«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

На небольшом столике у стены осталась простая чашка, из которой государь пил в последние дни болезни.

Накануне Алексей сам держал её возле отцовского лица. Вода тогда пролилась на подушку, и Пётр рассердился, потребовал не торопиться и держать ровнее.

Мальчик узнал на ободке маленькую щербинку.

— Матушка, можно я эту чашку себе возьму?

Василиса проследила за его взглядом.

— Хочешь оставить?

— Я из неё вчера батюшку поил.

— Возьми, Алёша.

Он поднял чашку обеими руками и осторожно отступил от стола. Вельяминов предложил понести её, но Алексей отказался: прежде чем убрать вещь в свои покои, он хотел ещё немного подержать её сам.

Фёдор Алексеевич Головин приехал уже после наступления темноты.

К тому времени двор Преображенского заполнился санями. Возчики пытались пристроить лошадей возле конюшенных строений, служители встречали прибывавших, а у входа в приёмные покои спорили о том, кого следует известить в первую очередь.

Головин прошёл мимо ожидавших и велел позвать лекаря.

Тот явился измотанным. За последние трое суток ему почти не удавалось спать, и теперь, когда государя уже нельзя было спасти, на лице проступило такое изнеможение, что Головин предложил ему сесть.

Расспрашивал обстоятельно, но без ненужных повторений. Лекарь подтвердил время смерти, рассказал о последних часах болезни и назвал людей, присутствовавших в покоях. Фёдор Алексеевич велел составить письменное свидетельство по его словам, после чего отпустил врача.

Когда дверь закрылась, он некоторое время сидел неподвижно.

Последний разговор с Петром состоялся незадолго до болезни. Они спорили о поставках и сроках. Государь требовал ускорить работы, уверяя, что при желании можно исполнить всё значительно быстрее, а Головин объяснял, что приказ не заставляет лошадей бежать без отдыха и не прокладывает дороги там, где их размыло.

Пётр тогда рассмеялся и сказал, что Фёдор Алексеевич способен испортить самый прекрасный замысел одним подсчётом расходов.

Сегодня Головину хотелось вспомнить, чем закончился разговор. Кажется, они договорились вернуться к нему через несколько дней, когда поступят новые сведения.

Теперь обсуждать их придётся с другими людьми.

В приёмной уже ожидали несколько приближённых покойного государя. Один из них просил немедленно определить порядок объявления нового царя, другой интересовался судьбой прежних распоряжений, третий сообщил, что у дворцовых переходов возникло затруднение: некий служитель, ссылаясь на прибытие сановников, потребовал привести Алексея Петровича из учебных покоев.

Головин поднял голову.

— Кто дал такое распоряжение?

— Говорят, от ваших людей пришли.

— Мои люди велели принять имена прибывших, чтобы знать, кому отправлять извещения и кого приглашать к предстоящим церемониям. Кто превратил это в приказ привести мальчика?

Сановники переглянулись.

Один осторожно заметил, что некоторые прибывшие действительно желают увидеть наследника. Среди них находятся люди влиятельных домов, которые опасаются оказаться последними при новом дворе.

Головин посмотрел на говорившего с холодным вниманием.

— Если они приехали выразить соболезнования, передайте мои благодарности за усердие. Государь нынче отца потерял. И я не собираюсь отрывать его от постели Петра Алексеевича ради того, чтобы кто-то мог первым похвастаться встречей с ним.

— Однако завтра понадобятся распоряжения, — заметил другой присутствующий. — А некоторые уже спрашивают, кто будет постоянно находиться при государе.

Головин не стал отрицать необходимости этих решений. Законность наследования Алексея не вызывала у него сомнений, но порядок управления при двенадцатилетнем царе действительно требовал обсуждения. Отдельно предстояло определить и устройство его малого двора.

Пока же следовало удержать привычную службу от беспорядка.

— Никто не должен придумывать себе новых полномочий только потому, что Пётр Алексеевич умер, — сказал он. — До особого решения сохраняются необходимые обязанности прежних служителей. Новые прошения принимать письменно, без обещаний. Алексея Петровича сегодня не беспокоить.

Он попросил составить перечень прибывших и передать его утром, а сам отправился проститься с Петром.

Головина провели в царские покои, когда Алексей уже собирался уходить.

