«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Князь не стал требовать большей определённости.

Зато попросил перечислить лекарства, которые назначали после первого осмотра.

Здесь свидетель отвечал уверенно. Он принёс записи, назвал средства, объяснил изменения в назначениях и по требованию Ромодановского отдельно отметил, когда лекарство приготовляли его помощники, а когда требовалось получить что-нибудь из дворцовых запасов.

— Всё это государю давали?

— Что удалось. Он иногда отказывался, особенно когда считал, что предыдущее средство не помогло.

— Кто подавал?

Лекарь назвал помощника, нескольких ближних служителей и пояснил, что обычную воду приносили по просьбе находившихся возле постели людей. Сам он не всегда присутствовал при исполнении назначения.

Ромодановский попросил написать имена тех, кого врач помнил точно.

Когда свидетель начал вспоминать остальных, князь остановил его:

— Не угадывай. Коли человека не помнишь, не надо его ради красивой записи придумывать.

Лекарь положил перо.

— Князь, вы подозреваете, что государю дали что-нибудь дурное?

— Я хочу знать, что ему давали. А выводы сделаю, когда узнаю.

— Тогда следует помнить: внезапная тяжёлая болезнь ещё не доказывает отравления. Я не берусь утверждать такое без достаточных оснований.

— И я не берусь.

Ромодановский отложил показание, а затем вернулся к единственной строке, которая беспокоила его сильнее других.

До первого осмотра прошло неизвестно сколько времени. Государь уже жаловался на недомогание, но никто из лекарей не наблюдал, как оно началось.

Именно этот промежуток предстояло восстановить.

Кухонную книгу доставили после полудня.

Вместе с ней явился старший повар, вернувшийся из Москвы раньше, чем ожидали. Он узнал, что князь Ромодановский желает видеть записи, и решил явиться сам, чтобы никто из младших людей не объяснил хозяйственные порядки неправильно.

— У нас всё по счёту, князь, — объявил он, едва переступив порог. — И мясо, и мука, и крупа. Что государю подавали, то без порчи готовили. За свежестью я смотрел.

— Хорошо. Покажи двадцать восьмое декабря.

Повар раскрыл книгу и уверенно нашёл нужную страницу.

Обед был отмечен обычным порядком. Отдельно значилось приготовленное питьё, которое предназначалось для господских покоев. Несколько выдач относились к служителям, сопровождавшим государя, и кухонным людям, оставшимся на поздней работе.

— Это всё Пётр Алексеевич получил? — спросил Ромодановский.

— Всё, что в книгу внесено.

— Я спрашиваю, всё ли сам государь ел и пил.

Повар помедлил.

— Не могу того знать. Я за приготовление отвечаю. Когда в покои понесут, там уже свои люди принимают.

Князь попросил назвать тех, кто забирал блюда и кувшины.

Повар припомнил старшего столового служителя, затем ещё двух человек. Один работал в тот день до вечера, другой сменился раньше.

— А здесь кто получателем записан? — спросил Ромодановский, показывая на строку о питье.

В книге значилось имя старшего служителя.

— Значит, он и получил.

— Ты видел, как он получал?

Повар посмотрел на запись и не сразу ответил.

Оказалось, что его самого тогда вызвали разбирать недостачу продуктов, и выдачу проводил помощник. Имя в книгу вписали позже, по обычному порядку, поскольку именно старший служитель отвечал за всё, что поступало к господскому столу.

— Вот его и позовём, — решил князь. — И помощника твоего.

Повар заметно встревожился.

— Недостачи по этой выдаче нет, князь. Кувшин и посуду назад принесли, счёт сошёлся.

— Я не о недостаче спрашиваю.

— Так если от питья государю дурно сделалось, мы бы сами заметили. Его ведь не одному человеку готовили.

— Кому ещё?

Повар начал перечислять, кому предназначались приготовленные в тот день напитки, но вскоре выяснилось, что на кухне делали несколько порций по сходному порядку, а при подаче они расходились по разным помещениям.

Ромодановский попросил больше не строить предположений.

Его интересовало, кто готовил, кто принимал и кто мог установить, какое именно питьё дошло до Петра.

