«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

— Получил. Сказал, прочтёт, а пока дочь дома оставит.

Наставница поставила корзину возле двери.

— Мне её из записи вычеркнуть?

Анна подумала.

— Из ближайшего занятия убери. А имя в общем перечне оставь с пометкой, что семья разрешения пока не даёт.

Наставница достала лист, нашла строку Дарьи и сделала возле неё небольшую отметку.

Потом забрала корзину и ушла к своим обязанностям.

Анна вернулась к учебному столу.

Среди приготовленных работ лежал чистый лист, озаглавленный для будущих сведений из городов и слобод. Под заголовком она уже наметила места для имени ребёнка, возраста, семьи, местожительства и выполненной задачи.

В соседней комнате кто-то громко засмеялся, затем послышалось недовольное замечание Истомина. Анна подняла голову, прислушалась и поняла, что Гришка опять спорит о счёте.

Она взяла свои дощечки и пошла к ученикам.

Глава 14. Из городов и слобод

Сентябрь – октябрь 1703 года. Новгород. Москва.

Даты – по старому стилю.

Ещё в Москве Зиберт возражала против поездки.

Первые сведения из Новгорода можно было получить письменно. Истомин предлагал отправить проверочные задания, поручив местным учителям прислать выполненные работы. Но Вельяминов, которому предстояло отвечать за первый отбор, считал, что такой способ слишком много оставит на усмотрение людей, заинтересованных представить собственных воспитанников в лучшем свете.

Евдокия согласилась с ним и поручила Анне сопровождать Вельяминова на первых испытаниях. Зиберт знала школьные требования, умела отличать выученный перевод от самостоятельного понимания и уже сталкивалась с детьми, способности которых не совпадали с их грамотностью.

Поручение дали на три недели, включая дорогу. Если дело затянется, следовало отправить промежуточные результаты в Москву и отдельно просить о продлении.

За время отсутствия Зиберт Истомин взял на себя общее наблюдение за школьными занятиями. Старшие ученицы Юлия Борисова и Наталья Сезинцева получили привычные им задания по переписке и повторению выученного с младшими, а занятия, требовавшие личной проверки Анны, пришлось на время сократить. По возвращении ей предстояло наверстать пропущенное.

Эта договорённость раздражала Зиберт даже в дороге. Она взяла с собой несколько ученических работ и по вечерам просматривала их, хотя после целого дня испытаний глаза начинали болеть от мелкого письма.

Новгород встретил московских посланцев холодными утрами и размокшими улицами. На Торговой стороне у лавок с раннего часа толпились покупатели, через мост над Волховом шли люди с корзинами и узлами, а возчики бранились всякий раз, когда телеги не могли разъехаться. У берега грузили рыбу, зерно и деревянную посуду. Выше по течению несколько человек вытаскивали лодку на сушу для починки.

О приезде людей, намеревавшихся отбирать детей для дальнейшего учения, в городе узнали заранее. Слух быстро разошёлся по торговым рядам и слободам, обрастая подробностями, которых в московском поручении не было.

Одни надеялись пристроить сына к хорошей службе. Другие опасались, что ребёнка увезут далеко и обратно не отпустят. Некоторые родители решили, будто государево учение непременно сопровождается жалованьем, и привели детей прежде, чем выяснили, чему их собираются учить.

Новгородская приказная палата выделила небольшое помещение. Поставили длинный стол, несколько скамей и сундук для бумаг. Стены хранили следы давней сырости; когда затапливали печь, сперва пахло мокрой известью, затем начинало тянуть дымом.

Павел Осипов поставил перед проверяющими глиняный горшок с отбитым краем.

Изделие было невелико, на донышке сохранились следы соломы, прилипшей к сырой глине перед обжигом. Мальчик осторожно подвинул его к Анне Зиберт, вытер ладони о штаны и поклонился. По его лицу было видно, что он считает своё появление вполне удачным, хотя остальные дети приносили тетради и исписанные дощечки.

Вельяминов отложил лист, который собирался читать.

— Горшок зачем?

— Вы велели показать, что умею.

