только послезавтра соберутся.

— Речь о начальниках больших соединений и комендантах главных крепостей, князь Фёдор Юрьевич, — возразил Голицын. — У такого назначения последствия куда серьёзнее, чем у перемены караула.

— А коли комендант помрёт или крепость неприятель осадит? Будете сначала решать, чей родственник пригоднее?

— В таком случае назначение может быть временным, до подтверждения.

— Вот и запишите, что временное дозволено по необходимости. А не заставляйте воеводу выбирать между потерей крепости и нарушением вашей бумаги.

Спор мог бы продолжаться долго, но Куракин предложил отличать постоянные назначения на высшие должности от временного командования в походе. Первые следовало рассматривать заранее; вторые, вызванные военной необходимостью, позволялось исполнять немедленно с последующим извещением.

Голицын выслушал предложение.

— Если определим перечень должностей, к которым относится обязательное рассмотрение, — сказал он, — я готов принять такое различие.

Головин попросил назвать их, и князь перечислил несколько категорий. Ромодановский возразил против включения людей, ведавших отдельными обозами и небольшими гарнизонами: подобные назначения слишком часто зависели от обстоятельств, о которых в Москве узнавали поздно.

Василиса не стала позволять им разбирать каждую должность прямо сейчас.

— Пусть в приложении останутся высшие военные начальники, постоянные коменданты главных крепостей и руководители учреждений, отвечающих за особо крупные казённые расходы. Точный перечень представьте вместе с приговором. Но менять человека, ведущего десять подвод, без обсуждения с советниками должно быть можно.