Повар смотрел на князя с обидой. За долгую службу он привык отвечать за качество приготовленного, но теперь требовали доказать то, чего кухонные люди обыкновенно не видели.

— Если мы станем после всякой подачи расспрашивать, кто из господ сколько выпил, — произнёс он, — нас и на кухню больше не пустят.

— Вот потому я спрашиваю теперь, а не заставляю тебя спрашивать государя при жизни.

Повар замолчал.

В конце разговора выяснилось ещё одно обстоятельство: когда Пётр почувствовал недомогание, служителям велели не приносить обычный ужин, пока лекари не скажут, чего можно давать больному. Это распоряжение повар помнил хорошо, потому что уже приготовленное пришлось оставить на кухне.

Однако установить точное время отмены ужина не удалось. В книге такого распоряжения не записали, а повар ориентировался на обычные часы работы.

Ромодановский отпустил его и велел вызвать помощника отдельно.

Помощник повара оказался человеком осторожным.

Прежде чем отвечать, он несколько раз уточнил, о какой именно выдаче спрашивает князь. Приготовление пищи и питья двадцать восьмого декабря он помнил: после того дня Пётр уже не возвращался к обычному столу, и все разговоры на кухне постепенно свелись к болезни государя.

Но на вопросы о том, кто относил приготовленное в покои, помощник отвечал менее уверенно.

Он знал, что старший столовый служитель не всегда являлся сам. Иногда поручение исполнял кто-нибудь из младших людей, и тогда имя в расходной книге оставалось прежним.

— А ты отдал кувшин кому?

Помощник назвал служителя, которого узнал бы и сегодня, хотя не помнил его имени.

— Хорошо. Опиши.

Тот был невысоким, с тёмной бородой, носил зимний кафтан, давно вытертый у рукавов, и немного прихрамывал. Помощник видел его на кухне и прежде, поэтому не потребовал повторять поручение.

Ромодановский велел привести человека, подходившего под описание.

Когда служитель явился, помощник сразу узнал его.

Звали его Пахом.

Пахом не отрицал, что в тот день забирал кувшин с питьём. Поручение получил от старшего столового служителя, отнёс приготовленное к переходу и передал женщине, которая пришла из ближних покоев.

Имени её он не знал.

— А почему сам дальше не понёс? — спросил Ромодановский.

— Так она сказала, что примет. Я прежде туда и не ходил без зова.

— Лицо видел?

— Видел, только нынче уж не поручусь, кто была. Женщин там много, и все в платках.

— Платок какой?

Пахом попытался вспомнить, затем покачал головой.

— Не знаю, князь.

Ромодановский не стал помогать ему наводящими вопросами. Велел рассказать, где именно произошла передача, и попросил описать посуду.

Пахом помнил тяжёлый кувшин с крышкой и поднос, на котором тот стоял. Обыкновенная дворцовая вещь, не имевшая никаких примет, которые позволили бы отличить её от десятка подобных.

— А обратно ты его получал?

— Нет. За посудой потом другие ходили.

Князь попросил привести человека, принимавшего возвращённые вещи.

Выяснилось, что кувшин поступил обратно на кухню вместе с несколькими другими предметами уже после того, как состояние государя ухудшилось. Кто именно принёс его, никто уверенно назвать не смог.

В этом не было ничего необычного. При дворцовом столе посуду постоянно передавали из рук в руки, а служители заботились прежде всего о том, чтобы дорогие вещи не пропадали.

Ромодановский отправил Пахома обратно на службу.

Потом долго сидел над показаниями.

Он получил подтверждение, что двадцать восьмого декабря питьё было приготовлено и передано для господских покоев. Кто принял его у Пахома, установить пока не удалось. Доподлинно не было известно и то, сколько выпил Пётр и получил ли вообще содержимое именно этого кувшина.

Такая неопределённость не делала питьё причиной болезни.

Но теперь князь понимал, почему лекарские записи не отвечают на его вопросы: врачи появились уже после того, как обычный порядок питания и дворцового обслуживания сменился уходом за больным.

Нужно было выяснять, что происходило до этого перехода.

К концу января Ромодановский уже располагал показаниями, которые можно было сопоставить без новых бесконечных расспросов.