— Считать умеешь?

— Умею. Мне с горшком сподручнее.

Анна повернула изделие к свету. Глина была обожжена неравномерно: с одного бока темнее, у горлышка шла небольшая трещина. На донышке виднелись три короткие насечки.

Оказалось, отец Павла держал гончарную мастерскую в слободе неподалёку от Новгорода. Сын помогал готовить глину, относил готовую посуду к покупателям и участвовал в подсчёте изделий после обжига. Отец различал крупные и средние сосуды по насечкам, а третью Павел предложил ставить на партии мелких горшков: именно среди них в последнее время оказалось особенно много треснувших.

— Вот эта, — объяснял Павел, показывая самую длинную, — значит, большие горшки. Эта — средние. А третью я поставил, когда у нас мелкие трескаться стали. Отец прежде всё вместе считал, а потом не мог разобрать, где больше пропало.

Объяснял он сбивчиво, возвращался к уже сказанному, зато стоило Анне попросить показать расчёт, как сразу достал из кармана горсть камешков.

Из десяти сосудов два иногда портились. Сколько годных останется из тридцати, Павел определил почти без раздумья. Когда местный подьячий изменил условие и велел учесть часть денег, выданных покупателем вперёд, мальчик передвинул несколько камешков в отдельную кучку, подумал и снова ответил правильно.

Подьячий усмехнулся:

— С такими камешками всякий сочтёт.

— Тогда попробуйте, — предложила Анна.

Вельяминов кашлянул, скрывая улыбку, а подьячий поспешил протянуть мальчику перо.

С письмом дело пошло хуже.

Павел неловко взял перо, посадил кляксу на первой букве своего имени и так старательно выводил остальные, что занял почти полстроки. Незнакомый текст прочесть тоже не сумел. В записи возле его имени подьячий уже поставил: «К грамоте мало способен».

Анна увидела слова, попросила лист и исправила формулировку. Мальчик знал лишь начала письма и чтения, зато уверенно считал в знакомом ему деле. Это следовало сохранить в свидетельстве именно так.

— Разница невелика, коли читать не может, — заметил подьячий.

— Для того, кто собирается учить, велика.

Павел следил за их лицами. Он понял только, что о нём спорят, и на всякий случай прижал горшок к себе.

— Можно забрать? Отец по трещине хотел посмотреть, где глина плохо легла.

Анна разрешила. Уже у двери мальчик вспомнил, что умеет считать ещё и кирпичи, сообщил об этом с некоторой гордостью и выбежал к ожидавшим товарищам.

За дверью сразу поднялся шум. Павла расспрашивали об испытании; кто-то требовал показать горшок, другой посоветовал принести на следующий день целую печь, если московские люди так любят гончарное дело.

Вельяминов взял исправленный лист.

— С каждым столько возиться станем — до зимы здесь просидим.

Анна Зиберт пересчитала ожидавших детей. Сегодня их было двенадцать, а из ближайших уездов обещали прислать ещё несколько человек. Приглашали их по совету местных учителей и приказных служителей, однако никто толком не представлял, сколько времени потребует настоящая проверка.

— Павел хотя бы сразу показал, чему обучен, — заметила она. — С другими труднее будет.

Вельяминов посмотрел на дверь, за которой продолжали спорить о горшке, и велел позвать следующего.

После Павла Осипова привели Федота, сына посадского торговца.

Мальчик выглядел наряднее остальных. Он хорошо читал, красиво писал и отвечал так почтительно, что местный подьячий заранее приготовился занести его в число лучших. Отец сообщил, что готов оплатить часть расходов на обучение в Москве.

Анна предложила Федоту задачу о продаже товара. Он поспешил назвать ответ, ошибся, а когда ему предложили подумать ещё, повторил то же число громче, словно недостаток состоял лишь в том, что проверяющие плохо его расслышали.

С простой задачей мальчик справился. Вельяминов велел записать оба результата: добротное начальное образование было очевидно, но более трудный счёт требовал дальнейшего учения.

Отец ушёл недовольный. Ему казалось, что сына нарочно поставили в неловкое положение, хотя тот показал себя грамотнее многих других.

