«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Ларионов стоял за прилавком, где работник отмерял покупательнице полотно. Дождавшись, пока та расплатится, он провёл гостью в соседнее помещение. Здесь было тесно от сундуков с товаром, зато можно было говорить без посторонних.

— Чем же вам прежний порядок не угодил? — спросила наставница.

— Тем, что я его толком не ведал.

— Вы сами обещали полотно для ухода за больными.

— Для полезного учения, — уточнил Ларионов. — А теперь вся родня меня спрашивает, кому оно служит.

Он достал из сундука старую запись пожертвований. В ней были отдельно обозначены деньги на грамоту и полотно для учебных надобностей.

— На письмо обещанное отдам. За остальное пока не взыщите.

Наставница объяснила, что постоянные помощницы лечебного двора не являются школьницами, а девочек допускают лишь наблюдать за отдельными занятиями. Ларионов выслушал это без спора.

— Значит, пускай и впредь наблюдают, коли отцы позволяют. Только я нынче не желаю содержать дело, про которое в приходе каждый своё рассказывает.

— Если всем рассказывать начнут, у нас ни одной ученицы не останется.

— Потому сперва наведите порядок. Тогда и посмотрим.

Наставница поняла, что денег она не получит, и ушла.

К вечеру пришлось решать, на что употребить оставшееся полотно. Для обычных больных его берегли, стирали, высушивали и снова пускали в дело там, где это было допустимо. На учебные упражнения выдавали отдельные куски, уже не годившиеся для других нужд. Запасы таких обрезков почти закончились.

В лечебном дворе две постоянные ученицы продолжали выполнять привычную работу. Им были назначены обязанности и содержание, прекращать которое никто не собирался. А вот женщину, которую приглашали дополнительно для наблюдательных занятий школьных девушек, пришлось предупредить, что ближайшие приходы оплачены не будут.

Она выслушала известие спокойно.

— Значит, с четверга свободна?

— Пока да.

— У вдовы Копытовой больная сестра. Меня туда звали, да я отказала. Теперь пойду.

Наставница попросила не обещать всего времени сразу: возможно, деньги вскоре найдутся.

— Деньги нынче у вдовы есть, — ответила женщина. — А у вас, может, будут. Мне же есть надо.

Она забрала свою плату за уже проведённые занятия и ушла.

Через несколько дней стало известно, что вдова заключила с ней соглашение до зимних праздников.

Теперь возобновить прежние занятия не получилось бы даже при немедленной выдаче денег.

Отец Димитрий пришёл в лечебный двор в начале ноября.

Его пригласили после того, как несколько родителей потребовали свидетельства, что девочек не обучают самостоятельному врачеванию. Наставница показала ему комнаты, где работали женщины, и объяснила порядок занятий.

Одна из двух постоянных учениц в это время помогала менять постель больной старухе. Вторая готовила чистое бельё и воду. Обе работали уверенно, советовались со старшей и знали свои обязанности.

Димитрий спросил, давно ли они здесь.

— Ещё Марфа их обучала, — ответила наставница. — Теперь без них в хозяйстве трудно.

— А школьные девочки?

— Их не больше одной-двух за раз приводили смотреть, и то с разрешения семьи. Дарью отец больше не пускает. Другие тоже стали отказываться.

Священник попросил показать переведённые наставления. Среди записей нашёлся лист о приготовлении чистого полотна, несколько объяснений по уходу за больными женщинами и короткие замечания о действиях, которые нельзя поручать неопытным людям.

Часть текста была написана неровной рукой. На полях стояли исправления, сделанные после сверки с иностранным источником.

— Девочкам это дают читать?

— Не всё. Сначала сами разбираем. Если речь о таком, чего они не должны делать, объясняем отдельно.

— Родители это знают?

Наставница призналась, что одним семьям рассказывали подробно, другим ограничивались общими словами. Обычно спрашивали о письме, счёте и домашних навыках, а об уходе за больными вспоминали лишь тогда, когда хотели привести дочь посмотреть занятие.

Димитрий попросил пригласить одну из двух постоянных учениц.

Девушка явилась в чистом переднике, вытерев руки о полотенце. Он спросил, что ей дозволено делать без старшей наставницы.