Лекарь восстановил наблюдения за болезнью. Кухонные люди назвали приготовленные блюда и напитки, но не могли поручиться, что именно дошло до стола Петра. Столовые служители подтвердили часть передач, однако их порядок работы допускал, что кувшин принимал не тот человек, чьё имя значилось в книге.

Помощник лекаря, которого вызвали для уточнения позднейших назначений, вспомнил несколько ночных происшествий. Он был уверен в том, что видел, но перепутал двадцать восьмое и двадцать девятое декабря. Установить день удалось лишь после сопоставления с записью о смене дежурств.

— Я ведь при государе находился, — говорил он, раздосадованный собственным промахом. — И всё хорошо помню.

— Верю, что находился, — ответил Ромодановский. — Только быть там и знать число — разные вещи.

Помощник признал ошибку, хотя долго потом пытался объяснить, как мало они спали в те дни.

Князь не стал требовать от него невозможной точности.

В другой день явился старый постельничий, принёсший последние сапоги Петра.

Старик завернул их в полотно и поставил возле стола, осторожно придерживая голенища.

— Государь велел приготовить, — объяснил он. — Говорил, поправится — по двору пройдётся. Я начистил, шов подправил, да так он их и не надел.

Ромодановский развернул полотно.

Сапоги были чистыми, на одном голенище виднелась починка. Старик показал её с такой обстоятельностью, словно опасался, что князь сочтёт всё происшествие выдумкой.

— Когда велел?

Постельничий назвал день, затем сам признался, что мог ошибиться. Во время болезни Петра ему поручали то готовить одежду, то убирать её, и теперь некоторые утра сливались в памяти.

— Ты для чего их принёс?

— Спрашивали, вставать ли государь собирался. Я сказал, что собирался, а мне не поверили. Вот и подумал, покажу.

Ромодановский позволил ему рассказать всё до конца.

Потом велел завернуть сапоги обратно.

— Забирай. Они подтверждают, что ты распоряжение исполнил. Когда оно прозвучало и мог ли государь тогда подняться, по одним сапогам не узнать.

Старик выглядел разочарованным. Ему хотелось, чтобы вещь сохранила последние слова хозяина надёжнее собственной памяти.

Князь, заметив это, добавил:

— Ты рассказать пришёл, а не оправдываться. И правильно сделал.

Постельничий поклонился и ушёл, прижимая свёрток к груди.

После его ухода Ромодановский попросил записать свидетельство отдельно от сведений о пище и лекарствах.

Старик действительно слышал последнее распоряжение Петра, но оно не позволяло установить причину болезни. Не следовало превращать человеческое воспоминание в доказательство лишь потому, что в нём сохранилась трогательная подробность.

С хозяйственной книгой за двадцать девятое декабря разбирались гораздо быстрее, чем ожидал подьячий.

За тот день значилась ночная выдача чистого белья и тёплой воды. В графе получателя стояло имя караульного Семёна. Но тот уверял, что ни за чем в кладовую не ходил.

Семён явился с простуженным голосом и потрескавшимися от мороза руками. Сперва держался уверенно, объясняя, что дежурил у перехода и не мог оставить пост.

Лишь когда Ромодановский спросил о времени между двумя сменами караула, выяснилось, что Семён ненадолго отходил греться к печи. Вместо себя он оставил Андрея, молодого служителя, которого на караул в тот день не назначали.

— Почему сразу не сказал? — спросил князь.

Семён нахмурился.

— Боялся наказания. Государь болел, а я с места ушёл. Хоть и недолго.

Андрей подтвердил, что действительно стоял возле перехода. Людей пропускал знакомых, не спрашивая каждый раз, кто именно послал их с поручением. За время своего недолгого дежурства видел лекарского помощника и нескольких дворцовых служителей, но уверенно назвать всех не смог.

Тихон, ведавший кладовой, объяснил, откуда появилось имя Семёна в расходной книге.

Ночью за бельём приходили не только те, кто отвечал за поручение. Вещи могли получить младшие служители, назвав имя старшего. Тихон записывал человека, за которым числилась выдача, даже если тот лично не появлялся.