Следующим заметным учеником оказался Данила, которого привёл приходской учитель.

Ему было около десяти лет. Кафтан сидел неловко: рукава оказались слишком длинными, а выцветшая ткань на локтях была тщательно заштопана. Данила читал едва слышно. На незнакомой строке запнулся, остановился, начал снова и постепенно справился с текстом. Когда же его попросили написать несколько предложений, обнаружилось, что почерк у него ровный, а ошибок меньше, чем у тех, кто читал гораздо увереннее.

Приходской учитель объяснил, что мальчик заикается при чужих людях. Дома, за письмом, он спокоен и внимателен.

Зиберт отложила Данилину работу отдельно. В отличие от Павла, которому предстояло освоить самую основу грамоты, этот мальчик уже мог продолжать книжное учение. Вопрос заключался в том, сумеет ли его семья отпустить сына.

До обеда Анна успела проверить ещё несколько работ. Среди ожидавших нашлись дети, которых хорошо учили читать, но почти не занимались с ними счётом, и мальчики, способные вести торговые подсчёты, хотя незнакомый текст ставил их в тупик. Вельяминов велел записывать не только результат, но и то, у кого ребёнок прежде учился.

К полудню на столе лежали три стопки: работы, требовавшие повторной проверки, записи детей с достаточной подготовкой для дальнейшего обучения и сведения о тех, чьи практические способности заметно опережали грамотность.

Анна лишь закончила очередную запись, когда у двери появились двое посетителей.

Один был высоким, хорошо одетым человеком, привыкшим проходить вперёд без очереди. Другой — подростком с широкими ладонями, в коротком кафтане, на котором один рукав оказался длиннее другого.

Первый представился управляющим двором местного служилого господина.

Подросток стоял рядом, опустив глаза.

— Нам сказали, здесь детей к учению смотрят. Я вот привёл человека, который у нас в мастерской состоит. Счёт у него редкий. Писец наш подтвердить может.

Мальчика звали Никитой.

Он был сыном дворового плотника, умершего несколькими годами раньше. Мать по-прежнему состояла при том же господском дворе, работая в хозяйстве. Никиту с малолетства определили помогать мастерам; теперь его считали дворовым человеком владельца, и никакого срока, по истечении которого он мог бы свободно уйти, его служба не имела.

Зимой мальчик помогал учитывать приготовленный лес и железо, летом ходил с мастерами на работы. После смерти прежнего писаря ему постепенно стали доверять часть расчётов, которые раньше проверял старший плотник.

Анна обратилась к нему самому:

— Учиться хочешь?

Никита быстро поднял глаза.

— Хочу.

Управляющий усмехнулся.

— Он вечно к книгам лезет. Даже когда дело стоит.

Вельяминов пригласил подростка к столу.

На его пальцах виднелись мелкие царапины, под ногтями темнела старая краска. Увидев деревянные дощечки, Никита оживился. Он быстро решил задачу на измерение, затем справился с другой, где требовалось учесть несколько негодных заготовок. Писал медленно, зато последовательно и сам заметил ошибку в предпоследней строке.

Когда Анна спросила, кто его обучал, он рассказал о покойном писаре, занимавшемся с ним по вечерам.

— Теперь у мастеров больше бывает, — добавил управляющий. — Там его дело.

Вельяминов внимательно просмотрел расчёты.

— Для дальнейшего учения годится.

Управляющий сразу оживился:

— То-то я и говорил! Наш господин любит способных людей.

— Значит, отпустит мальчика, если получит приглашение?

Улыбка исчезла.

— Отпустить?

— Учиться в Москву.

— Да я привёл показать, что наш человек не хуже прочих. Об отсылке господин ничего не говорил.

Никита перестал смотреть на лист.

Вельяминов медленно положил перо.

— Тогда зачем приводили?

— Нам сказали, способных ищут. Вот мы и пришли. А кто без нас решит, где ему учиться?

Управляющий стоял уверенно. Для него испытание должно было подтвердить достоинства господского человека, а вовсе не повлечь потерю полезного работника.