Ответ оказался обстоятельным: приготовить воду, бельё, помочь больной повернуться, принести назначенное питьё. Если появлялось что-то незнакомое или опасное, следовало позвать опытного человека.

— А если к тебе придёт школьная девочка и попросит научить её перевязывать рану?

— Прежде спрошу, кто её прислал и дозволено ли. Потом к старшей отправлю.

Димитрий остался доволен ответом.

Но когда наставница принесла записи о школьных наблюдательницах, обнаружилось, что разрешения семей были составлены по-разному. Одни родители согласились на посещение лечебного двора вообще, другие дозволяли только смотреть уход за больными женщинами. Третьи полагали, что дочерям будут показывать исключительно приготовление чистого белья.

Священник долго разбирал эти записи, потом попросил показать ему комнату, где школьницы ожидали занятий.

Это была небольшая горница возле хозяйственных помещений. Здесь стояли лавка, стол и сундук для учебных бумаг. Никакого отдельного лекарского класса не существовало. Девочки приходили сюда перед наблюдением или получали простые объяснения, после чего возвращались к обычным занятиям.

На столе лежали несколько сложенных полос полотна, оставшихся от прежних упражнений.

Димитрий взял одну.

— Акулина здесь бывала?

— Нет. Она учится письму и счёту. К нам её не приводили.

— Значит, и её отец напрасно тревожится.

— Его дочь напрасно дома сидит, — ответила наставница. — А тревожится он теперь вместе со всеми.

Вечером Димитрий встретился с Сергием.

Они разговаривали в церковном доме, где после службы уже погасили большинство свечей. Сергий разбирал приходские записи, когда гость сообщил, что видел лечебный двор и говорил с ученицами.

— Постоянных девушек там две, — сказал Димитрий. — Обе давно обучены и под надзором. Школьниц принимают лишь для наблюдения. Запретного учения я не нашёл.

Сергий убрал перо.

— А недостатки?

— Нашёл. Семьи по-разному понимают, на что согласились. Одним обещали одно, другим объясняли шире. И наставницы не всегда помнят, кому что дозволено.

Протопоп кивнул.

— Так о том я и спрашивал.

— Спрашивал ты о порядке, а теперь люди рассказывают, будто девицам вовсе нельзя приближаться к больным.

— Кто рассказывает, с того и спрашивай. Я таких слов не говорил.

— Но твоим именем пользуются.

Сергий поднял глаза.

— Мне теперь молчать, чтобы за меня другие не придумали лишнего?

Димитрий сел напротив.

— Молчать не прошу. Прошу сказать людям и то, что ты теперь знаешь. Девочек не обучали лекарскому ремеслу. Акулина Боброва вовсе в лечебном дворе не бывала, однако отец держит её дома.

— Гаврила пришёл ко мне уже после того, как дочь забрал.

— Ты велел не отпускать, пока не разберутся.

— И правильно велел. Я до сих пор не видел порядка, которому можно довериться.

Димитрий придвинул к себе один из листов, лежавших на столе.

— Тогда помоги его определить. Иначе от школы скоро останутся одни пустые лавки.

Сергий задумался.

— Порядок пусть объявит государыня. Я скажу, что в нём должно быть ясно: кто учит, чему учит, кому родители разрешают и кто отвечает за девиц.

— А если порядок будет разумный?

— Тогда сам о том прихожанам скажу.

Димитрий поднялся. На этот раз он уходил без прежнего раздражения: протопоп соглашался признать пользу обучения, хотя по-прежнему считал допустимым удерживать детей до появления ясных правил.

Оба понимали, что вернуть прежнее доверие одним церковным объявлением будет труднее, чем потребовать разъяснений.

До Евдокии жалобы дошли почти одновременно с известием о прекращённых пожертвованиях.

Она разбирала новгородские бумаги, когда Головин принёс письмо от Истомина. В нём сообщалось, что число девочек, посещавших обычные занятия, уменьшилось, несколько семей требуют новых объяснений, а приглашённая наставница лечебного двора уже поступила в другой дом.

Василиса отложила новгородскую роспись.

— Это из-за Дарьи?