Мальчик стоял возле Вельяминова, держа отцовскую чашку, а Наталья помогала ему поправить съехавший ворот кафтана. Василиса сидела у окна, откуда было видно, как в темноте движутся огни прибывавших саней.

Фёдор Алексеевич приблизился к телу Петра, перекрестился и низко поклонился.

Он долго не отходил от постели. Василиса знала, как много связывало этих людей, и не пыталась нарушить молчание. Головин был одним из немногих, с кем Пётр мог спорить несколько часов, а на следующий день снова требовать совета, словно вчерашнего раздражения никогда не было.

Закончив прощание, Фёдор Алексеевич подошёл к Евдокии и выразил соболезнование. Они успели обменяться несколькими словами о последних часах болезни, когда Наталья обратилась к нему:

— Фёдор Алексеевич, ваши люди уже приходили за Алёшей. Требовали вывести его к приезжим.

— Мне доложили. Распоряжения такого я не давал.

— Тогда выходит, что всякий, кто достаточно громко назовёт ваше имя, может приказывать здесь от себя.

Головин не обиделся на резкость.

— Именно поэтому велел принимать просьбы письменно. Завтра сам разберу, кто присылал служителя.

Наталья, однако, не собиралась ограничиваться выяснением виновного.

— Мне сейчас у дверей сказали, что после смерти брата порядок допуска к его сыну должен перемениться. Словно до нынешнего дня Алёша никому не принадлежал, а теперь его требуется поделить между роднёй и служилыми людьми.

— Наталья Алексеевна, — ответил Головин, — государь не может жить без двора. Ему предстоит принимать присягу, подписывать распоряжения, видеть людей, которые прежде обращались к отцу. От этого не уйти.

— Я и не предлагаю прятать его за семью замками. Но сегодня к нему явился человек, которого он прежде не видел, и велел оставить занятие ради приёма бояр. Завтра кто-нибудь станет решать, когда ему есть, с кем гулять и кого слушать. А потом окажется, что в его собственных покоях всем распоряжаются, кроме него самого.

Алексей прислушивался к разговору, явно не зная, следует ли ему вмешаться. Василиса заметила это и поманила сына ближе.

— Ты вправе сейчас пойти к себе, — сказала она. — Фёдор Алексеевич говорит со мной и тётушкой. Никто тебя больше сегодня никуда не позовёт.

Мальчик посмотрел на Головина.

Тот поклонился ему, как новому государю.

— Всё необходимое устроим завтра, Алексей Петрович. А нынче отдохните, если сможете.

Алексей кивнул, но прежде чем уйти, попросил:

— Только Вельяминова пусть оставят со мной.

— Останется, — ответила Василиса.

Наставник проводил его из комнаты, осторожно придерживая дверь, чтобы мальчик мог пройти с чашкой в руках.

Наталья дождалась, пока шаги стихнут.

— Вот о чём я говорю, Фёдор Алексеевич. Он сейчас больше всего боится, что у него отнимут ещё и привычных людей.

Головин понимающе кивнул, однако лицо его оставалось серьёзным.

— Я должен предупредить вас обеих: завтра разговоры станут труднее. Царевичем Алексей Петрович мог проводить день с наставником, и далеко не каждый придворный находил повод вмешаться. Теперь он царь, и возле него захотят оказаться люди, которых прежде близко не подпускали. Одни действительно способны принести пользу, другие будут заботиться о собственном положении. Отказывать всем подряд нельзя, но и допускать без разбора опасно.

Василиса попросила его сесть.

— Значит, до решения об устройстве двора нужен временный порядок.

Она говорила спокойно, хотя после долгого дня с трудом удерживала внимание. Ей хотелось, чтобы разговор закончился, но оставить сына среди противоречивых распоряжений она не могла.

Головин объяснил, что прежняя дворцовая служба должна продолжаться, а за новые назначения пока не следует браться. Списки прибывших, их просьбы и предложения можно собирать через назначенного человека, не позволяя всякому просителю добиваться личного разговора с Алексеем.

Наталья вмешалась, когда речь зашла о родственниках.

— Родня не станет ждать в одном ряду с просителями должностей. Но если каждый наш родственник получит право входить к Алёше когда заблагорассудится, он и часа покоя не увидит.