Вельяминов записал результаты, не обещая приглашения без согласия владельца. Анна сохранила чистовую работу и вернула Никите черновик с его собственными расчётами.

Он осторожно свернул бумагу.

— Мне можно?

— Можно.

Никита спрятал лист за пазуху, поклонился и последовал за управляющим.

Когда дверь закрылась, Зиберт заметила, что Вельяминов всё ещё держит его запись.

— Способный мальчик, — произнёс он. — Только учить его мы пока не вправе.

На следующий день Анна Зиберт встретила Никиту возле Торговой стороны.

Он нёс длинную доску вместе со взрослым работником. Увидев её, подросток чуть замедлил шаг, однако остановился только возле козел, куда они опустили груз.

Работник отправился за следующей доской, а Никита, убедившись, что тот отошёл достаточно далеко, спросил:

— А в Москве таким задачам учат?

— И таким. Только там ещё многому придётся учиться.

— Я бы выучил.

Анна не сомневалась в его старании. Её гораздо больше тревожило, что мальчик, получив похвалу, теперь станет ждать приглашения, которого может никогда не быть.

Управляющий обещал спросить господина о возможном отъезде. Пока, по словам Никиты, разговор так и не состоялся.

— А если я здесь ещё что-нибудь решу, можно вам работу передать?

Анна подумала о его матери, оставшейся при господском дворе, и о том, как легко подозрение в самовольном желании уйти могло обернуться неприятностями для обоих.

— Если хозяин дозволит тебе заниматься и передавать работы, присылай через местного учителя. Твоё испытание у нас записано. Береги его и службу из-за него не бросай.

Никита успел кивнуть, прежде чем товарищ позвал его обратно. Он подхватил доску и ушёл, оставив на козлах несколько свежих стружек.

Вельяминов тем временем разбирал новую неприятность.

Местный служитель представил свидетельство о грамотности мальчика, составленное его родственником. Подьячий уверял, что ребёнок отлично читает, пишет и достоин дальнейшего обучения. Самостоятельных работ при свидетельстве не оказалось.

Вельяминов предложил привести его на обычное испытание.

Служитель поморщился. Речь шла о родне известного в городе человека, исправно несшего государеву службу. Отказывать такому семейству в простой рекомендации он считал неразумным.

Вскоре выяснилось, что предлагаемый подросток приходился родственником владельцу Никиты.

Управляющий снова явился в приказную палату и объяснил, что господин охотно отправит своего молодого родственника в Москву, если для него найдётся место. Юноша уже учился грамоте, семья могла обеспечить ему дорогу и была готова исполнить надлежащие требования. Никиту же следовало оставить при мастерской, где он приносил пользу.

Вельяминов велел испытать родственника на общих основаниях.

Тот действительно хорошо читал и писал, хотя задачи на практический счёт решал значительно медленнее Никиты. Анна внесла результаты в отдельную запись, стараясь не показать раздражения. Юноша ничем не провинился: за него хлопотали взрослые, а сам он добросовестно выполнял предложенное.

Управляющего, однако, не удовлетворило отсутствие обещания.

— Наш господин готов родственника отправить. Зачем вам ещё дворового мальчика записывать?

Вельяминов показал обе работы.

— Потому что каждый отвечал сам за себя. Решать, кого принять, будут по испытанию и по возможности отъезда. Одного другим заменять мы не станем.

К вечеру управляющий вернулся уже с определённым ответом владельца.

Господин признавал способности Никиты, даже гордился ими, но в Москву мальчика отпускать не намеревался. При мастерской не хватало человека, способного вести расчёты материалов; после смерти писаря за некоторые записи и так отвечал старший плотник, у которого было достаточно собственных дел.

Владелец рассчитывал, что Никита и впредь станет помогать при счёте и разметке. Ученичество в Москве не сулило хозяйству никакой выгоды.

— Книги ему читать дозволено, коли время найдёт, — объяснял управляющий. — А увезёте, кто у нас железо считать станет?