— Так удобнее было считать, князь, — признался он.

— А теперь выходит, будто Семён за бельём ходил.

— Я ведь не писал, что собственными руками ему подавал.

Ромодановский посмотрел на раскрытую страницу.

— Для тебя разница понятна. А для человека, которого по этой книге отвечать заставят?

Тихон виновато развёл руками.

Князь велел исправить показание, но саму старую запись не переписывать. Она должна была остаться такой, какой её сделали в декабре, вместе с объяснением того, почему имя получателя могло быть указано неправильно.

Подьячий спросил, следует ли искать женщину, взявшую полотно.

— Сначала узнаем, для чего понадобилась выдача, — ответил Ромодановский. — В те дни больному постель меняли часто. Если из одной ошибки в записи мы сделаем великое преступление, настоящие обстоятельства за ней вовсе потеряются.

Вскоре подтвердилось, что бельё действительно поступило в покои в период тяжёлой болезни Петра, хотя человека, принявшего его у кладовщика, установить уверенно не удалось.

Ромодановский отделил эту запись от бумаг за двадцать восьмое декабря.

Бельевая выдача относилась ко времени, когда государь уже был тяжело болен. Она не объясняла начала болезни, зато показала, насколько осторожно следует обращаться с именами, записанными в хозяйственных книгах.

В тот же день князь велел сверить порядок выдачи питья с показаниями кухонных людей. Теперь он знал, что подпись или имя возле расходной строки не всегда означают личную передачу вещи.

Это обстоятельство меняло работу с более важными записями.

Аксинью вызвали в начале февраля.

Мавра принесла ей известие утром, когда в бельевой комнате принимали чистое полотно от прачек. Несколько женщин ожидали расчёта, и Аксинья как раз проверяла, всё ли вернули по прежней выдаче.

— От Фёдора Юрьевича прислали, — сообщила Мавра. — Велено тебе нынче явиться.

Аксинья продолжала считать полотна.

— Он объяснил, зачем?

— Про последние дни государя спрашивает. Меня тоже вызывали.

Аксинья поставила отметку в книге, закрыла чернильницу и поручила младшей служительнице закончить приём. Прачки принялись перекладывать бельё, проверяя, чтобы чужие полотна случайно не оказались в их стопках.

Мавра задержалась у двери.

— Ты бы платок переменила. Весь в нитках.

Аксинья посмотрела на себя и только теперь заметила белые волокна, приставшие к тёмной ткани. Она стряхнула их, вымыла руки и взяла чистый платок из сундука.

— Что у тебя князь спрашивал? — поинтересовалась она.

— Про господские покои. Кто после смерти государя вещи разбирал, кто прежде воду подавал. Я сказала, что всё по-разному бывало, смотря кто дежурил.

— И всё?

— Ещё про бельё. Я объяснила, что у нас его по приказам выдавали, а когда больной лежит, иной раз и спросить некогда, куда чистое девалось. Старое в стирку, новое к постели.

Аксинья кивнула.

Мавра посмотрела на неё внимательнее.

— Ты чего такая бледная? С утра не ела?

— Ела.

— Тогда иди, не заставляй князя дожидаться. Он, говорят, терпеть этого не может.

Аксинья взяла приготовленную накидку и вышла.

В переходе ей встретился Алексей.

Он шёл с Вельяминовым, держа под мышкой книгу. Увидев Аксинью, остановился и поздоровался так же, как прежде.

— Аксинья Тимофеевна, вы теперь совсем редко к нам приходите.

Она поклонилась.

— Дел много, государь.

— Раньше вы и при всех делах находили время зайти.

— Теперь Мавра чаще возле вас бывает. Коли что понадобится, она поможет.

Алексей посмотрел на неё с недоумением, но Вельяминов напомнил, что занятие уже началось, и ученик поспешил за ним.

Аксинья осталась возле стены на несколько мгновений.

Ей было легче отвечать Ромодановскому о хозяйственных записях, чем видеть знакомое лицо Алексея и помнить, почему мать больше не желает их прежней близости.

Когда она подошла к двери отведённой для допросов палаты, пришлось остановиться и привести дыхание в порядок.