— Поэтому посещения также придётся согласовывать, — ответил Головин.

— С кем?

Василиса посмотрела на золовку.

— Пока со мной. И с Алексеем, если он сам захочет кого-нибудь видеть.

Наталья подумала и согласилась.

— А если он захочет меня?

— Придёшь.

— Даже если ты будешь недовольна мной?

Василиса устало улыбнулась.

— Мы ещё не успели поссориться, Наташа.

— Не успели. Но ты же знаешь нашу семью.

На этот раз улыбнулся и Головин.

Наталья повернулась к нему.

— Вы передадите, что до дальнейшего решения не следует менять людей при Алёше без согласования с Евдокией Фёдоровной. Я со своей стороны скажу родственникам, что посещать племянника можно, но превращать его покои в место для переговоров мы не позволим.

— Передам, — ответил Фёдор Алексеевич.

Он не стал просить немедленно утверждать новый порядок письменно: для этого предстояло обсудить полномочия и собрать необходимых людей. Но ещё до ухода поручил дворцовому служителю объяснить старшим при переходах, что прежние обязанности продолжают исполняться, а новых постоянных прав допуска никто не получает.

Возвращаясь к столу, он заметил, что Наталья наблюдает за ним.

— Вы хотите ещё что-нибудь спросить, государыня царевна?

— Хочу убедиться, что завтра нам не придётся снова выгонять чужих людей из спальни Алексея.

— Если кто-нибудь явится без дозволения, велите прислать его ко мне.

Наталья удовлетворённо кивнула.

Фёдор Алексеевич простился и вышел к ожидавшим его государственным людям.

Ночью в Преображенском почти не стихал стук полозьев.

Караульные открывали ворота прибывавшим, служители принимали дорожные сундуки, а в одной из приёмных комнат до утра горел свет: там переписывали извещения и готовили сведения для тех, кому предстояло объявить о смерти Петра.

Утром первого января Василиса проснулась позднее обычного.

Она не сразу поняла, почему в комнате так тихо. Обычно Мавра приходила с хозяйственными вопросами ещё до того, как госпожа окончательно вставала. Теперь за дверью слышались приглушённые голоса, но никто не входил.

На столике стояло тёплое питьё, прикрытое блюдцем, а рядом лежала записка Головина. Он сообщал, что врачебное свидетельство о смерти составлено, ближайшие государственные люди извещены и необходимых служителей предупредили не менять порядок допуска к Алексею без разрешения.

Василиса прочла записку, затем позвала Мавру.

— Что за шум был в передней?

— Двое приезжих хотели передать прошения. Я сказала, что их примут через служителей. Один сердился, но после ушёл к людям Фёдора Алексеевича.

— А почему меня не разбудили?

Мавра поставила на стол приготовленное платье.

— Потому что там не было ничего, ради чего вас следовало будить.

Василиса посмотрела на неё, готовая возразить, но передумала. За годы службы Мавра научилась отличать срочное дело от человека, которому просто хотелось, чтобы его приняли раньше остальных.

— Алексей где?

— У себя. Вельяминов с ним. С утра уже спрашивал, можно ли пойти к государю.

— К отцу?

Мавра кивнула.

— Я велела передать, что вы проснётесь и сами скажете, когда пойдёте вместе.

Василиса попросила не задерживать сына, если он захочет ещё раз побыть возле Петра. Потом велела приготовить завтрак на двоих: с Алексеем она намеревалась поесть сама, поскольку вчера ни один из них толком не притронулся к еде.

Пока ей помогали одеваться, пришла Наталья.

Выглядела царевна ненамного лучше золовки: под глазами залегли тени, дорожное платье ещё не успели привести в порядок, а волосы были убраны так небрежно, что одна прядь постоянно выбивалась возле уха.

— Ты хоть спала? — спросила она, окинув Василису взглядом.

— Немного.

— По тебе видно. Я велела подать тебе горячего.

— Мавра уже принесла.

— Тогда почему не пьёшь?

Василиса взяла чашку, сделала несколько глотков и поставила обратно.

— Теперь довольна?

— На первое время.

Наталья села напротив. Какое-то время они молчали, прислушиваясь к звукам во дворе. Обе понимали, что впереди их ждут дни, наполненные церемониями, разговорами с родственниками и государственными делами, а спокойного времени, чтобы проститься с Петром, будет совсем немного.