Вельяминов велел записать, что владелец отказывает в разрешении на отъезд. Управляющий поправил его: господин вовсе не возражает против учения мальчика, он лишь не желает лишаться дворового человека.

Это различие было внесено в запись.

Управляющий попросил копию свидетельства о способностях Никиты для господина. А на следующее утро в приказную палату поступило письменное обращение: местные служители желали знать, могут ли московские проверяющие рекомендовать к отъезду людей, состоящих в зависимости от владельцев.

Вельяминов перечёл обращение дважды. Никого увозить он ещё не собирался, но сама запись о способностях Никиты уже стала предметом спора.

На столе лежала бумага с ясными, правильными расчётами подростка. У двери стоял приказной человек, ожидавший письменного ответа, а за окном проходили работники с длинными досками для нового настила.

Вельяминов подтвердил прежнее поручение: испытание устанавливает способности, но само по себе не освобождает человека от службы. Приглашение к дальнейшему учению требует отдельного разрешения.

Служитель выслушал и попросил изложить это письменно.

Тем вечером от владельца Никиты отправили письмо в Москву.

Его адресовали родственнику, имевшему знакомых среди людей дома Голицыных. Вместе с жалобой о неясном порядке школьного отбора отправляли копию Никитиного испытания, выписку из новгородских распоряжений и просьбу разъяснить, вправе ли кто-либо требовать отправки дворового человека только потому, что тот оказался способным.

Управляющий сам проследил, чтобы письма завернули от сырости и положили в дорожный мешок. Он рассчитывал получить ответ прежде, чем из Москвы пришлют окончательное распоряжение об учениках.

В тот же вечер к Анне пришла мать Данилы.

Она стояла на пороге с узлом белья. Видно было, что собиралась с духом всю дорогу, а теперь, оказавшись перед московской учительницей, не знала, с чего начать.

— Мне сказали, сын хорошо отвечал.

— Хорошо. Особенно письмо у него чистое.

Женщина поглядела на стол, покрытый ученическими работами.

— А теперь его в Москву заберут?

Вельяминов поднял голову.

— Без вашего согласия не отправляем.

— Я про другое хотела узнать.

Она развязала узел. Внутри лежали рубаха, пара чулок и кусок полотна, аккуратно сложенный по сгибам.

— Если возьмёте, мне ему что давать? У нас денег немного. Вот бельё приготовила. Только до Москвы оно износится, а там кто новое купит?

Анна пригласила её сесть, но женщина продолжала стоять с раскрытым узлом в руках.

Муж её умер несколько лет назад. Данила помогал дома, носил воду, ходил за покупками, иногда переписывал для соседей короткие записи и получал за это небольшие деньги. Приходской учитель советовал дать мальчику дальнейшее обучение, однако не мог обещать ни места, ни содержания.

— Отец его, когда жив был, всё говорил, что Даниле книги нужны, — рассказала женщина. — Я думала, пусть хотя бы писать выучится. А теперь говорят, в Москву годится.

Она погладила край рубахи.

— Ежели там заболеет, кто мне сообщит? И вернут ли его домой?

Анна чувствовала, что обычная похвала мальчику только обидит мать. Та уже знала, что сын способный. Именно поэтому и пришла с бельём, которое приготовила задолго до приглашения.

— Прежде отправки должно быть определено, где он станет жить и какое содержание получит, — ответила Зиберт. — Пока этого нет, я вам дороги советовать не стану.

Женщина завязала узел обратно.

— Тогда рано мне собирать.

Она не отозвала сына из списка. Попросила лишь сообщить условия прежде, чем назначат отъезд.

Уже возле двери остановилась.

— Он ведь, коли туда попадёт, домой потом захочет?

Анна не знала Данилу настолько хорошо, чтобы отвечать за его желания.

— Захочет — напишет вам. А как будет устроен его отпуск, это надо оговорить заранее.

Женщина кивнула.

— Он сам хорошо пишет. Только мне читать трудно. Соседа попрошу.

Зиберт проводила её до двора.

За время отсутствия Анны Вельяминов разложил бумаги на две стороны стола. С одной — Никитины расчёты и запись о несогласии владельца. С другой — работа Данилы и ещё пустое место для сведений о его будущем содержании.