— С неё начались разговоры. Теперь спрашивают и о тех девочках, которые в лечебном дворе никогда не бывали.

Головин передал ей ещё одно обращение, подписанное родителями. Просители желали знать, обязаны ли их дочери посещать занятия по уходу за больными и вправе ли наставницы допускать их к иностранным книгам без отдельного семейного разрешения.

— Кто-нибудь велел им обязательно ходить?

— Нет, государыня.

— Так чего требуют?

— Чтобы это было определено письменно.

Василиса прочла подписи. Среди них стояло имя Гаврилы Боброва.

Истомин явился с расходными записями. Он уже успел выяснить, что отказ Ларионова затронул только помощь практическим занятиям, а предназначенные для письма и счёта деньги продолжали поступать. Но эти средства нельзя было без последствий употребить на иное дело. Места и содержание новых учеников в обычной школе были рассчитаны заранее, а дополнительные расходы ничем не обеспечены.

— Сколько потребуется, чтобы снова пригласить женщину из лечебного двора? — спросила Евдокия.

Истомин объяснил, что вопрос теперь не только в деньгах. Прежняя помощница поступила к вдове Копытовой и обещала служить там до зимних праздников. Другую опытную женщину пока не нашли.

— Вы её отпустили, даже не попробовав сохранить?

— Чем, государыня? Плату за несостоявшиеся занятия ей назначить было не из чего.

Евдокия попросила оставить расчёты. Её раздражала собственная недогадливость: ещё недавно расходы на полотно казались такой малостью, что ради них не стоило собирать особого совещания. Теперь за потерянными пожертвованиями последовала потеря человека, которого невозможно было немедленно заменить.

Она велела пригласить родителей, отца Димитрия и Сергия.

Перед встречей Василиса сама прочла записи о занятиях лечебного двора. Заодно выяснила, что речь шла о двух постоянных ученицах, получавших содержание, и нескольких школьных девушках, которых изредка допускали к наблюдению.

— Почему мне сообщили, будто медицинское ученичество остановилось? — спросила она Истомина.

— Остановились дополнительные занятия. Две прежние ученицы продолжают службу.

— Так впредь и пишите. Иначе я решу, что у нас больных уже некому обихаживать.

Истомин признал неточность.

Василиса оставила перед собой три записи: о действующих помощницах, о школьных наблюдательницах и об отказах семей. Теперь было видно, что речь идёт о разных людях. Однако у родителей, не знавших внутреннего порядка, всё смешалось в одно опасное начинание.

Гаврила Бобров явился вместе с женой.

На встречу пришли ещё две матери, чьи дочери прежде посещали школьные занятия, и отец одной из девушек, получивших разрешение наблюдать при лечебном дворе. Сергий занял место возле отца Димитрия, отложив в сторону дорожную одежду. За столом находились также Истомин и наставница.

Разговор начался с чтения прежних условий.

Истомин объяснил, что обычная школа обучает письму, чтению, счёту и другим доступным предметам. Лечебный двор существует отдельно; две подготовленные помощницы продолжают там службу. Школьные девушки допускаются наблюдать лишь отдельные занятия, если их семьи согласны.

Одна из матерей сразу попросила разрешить ей присутствовать при таких посещениях.

— Я дочь отпускала смотреть, как больным бельё готовят. А теперь слышу, будто ей и раны показывают.

Наставница объяснила, что некоторые школьницы действительно видели уход за повреждённой рукой больной женщины, но сами ничего делать не должны были. Именно после такого наблюдения Дарья дома попыталась повторить увиденное.

Отец другой девушки нахмурился.

— Выходит, словами запрещают, а на деле дети сами решают, что им можно?

— Дарья нарушила указание, — ответила наставница. — Её отец об этом знает.

— А до того кто проверял, понимает ли она?

Евдокия остановила начинавшийся спор.

— Если семья дозволяет только наблюдение, никакого самостоятельного ухода поручать нельзя. И если мать желает присутствовать, препятствий чинить не станут.

Женщина благодарно поклонилась.

Но Гаврила, которого Василиса считала главным просителем, к разговору о лечебном дворе почти не присоединялся.

— Ваша дочь ведь туда не ходила, — обратилась к нему Евдокия. — За что же вы её из школы забрали?