Потом Аксинья постучала.

Ромодановский встретил её без особенных церемоний.

— Садись, Аксинья Тимофеевна. Ты при государыне давно служишь?

Она назвала срок и объяснила, какими хозяйственными обязанностями ведала во время болезни Петра.

Князь уже знал от Мавры и других служителей, что Аксинья распоряжалась значительной частью дворцового хозяйства. От неё зависело приготовление белья, передача поручений, снабжение господских покоев необходимыми вещами. В лекарства она не вмешивалась, но люди, исполнявшие лекарские просьбы, нередко обращались к ней.

— А кто мог принести государю питьё до того, как лекарей позвали? — спросил Ромодановский.

Аксинья ответила не сразу.

— Столовые служители, князь. Если требовалось что-нибудь из кухни, за ним посылали по обычному порядку. Я тоже могла велеть принести, когда государыня просила.

— А двадцать восьмого декабря?

— Не помню каждого поручения за тот день.

Князь подал ей запись о выдаче кувшина.

— Вот это из кухни передали в покои. Получатель записан один, а на деле вещь нёс другой человек. Дальше кувшин приняла женщина из ближних служителей. Не знаешь, кто?

Аксинья внимательно посмотрела на строку.

Она знала, что женские и столовые служители постоянно передавали друг другу посуду. Ничего необычного в самой записи не было. Однако теперь любое уточнение о двадцать восьмом декабря напоминало ей о том, что Ромодановский исследует именно те часы, о которых она не могла говорить правду.

— По одной записи не узнаю, — сказала она. — В покоях тогда несколько женщин состояло. Можно спросить, кто дежурил.

— Спрашивали. Никто уверенно не помнит.

Аксинья положила лист на стол.

— Тогда лучше не угадывать, князь.

Ромодановский посмотрел на неё внимательнее, но не из-за этих слов. Аксинья говорила по существу, как человек, привыкший отвечать за хозяйство, и не пыталась приписать себе знания, которыми не обладала.

— Ты сама в тот день возле Петра Алексеевича бывала?

— Бывала по делам.

— В какое время?

Аксинья рассказала о тех посещениях, которые могла назвать без сомнений. Князь попросил уточнить, кого она видела рядом с государем. Она перечислила известных ей людей, но не стала утверждать, что других там не было.

Затем разговор перешёл к лекарским назначениям.

— Ты их сама готовила?

— Нет. За это лекари отвечали.

— А приносить могла?

— Могла передать приготовленное или велеть служителям принести. Но лекарства назначала не я.

Ромодановский задал ещё несколько вопросов о привычном порядке подачи воды и пищи, а после вернулся к ночным выдачам белья.

Аксинья объяснила, что имя старшего служителя часто попадало в расходную книгу, хотя за вещью приходил другой. Именно поэтому она не считала запись о Семёне достаточным подтверждением, что тот лично забрал полотно.

— Ты могла распоряжаться такой выдачей? — спросил князь.

— Могла. И часто распоряжалась. Но эту, двадцать девятого числа, не помню, чтобы сама принимала.

— А если кто-нибудь скажет, что приходил по твоему приказу?

Аксинья встретила его взгляд.

— Тогда надо спросить, кому и зачем я велела принести бельё. У больного государя его много требовалось. Не всякое поручение осталось у меня в памяти.

Ромодановский сделал знак подьячему записать ответ.

Он не располагал ни свидетельством, ни вещью, которые указывали бы на особую причастность Аксиньи к обстоятельствам смерти. Она могла отдавать поручения по хозяйству, но такое же право имели и другие люди, постоянно служившие при царской семье.

Князь не собирался превращать обычные обязанности в обвинение.

— Ты понимаешь, почему я обо всём спрашиваю? — произнёс он, закрывая книгу.

— Понимаю. Вы хотите установить, что происходило перед болезнью и во время неё.

— Вот именно. Если вспомнишь, кто принимал питьё или распоряжался подачей в тот день, скажи.

— Скажу, князь.

Он отпустил её.

Аксинья поднялась, поклонилась и направилась к двери. Взявшись за скобу, обнаружила, что ладонь стала влажной. Пришлось крепче сжать металл, прежде чем открыть.