— По первому хозяин не отпускает, — сказал он. — По второму мать отпустить готова, да нам нечего ей пока обещать.

Анна положила на стол сведения о Даниле и достала письмо Истомина, полученное из Москвы.

Тот сообщал, что после завершения занятий нескольких прежних учеников в школе освободились места, содержание которых уже было предусмотрено. Часть старших вернулась к семьям или поступила к службе, освободив помещения для новых. Но окончательный список мест ещё требовалось подтвердить по расходам.

— Может, Даниле одно достанется, — сказала Анна.

Вельяминов взял письмо.

— Сначала пусть подтвердят. Мать его второй раз зря собирать не станем.

К концу второй недели стало ясно, что первоначального срока не хватит. Вельяминов отправил в Москву первые результаты испытаний и отдельную просьбу продлить поручение до завершения отбора. Ответ пришёл уже после истечения трёх недель: поездку разрешили продолжить до получения окончательных решений по первым кандидатам. Истомин тем временем сохранял временный порядок занятий, но просил Зиберт возвращаться сразу после окончания дела, поскольку некоторые уроки без неё пришлось сократить.

В Москве новгородские бумаги первоначально попали к человеку, служившему при доме Голицыных.

Родственник владельца Никиты просил содействия в разъяснении порядка отбора. Никаких обвинений в насильственном вывозе работников в письме не было: мальчик оставался при прежнем дворе, что подтверждалось приложенными записями.

Но неясность существовала.

В одном документе Никита значился способным к дальнейшему учению. В другом говорилось, что владелец не разрешает его отправлять. Из первоначального поручения Вельяминову было понятно, что положение ребёнка следует проверять, но порядок удостоверения такого положения для местных властей оставался недостаточно определённым.

Голицын ознакомился с копиями и потребовал показать само московское поручение.

Он прочёл его внимательно.

Евдокия заранее предусмотрела необходимость согласия тех, кто вправе отпускать детей, и это лишало князя возможности обвинить её в намеренном нарушении чужих прав. Зато между внутренним указанием посланцу и документом, который должен был получить новгородский приказной человек, оставалась разница.

На ней Голицын и построил возражение.

Князь требовал, чтобы до отправки ребёнка власти на местах имели ясное письменное подтверждение его положения, оснований отъезда и назначенного содержания. Если возникал спор о служебной зависимости или правах семьи, приглашение следовало задерживать до разрешения дела в надлежащем порядке.

Возражение подали официально, приложив к нему полученные из Новгорода копии. Оно не отменяло распоряжение регентши, но требовало определённого ответа.

Известие дошло до Новгорода прежде окончательного решения Евдокии.

Вельяминов обнаружил перемену, когда попросил приготовить дорожные бумаги первым намеченным ученикам.

Старший писец приказной палаты отложил два дела.

— По этим сначала надобно удостоверить, кто вправе детей отпускать.

— Мы уже выясняем.

— Тогда представьте окончательные сведения. После письма князя без них выписок делать не стану.

Вельяминов напомнил, что прежнее поручение тоже запрещало отправлять детей без надлежащего основания.

— Я о том же и говорю, — ответил писец. — Прежде вы обещали проверить. Теперь с нас потребуют бумагу, что проверено.

Для большинства учеников эта перемена не стала препятствием: их семьи и положение были известны, а согласия можно было получить без спора.

Но два приглашения, которые Зиберт уже рассчитывала подготовить к отъезду, задержались.

В одном случае требовалось подтвердить, что мальчик не состоит на прежней службе, из которой его могли потребовать обратно. Свидетельство нашли за несколько дней.

Другое дело принадлежало Егору, сыну посадского кузнеца.

Егор хорошо справился с испытанием на счёт и письмо, а отец согласился отпустить его в Москву. Однако после раздела семейного имущества кузница и большая часть инструмента остались за старшим родственником. Отец Егора работал там по договорённости, а мальчик помогал при горне и подносил заготовки. За пользование кузницей семья была обязана предоставлять определённое число рабочих дней.