Гаврила поёрзал на скамье. Его жена сидела рядом, сжав на коленях руки.

— У меня старшая дочь уже замужем. Её свекровь в воскресенье прислала узнать, правда ли младшую к лекарям готовят. Я ответил, что нет. А мне говорят: все так отвечают, покуда жениха не найдут. Потом и выяснится.

Василиса почувствовала, как поднимается раздражение.

— Вы предпочитаете верить чужим разговорам, а не собственному ребёнку?

— Я дочери верю. Только женихова родня мне верить не обязана.

Он произнёс это без вызова, словно речь шла о давно известном обстоятельстве, которое приходилось учитывать в любом семейном деле.

Евдокия предложила оставить Акулину исключительно на письме и счёте, отдельно от лечебного двора. Наставница могла подтвердить, что девочка прежде ничем иным не занималась. Гаврила выслушал предложение с видимым облегчением, но согласия не дал.

— Государыня, милость твою помню. Только решение моё прежнее.

— Но она хочет учиться. Вы ведь знаете, как далеко уже продвинулась ваша дочь.

— Знаю.

— Тогда зачем лишаете её того, что сами прежде дозволили?

Гаврила долго молчал, прежде чем ответить:

— Потому что дочь моя, государыня.

Василиса откинулась на спинку кресла.

Она могла велеть Истомину подготовить любое необходимое объяснение. Могла публично объявить, что Акулина обучалась только грамоте. Но если отец считал даже такое обучение опасным для будущего замужества, заставить его передумать означало бы начать совсем другой спор.

Евдокия обратилась к жене Боброва:

— А вы что скажете?

Женщина подняла глаза.

— Мне жалко её, государыня. Она теперь всё на бумаге писать норовит. Даже сколько муки израсходовали, записывает. Мужу сперва нравилось, а теперь велит хозяйством заниматься.

— Вы хотите вернуть её?

— Хочу. Только у нас из-за этого дома уже ссорились.

Гаврила нахмурился, но жену не перебил.

Василиса попросила его ещё раз подумать. Тот поблагодарил за заботу, однако отказался даже назначить день, когда мог бы снова обсудить этот вопрос.

Она отпустила его с женой, не добившись обещания вернуться к разговору.

Одна из оставшихся матерей согласилась вновь приводить дочь на обычные занятия. Вторая попросила дать ей письменные условия для обсуждения дома. Отец девушки, наблюдавшей при лечебном дворе, дозволил продолжить посещения, но потребовал, чтобы без его особого согласия дочери не поручали никаких действий при больной.

Сергий до сих пор почти не вмешивался. Когда родители вышли, он попросил слова.

— Видишь, государыня, люди разного хотят. Одному довольно наставницы, другой требует присутствия матери, третий и письма опасается, коли дурная молва пошла. Но всем нужен порядок, которому можно доверить детей.

Евдокия повернулась к нему:

— А кто эту молву разносил?

— Люди разносят. Я говорил о том, что следует знать родителям.

— Ваше слово слышали лучше, чем объяснения наставниц.

— Потому что ко мне пришли спрашивать, когда уже не доверяли объяснениям.

Он произнёс это без вызова.

Димитрий вмешался:

— Государыня, мне довелось видеть занятия. Две прежние ученицы работают с пользой, и школьницам самостоятельного лечения не поручают. Но разрешения родителей составлены неясно. Здесь отец Сергий прав.

— А в чём он неправ? — спросила Василиса.

— В том, что семьи теперь боятся даже обычной школы. От этого вред больше, чем от ошибки в одном дозволении.

Сергий возразил, что не велел никому забирать детей с письма. Димитрий не стал спорить о произнесённых словах, а предложил ему самому объяснить прихожанам различие между обычной грамотой и отдельным наблюдением при лечебном дворе.

Протопоп согласился — после того, как новый порядок будет изложен письменно.

Василиса велела Истомину принести чистый лист.

Новые условия первоначально казались простыми.

Общие школьные занятия продолжались без изменений. Семьи должны были заранее знать, какие предметы изучают их дочери. Посещение лечебного двора выделялось отдельно, с указанием опытной наставницы и конкретных занятий. Самостоятельное лечение ученицам запрещалось; согласие на наблюдение не означало разрешения выполнять работу при больных.