— Я хочу кое-что сказать тебе, Дуня, — произнесла наконец Наталья.

Василиса подняла глаза.

— Говори.

— Я останусь возле Алексея. Не собираюсь целыми днями сидеть у него над душой, но хочу, чтобы он мог приходить ко мне, когда понадобится. Я его тётка, и Пётр был моим братом. Не желаю, чтобы кто-нибудь счёл меня чужим человеком при этом дворе.

— Я не собиралась тебя отстранять.

— Знаю. Но лучше договориться сейчас, чем потом объясняться через третьих лиц.

Наталья немного помолчала, подыскивая слова.

— И ещё. Если увидишь, что я вмешиваюсь не в своё дело, говори мне прямо. Не через Головина, не через чужих людей, а сама.

Василиса посмотрела на неё внимательнее.

— Ты думаешь, мы поссоримся?

— Непременно однажды не согласимся. Я слишком долго тебя знаю, чтобы обещать обратное. Но Алёше от наших ссор пользы не будет, особенно теперь.

После смерти мужа Василиса почти всё время слышала соболезнования, предложения помощи или просьбы принять решение. Наталья была первой, кто не пытался ни утешить её обещанием, будто всё устроится само, ни добиться от неё преимущества на будущее. Она предложила союз, заранее признав право обеих женщин спорить.

— Договорились, — сказала Василиса.

Наталья протянула руку через стол.

Василиса сжала её пальцы, а потом неожиданно для себя спросила:

— Ты ведь не только из-за Алексея останешься?

Царевна отвела взгляд.

— Здесь всё Петром пахнет. Даже когда он уезжал, я могла приехать, посмотреть, что он опять затеял, поругаться с его людьми. А дома у себя буду думать, что он сейчас позовёт, и только потом вспоминать, что уже не позовёт.

Василиса почувствовала, как вновь подступают слёзы.

— Оставайся сколько хочешь.

Наталья благодарно кивнула.

Через некоторое время она поднялась, собираясь к племяннику, и спросила, не хочет ли Василиса пойти вместе с ней к Петру. Та ответила, что придёт после завтрака.

— Тогда я пока узнаю, как там Алёша. И скажу, чтобы не задерживался у тебя с едой.

У двери Наталья остановилась.

— Дуня, а ты всё-таки поешь.

— Наташа!

— Я Мавру спрошу, — невозмутимо объявила царевна и вышла.

Василиса покачала головой, но на этот раз улыбнулась без усилия.

Алексей пришёл к завтраку с отцовской чашкой.

Он поставил её возле своей тарелки, осторожно проверил, устойчиво ли стоит на столе, и только потом сел.

— Ты её с собой носишь? — спросила мать.

— Пока да. Я не хочу оставлять в батюшкиных покоях. Там всё убирают.

Василиса попросила Мавру налить сыну тёплого питья в принесённую чашку. Алексей сначала собирался возразить, но затем сам придвинул её ближе.

На столе стояли горячая каша, хлеб и маленькая миска с вареньем. Обычно мальчик предпочитал есть быстро, чтобы успеть к занятиям, однако сегодня долго размешивал кашу ложкой, время от времени поглядывая на мать.

— Матушка, а можно я после завтрака опять к отцу пойду?

— Конечно.

— Вельяминов говорит, что его скоро станут готовить к погребению. Я хотел ещё посидеть, пока людей мало.

— Пойдём вместе, если хочешь.

Он кивнул и отломил кусок хлеба.

За дверью послышались шаги. Кто-то негромко спросил у Мавры, можно ли передать государыне записку, а та ответила, что примет бумагу и принесёт позднее.

Василиса не позвала служительницу.

Алексей, прислушавшись к разговору, поднял глаза.

— Они опять по делам?

— Наверное.

— Мы должны сейчас идти?

— Нет. Сначала позавтракаем.

Он посмотрел на чашку, в которую Мавра налила тёплого питья, и обхватил её ладонями.

За дверью шаги удалились.

Василиса пододвинула сыну варенье и взяла собственную ложку.

Глава 2. Ты?

1 января 1703 года. Преображенское.

Аксинья испортила две простыни, прежде чем заметила, что режет хорошее полотно.