Ромодановский уже обратился к подьячему с новым поручением и не смотрел ей вслед.

Когда она вышла, писец осторожно спросил:

— Каково вам её показание?

— Хозяйство знает. Отвечает о том, что помнит.

— Подозрительная?

Князь поднял голову.

— Чем?

— Уж больно спокойно держалась.

— А как ей надобно было? Плакать, чтобы ты поверил? Или голосом дрожать, чтобы тебе интереснее стало?

Подьячий смутился.

— Виноват, князь.

— Вот и не пиши человеку в вину то, что он перед тобой не трясётся. Принеси лучше список всех, кто двадцать восьмого декабря при кухне и столе служил. Там ещё людей немало.

Писец отправился исполнять распоряжение.

Ромодановский придвинул к себе показание Пахома, принимавшего кувшин.

В нём не было ни одного слова об Аксинье.

Старший дворцовый служитель пришёл к Ромодановскому с просьбой прекратить лишние расспросы в начале февраля.

До него дошли жалобы, что людей отрывают от работы, заставляют повторять одни и те же сведения, а на кухне уже боятся выдать лишний кувшин без трёх свидетелей. По его мнению, такая осторожность только мешала повседневной службе.

— Государя похоронили, — говорил он, стоя возле стола. — Лекари смерть после болезни подтвердили. А теперь всякий служитель боится, что за неверно записанное полотенце его в Преображенский приказ потащат.

Ромодановский выслушал жалобу, не перебивая.

— Ты чего просишь?

— Чтобы определили конец делу. Если дурного не найдено, зачем дальше людей тревожить?

— Дурное и хорошее не всегда по первому допросу видно.

— Но ведь от болезни люди умирают.

— Умирают.

Служитель воспользовался согласием и предложил оформить заключение, что Пётр скончался от тяжёлого недуга, как и свидетельствовали лекари.

Ромодановский открыл одну из записей.

— Вот здесь первый лекарь пишет, что государю было плохо ещё до его прихода. Сам он начало болезни не видел. А здесь кухонная книга, по которой приготовленное питьё доставили к покоям, но кто принял его дальше, не установлено.

— Разве это доказывает худой умысел?

— Нет.

— Так о чём же спор?

— О том, что не установлено.

Старший служитель посмотрел на князя с явным недоумением.

— Но нельзя ведь всё знать, Фёдор Юрьевич. Даже при живом государе не всякую минуту записывали.

— Нельзя. Потому и не надо писать, будто знаем.

Он придвинул гостю лекарское свидетельство.

— Я не объявляю, что Петра Алексеевича уморили. У меня таких доказательств нет. Но и утверждать, будто все обстоятельства болезни проверены, не стану. А ты меня просишь именно об этом.

Служитель хотел возразить, но князь предложил другое решение.

Постоянные хозяйственные работы не будут прерывать без нужды. Людей вызовут только для проверки конкретных обстоятельств, а прежние показания не заставят повторять вновь, если нет противоречия, которое требуется уточнить.

Проситель согласился.

Перед уходом он спросил:

— И долго ещё продолжать станете?

— Пока не разберу то, что можно разобрать.

— А если причины так и не установите?

— Значит, не установлю.

Ромодановский произнёс это спокойно, без обиды. Не каждое расследование позволяло получить ответ, которого требовали окружающие. Но признать собственное незнание было лучше, чем закрыть дело словами, не подтверждёнными обстоятельствами.

К середине февраля на столе Ромодановского лежали уже не все собранные показания, а только те, которые относились к началу болезни.

Князь сам распорядился убрать в отдельную связку сведения о траурных приготовлениях, последних днях ухода и неверных хозяйственных выдачах двадцать девятого и тридцатого декабря. Они оставались частью общего дела, но больше не отвлекали от главного вопроса.

Подьячий разложил перед ним три листа.

Первый содержал слова Петра, переданные лекарем: недомогание началось раньше осмотра.

Второй — показания кухонных людей о приготовленной двадцать восьмого декабря пище и питье.

Третий — сведения Пахома, который принял кувшин на кухне и передал его в ближнем переходе женщине, имени которой не знал.