Но когда дошло до практического обучения, выяснилось, что прежнее предложение Евдокии пока не на что опереть.

Истомин положил перед ней расходы. Денег Ларионова больше не было. Женщина, проводившая дополнительные занятия, поступила на другую службу. На лечебном дворе две постоянные помощницы и без того несли обязанности, ради которых получали содержание. Если одну из них регулярно отвлекать на школьниц, её работу придётся исполнять другой.

Димитрий предлагал оставить возможность учить девушек помогать больным женщинам и роженицам, когда появятся надлежащие условия. Сергий требовал не записывать в разрешённые занятия того, что невозможно обеспечить постоянным надзором.

— Государыня, ежели сейчас опять объявят учение, а потом окажется, что наставницы нет, — сказал он, — кто после поверит новому обещанию?

Василиса попросила Истомина назвать сумму, необходимую хотя бы до зимы. Он назвал, но тут же предупредил, что сами деньги ничего не решат, пока не найдётся подходящая женщина. С прежней помощницей договориться не удалось: вдова Копытова уже рассчитывала на её службу.

Евдокия вспомнила, сколько труда потребовалось, чтобы сохранить три школьных места для новгородских детей. Деньги на них были назначены из прежних расходов. Отнимать эти средства ради другого начинания она не собиралась.

Пришлось менять формулировку.

Вместо первоначального обещания постепенно допускать школьных девушек к практическим занятиям записали, что такое обучение возможно лишь по отдельному разрешению, при наличии опытной наставницы и согласии семьи. Пока этих условий нет, занятия не назначаются.

Две действующие помощницы лечебного двора сохраняли свои обязанности и содержание. Их подготовку никто не прекращал. Но школьным девушкам, ожидавшим возможности продолжить наблюдение, теперь предстояло ждать неопределённое время.

— Об уходе за роженицами отдельно составим предложение, — сказала Евдокия Димитрию. — Когда найдёте женщину, которой можно такое поручить, представите её и условия.

— Представлю, государыня.

— И прежде разъясните семьям, что мы собираемся делать. Не после.

Димитрий принял это замечание без возражений.

Сергий попросил объявить новый порядок через тех священников, к которым родители обращались за советом. Евдокия согласилась, но добавила, что окончательные школьные распоряжения исходят от государевых людей.

— Я того не оспариваю, — ответил протопоп.

Он поклонился и вышел вместе с Димитрием.

Когда дверь закрылась, Истомин предложил отправить новое объяснение Ларионову. Возможно, торговый человек согласится вернуть хотя бы часть помощи.

— Отправьте, — сказала Василиса. — Только расходов на эти деньги пока не назначайте.

Она подписала порядок.

Вечером подготовили несколько копий: одну для школы, другую для лечебного двора, остальные — для ознакомления семей и духовных лиц, участвовавших в разбирательстве.

Через два дня Ларионов ответил, что письменные условия получил и одобряет разделение обычного учения и лечебного дела. Прежнюю помощь письму и счёту он продолжит. О новых пожертвованиях на практические занятия обещал подумать после зимы.

В школу денег не поступило.

К середине ноября на обычные занятия вернулись две девочки из тех, кого родители прежде удерживали дома.

Ещё одна продолжила ходить лишь на письмо и счёт. Её отец оставил за собой право отдельно решать вопрос о посещении лечебного двора.

Дарья по-прежнему не получила разрешения вернуться к наблюдениям. Её имя оставалось в прежней записи, но напротив него стояла помета о решении семьи.

Акулина Боброва в школу не приходила.

Анна Зиберт к этому времени вернулась из Новгорода. Продлённая командировка закончилась после отправки первых отобранных учеников в Москву, и теперь ей приходилось разбирать школьные дела, накопившиеся за время отсутствия. Истомин сохранил временный порядок занятий, но часть ученических работ ожидала личной проверки Анны.

Среди них лежала и тетрадь Акулины.

Зиберт несколько раз спрашивала у школьной наставницы, не передавала ли девочка каких-нибудь работ через знакомых. Ничего не приносили. От матери Акулины лишь стало известно, что дома она продолжает писать, хотя свободного времени у неё стало меньше.