Ножницы легко шли по плотному льну, оставляя ровный край, и она успела отделить длинную полосу, когда Мавра вошла в бельевую комнату с охапкой полотенец.

— Это для чего?

Аксинья подняла глаза.

— Для покоев. Чистого надо приготовить.

— Я спрашиваю, зачем режешь.

На столе лежала стопа новых простынь, предназначенных для господских постелей. Рядом — полотно попроще, которое обычно пускали на перевязки и прочие хозяйственные надобности. Аксинья сама утром приказала разложить их порознь, однако теперь перепутала стопки.

Мавра поставила полотенца на лавку и подобрала отрезанную полосу.

— Хороший лён. За него купцу ещё осенью платили. Что теперь с ним делать станем?

— На узкие полотенца пойдёт.

— Узких у нас хватает. Ты сама вчера проверяла.

Она собиралась продолжить, но заметила, что Аксинья держит ножницы почти у самого соединения лезвий. Костяшки пальцев побелели от напряжения.

— Отдай-ка сюда.

Аксинья положила ножницы на стол, и Мавра, не дожидаясь возражений, убрала их подальше от края.

— Сегодня оставь бельё другим. По дому с ночи ходишь, а теперь вон что вытворяешь. Государыня ведь и сама еле на ногах держится.

— Работы много.

— Работы всегда много. Только ты обычно знаешь, что режешь.

Мавра сложила испорченные простыни, прикидывая, как использовать остатки, и принялась рассказывать о приготовлениях в женских покоях. Наталья Алексеевна решила задержаться при дворе, служительницам требовалось приготовить ей комнаты, а для прибывавших родственников уже начали доставать дополнительные постели и тёплые одеяла.

— Она сама всё осмотрела, — говорила Мавра. — Велела ничего лишнего не приносить. Сказала, приехала не гостить.

Аксинья кивнула, хотя почти не слушала.

Из маленького окна бельевой комнаты был виден только край крыши, заваленной снегом. Во дворе остановились сани; возница принялся громко спорить с караульным, почему его не пропускают к крыльцу. Аксинья различила раздражённый мужской голос и невольно прислушалась, пока не поняла, что спорят о совершенно обычном деле.

— Государыня тебя утром спрашивала, — добавила Мавра. — Я сказала, что занята.

Аксинья повернулась к ней так резко, что та удивилась.

— Что спрашивала?

— Где ты. Хотела, чтобы помогла переодеться. Я сходила вместо тебя, а потом она с Алексеем Петровичем завтракала.

Мавра разгладила последнюю простыню и посмотрела на неё.

— Ты бы и сама поела. На кухне ещё горячее осталось.

Аксинья обещала сходить, когда закончит, хотя уже не помнила, ела ли что-нибудь с утра. Мавра забрала испорченное бельё и ушла, оставив её одну.

Некоторое время Аксинья продолжала перекладывать сложенные полотнища. Она привыкла замечать небрежность других и могла по одной неверной отметке выяснить, кто перепутал выдачу ткани, однако сейчас дважды пересчитала приготовленные свёртки и всё равно не была уверена в результате.

Она закрыла сундук. Крышка ударилась о край с таким грохотом, что Аксинья вздрогнула и оглянулась на дверь.

Никто не вошёл.

Она знала, что следовало сделать: проверить оставшееся бельё, передать Мавре распоряжения, пойти на кухню, поесть. Но вместо этого взяла небольшой свёрток чистого полотна и направилась к Евдокии.

Всю дорогу Аксинья пыталась придумать, с каких слов начнёт разговор.

Василиса застала её у порога своих покоев.

В комнате уже находилась молодая служительница, помогавшая убрать одежду после утреннего выхода к телу Петра. На столике стояла вода, приготовленная Маврой; рядом лежали два платка и небольшая шкатулка с застёжками.

— Положи бельё здесь, — велела Василиса девушке. — А ты, Аксинья, останься.

Служительница приняла свёрток и вышла.

Василиса принялась расстёгивать тяжёлое платье, в котором с утра принимала соболезнования. Она почти не спала после смерти Петра, и теперь даже привычные движения давались с трудом. Верхняя застёжка никак не поддавалась; Аксинья шагнула помочь, но хозяйка попросила её не беспокоиться.

— Мавра сказала, ты простыни испортила.