После ноябрьского праздника женщина явилась сама, приведя дочь.

На Акулине был прежний кафтан, только мать подшила рукава и заменила одну пуговицу. Девочка остановилась у порога, словно не была уверена, что теперь вправе войти.

— Мы за тетрадью, — объяснила мать.

Анна достала её из сундука, где хранились работы отсутствующих учениц.

Акулина сразу узнала потёртую обложку.

— Я думала, потеряли.

— Здесь лежала.

Она раскрыла тетрадь посередине. Последнее упражнение осталось незаконченным: девочка успела переписать лишь половину заданного текста. Ниже стояло несколько слов, которые она собиралась разобрать на следующем уроке.

Акулина долго рассматривала страницу.

— А другие уже дальше ушли?

— У каждого своё задание, — ответила Анна. — Некоторые дальше. Ты дома занималась?

— Немного.

Мать пояснила, что дочь теперь помогает с хозяйственными записями, а по вечерам читает старые книги. Отец этому не препятствует, только в школу возвращаться не позволяет.

Анна предложила оставить ей несколько чистых листов.

— На них и продолжишь. А тетрадь береги, в ней ещё место есть.

Акулина приняла бумагу, аккуратно вложила её между страницами и вдруг спросила:

— А если я всё здесь допишу, мне другую дадут?

Мать опустила глаза.

— Ты сперва эту закончи.

— Я закончу.

Анна нашла среди учебных запасов тонкую тетрадь, ещё не использованную, и положила рядом.

— Вот тебе следующая.

Мать хотела поблагодарить и уйти, но Акулина задержалась у стола.

— Маменька, а можно я хоть раз приду, покажу, что написала?

Женщина посмотрела на наставницу. Та не стала отвечать вместо неё.

— С отцом поговорим, — произнесла мать.

Акулина сразу поняла, что это не разрешение.

Она закрыла тетрадь, поклонилась Анне и вышла вслед за матерью.

Во дворе лежала тонкая корка льда. За ночь подморозило лужи, а к полудню солнце растопило их у стен. Мать взяла дочь за руку, помогая обойти скользкое место возле крыльца.

— Маменька, отец хоть тетради не отберёт?

— Не отберёт. Писать он тебе дозволил.

Акулина прижала книги к груди.

— Тогда я всё допишу.

Глава 16. Две мастерские

Август – ноябрь 1703 года. Олонецкая верфь. Нева. Москва.

Даты – по старому стилю.

О спуске «Штандарта» Меншиков узнал из одного письма, а о том, чего ещё недоставало фрегату, – из другого, пришедшего четырьмя днями позднее.

Первое известие радовало. Корабль благополучно сошёл на воду, был поставлен на якорь и передан корабельным людям для дальнейшего оснащения. Во втором капитан Генрих Симсон перечислял работы, без которых не соглашался считать фрегат готовым к военной службе. Осторожный переход к Неве он признавал возможным, если позволит погода, но за продолжительный выход в море отвечать пока отказывался.

Меншиков дочитал перечень, перевернул лист и нашёл внизу подпись.

— Они меня за дурака держат?

Стоявший возле стола офицер осторожно заметил, что бумаги составлены разными людьми. Первое известие пришло от верфи, второе – от капитана, назначенного командовать фрегатом.

— Корабль один, – сказал Александр Данилович. – А готовностей две.

За окном темнело. Невский ветер раскачивал плохо закреплённую ставню; плотник обещал управиться с ней ещё утром, но до сих пор не пришёл. На столе лежали донесения о строительстве укреплений, ведомость пороха и письмо от Шереметева. Теперь к ним прибавились корабельные дела, в которых Меншиков разбирался хуже, чем хотел показывать.

Из перечня следовало, что фрегат способен держаться на воде, нести мачты и принимать груз. Для полноценной службы требовалось проверить часть снастей и размещение орудий, получить недостающие принадлежности и обучить людей действовать вместе. Капитан разделял исправность самого судна и готовность команды так настойчиво, будто опасался, что кто-нибудь намеренно смешает эти вещи.