— Взяла не то полотно. Уже распорядилась, чтобы на полотенца пустили.

— Да бог с ними, с простынями. Ты сама как?

— Хорошо, государыня.

Василиса подняла на неё глаза.

— От тебя я такого ответа не ожидала. Хоть ты не заставляй меня расспрашивать.

Она наконец освободилась от платья и надела более лёгкое. Возле печи было тепло, но после нескольких часов в холодных переходах Василису всё ещё знобило.

Аксинья повесила снятую одежду на деревянную стойку и поправила складки.

— Наталья Алексеевна надолго останется?

— Не знаю. Хочет побыть возле Алексея. Мне тоже помогает.

Василиса села у окна. На стекле разросся морозный узор, оставив у нижнего края небольшое прозрачное пятно, через которое можно было разглядеть часть двора.

— Вчера она рассказывала Алёше, как Пётр её в детстве укусил, когда она пыталась его причесать. Представляешь? Он даже улыбнулся. А ночью опять проснулся и спрашивал, не сердился ли на него отец перед смертью.

Аксинья медленно опустила руки.

— Он со временем поймёт.

— Возможно. Только сейчас ему не легче от того, что когда-нибудь поймёт.

Василиса замолчала, вспоминая, как сын принёс к завтраку отцовскую чашку. Она попросила Мавру налить в неё питьё, а Алексей сидел, обхватив посуду обеими ладонями, словно боялся, что её унесут вместе с остальными вещами покойного.

— Ночью мне показалось, будто Пётр зовёт, — сказала она. — Проснулась и уже собиралась к нему идти. Потом вспомнила.

Аксинья отвернулась к стойке с одеждой.

— Вам бы ещё отдохнуть, государыня. Хотя бы до вечера.

— Ты тоже заодно с Натальей и Маврой? Все теперь будут велеть мне спать и есть?

Василиса попыталась улыбнуться, но Аксинья не ответила привычной шуткой.

— Они о вас заботятся.

— А ты?

Вопрос прозвучал почти беззаботно. Василиса ожидала услышать что-нибудь вроде «кому же ещё о вас заботиться», но Аксинья продолжала смотреть на сложенное платье.

— Я о вас всегда заботилась, — произнесла она наконец.

— Знаю.

— Только не всякая забота добром кончается.

Василиса нахмурилась. Аксинья редко говорила загадками; даже когда намеревалась спорить с хозяйкой, обычно сразу называла причину недовольства.

— Что случилось?

Аксинья обернулась к двери.

— Можно без людей поговорить?

— Мы и так одни.

— Чтобы никто не вошёл.

Василиса поднялась, прошла к двери и сама повернула задвижку. Когда вернулась, Аксинья стояла посреди комнаты, сцепив перед собой руки. Она выглядела так, словно приготовилась вынести тяжёлый разговор, но теперь, когда уклониться от него уже было нельзя, не знала, как начать.

— Аксинья, ты меня пугаешь. С Алексеем что-нибудь случилось?

— С ним всё хорошо.

— Тогда говори.

Аксинья подняла голову.

— Я отравила государя.

Василиса смотрела на неё, не понимая услышанного.

За стеной прошли люди. Кто-то рассмеялся в переходе, другой голос тут же попросил соблюдать тишину возле женских покоев. Василиса различала звуки, но смысл разговора до неё не доходил.

— Что ты сказала?

— Я отравила Петра Алексеевича.

— Замолчи.

Аксинья умолкла.

Василиса отступила к столу и оперлась о его край. Ей казалось, будто между произнесёнными словами и всем, что она знала об Аксинье, лежит пропасть, через которую невозможно перекинуть даже самую простую мысль.

Эта женщина помогала ей растить сына, ведала домом, распоряжалась больничным бельём, сидела ночами возле тяжёлых больных. Василиса доверяла ей собственные страхи и такие разговоры с мужем, которые никогда не пересказала бы родственникам.

Теперь Аксинья утверждала, что убила Петра.

— Ты понимаешь, в чём признаёшься?

— Понимаю.

— Ты говоришь, что убила моего мужа?

— Да.

Василиса схватила со стола шкатулку с нитками и резко отодвинула её. Крышка соскочила, несколько катушек раскатились по полу, но она даже не посмотрела в их сторону.