«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Матвей согласился.

Корнеев велел кладовщику выделить двух солдат для переноса ящиков. Кузьма вызвался помогать.

Через час дальняя комната была освобождена настолько, чтобы поставить две лежанки. Но теперь часть инструмента стояла в проходе между основными штабелями, а двери приходилось закрывать осторожно, чтобы не задевать выступающие рукояти.

Первым перенесли Андрея.

Дорога далась ему тяжело. После нескольких шагов он уже не мог идти, и работники уложили его на полотнище, закреплённое между двумя жердями. Когда носилки поднимали на берег, Андрей попросил остановиться. Кашель не давал ему вдохнуть, и Матвею пришлось ждать, пока приступ ослабнет.

В складе больного уложили возле стены.

Марфа принесла сухую подстилку, сменила ему рубаху и приоткрыла ставню, чтобы в помещении не застаивался тяжёлый запах.

— Здесь лучше, – прошептал Андрей.

Она поправила край одеяла.

— Не говори пока. Отдыхай.

На вторую лежанку уложили работника с горячкой, который уже несколько дней не мог подняться.

Остальным места не осталось.

К вечеру дождь усилился.

Вода с шумом стекала с крыш, по береговым тропам потянулись мутные ручьи. Дорогу к складу размыло так, что носилки приходилось поднимать выше, обходя глубокую колею.

Марфа провела там почти весь день.

Она поила больных, меняла подстилки, помогала Матвею при осмотре и следила за тем, чтобы люди не оставались в промокшей одежде. Кузьма раздобыл ещё несколько старых одеял. Одно пришлось вернуть: от него пахло плесенью, и Марфа отказалась класть его под больного.

Андрей почти не разговаривал.

К вечеру его дыхание стало чаще. Он беспокойно поворачивался, просил воды, затем отталкивал кружку, не сделав глотка. Матвей несколько раз приходил к нему, проверял пульс, прислушивался к дыханию и расспрашивал, где именно болит.

— Здесь.

Андрей с трудом приложил ладонь к правой стороне груди.

— Когда вдыхаешь?

Он кивнул.

Матвей помог ему лечь удобнее и велел Марфе следить, чтобы больной не оставался один.

Уходя, задержался возле двери.

— Если опять станет тяжело дышать, сразу зови.

Марфа посмотрела на него.

— Ты сам где будешь?

— У тех, кого ещё не перенесли.

Она кивнула.

Через некоторое время пришёл Кузьма.

Он помог отнести грязное полотно и принёс небольшой котёл горячей воды. В дальней комнате пахло влажной тканью и травами, которые Матвей приготовил для питья. На столе горела свеча, прикрытая от сквозняка.

— Как он? – спросил Кузьма, кивнув на Андрея.

— Плох, – ответила Марфа.

— Сказать старшему, чтоб завтра не ждали?

— Скажи.

Кузьма сел возле больного.

Андрей открыл глаза.

— Лес привезли?

Кузьма не сразу понял вопрос.

— Остаток прежнего. Новой партии пока нет.

— Значит, там всё стоит?

— Не всё. На другом участке работают.

Андрей попробовал улыбнуться.

— А я тут прохлаждаюсь.

— У тебя жар.

— Знаю.

Он потянулся к кружке, но пальцы не слушались. Кузьма подал воду.

— Много не надо, – попросил Андрей.

Он сделал два небольших глотка и откинулся на подстилку.

— Степана видел?

— Какого Степана?

— Брат мой. На нижней пристани. Обещал зайти.

— Не видел. Передам, если встречу.

Андрей закрыл глаза.

Кузьма ещё немного посидел, потом поднялся.

— Я пойду искать его брата.

Марфа не стала останавливать.

Уже возле двери он услышал за спиной новый приступ кашля. Вернулся, помог приподнять Андрея и подождал, пока тот сможет снова лечь.

На этот раз больной не попросил его остаться.

Ночью кладовщик отказался открыть основную часть склада.

Марфа разбудила его после того, как у Андрея начался очередной тяжёлый приступ. Ей требовалось переставить лежанку так, чтобы рядом мог поместиться Матвей, а узкий проход между ящиками не позволял пронести даже дополнительную скамью.

— Переставить хотите? – переспросил кладовщик.

— Да. И ещё одного больного скоро принесут. В навесе человек лежит, уже сам не встаёт.

— Куда вы его положите?

— Если освободить место у дальней стены, поставим ещё лежанку.

— Там инструменты.

— Вижу.

— Без Корнеева не могу.

Марфа посмотрела на него с усталой досадой.

— Тогда пошлите за Корнеевым.

Кладовщик замялся.

— Ночь ведь.

— У больного тоже ночь.

В конце концов он отправил солдата.

Корнеев пришёл не сразу. Его задержали у пристани: одна лодка вернулась повреждённой, и требовалось решить, как перевозить людей до утра.

Он вошёл в склад в мокром плаще, поставил фонарь на ящик и первым делом подошёл к Андрею.

Матвей уже находился рядом.

— Что с ним?

— Сильно ослаб, – ответил тот. – Дышать тяжело. Надо, чтобы возле него можно было свободно работать, а здесь едва повернёшься.

Корнеев посмотрел на лежанку.

Андрей лежал с открытыми глазами. Лицо его блестело от пота, губы были сухими. Он услышал чужой голос и попытался приподняться, но Матвей остановил его.

— Лежи.

Корнеев повернулся к кладовщику.

— Ящики из прохода убрать. Всё, что можно, перенести под навес возле конторы.

— Там крыша течёт.

— Сверху покрыть. Железо смазать, мелкий инструмент в закрытые ящики сложить. Что особенно боится воды – оставить здесь, но поднять на полки.

Кладовщик побледнел.

— У нас и полок столько нет.

— Тогда делай новые из того, что найдёшь.

Матвей собирался что-то сказать, но Корнеев остановил его.

— Ты больными занимайся. За имущество я отвечу.

Работа началась среди ночи.

Солдаты вытаскивали тяжёлые ящики, укладывали инструмент и спорили, что следует оставить внутри. Один из них уронил связку железных принадлежностей; те рассыпались по полу, и пришлось собирать их при свете фонаря.

Кузьма, вернувшийся с пристани, помогал переставлять стеллажи.

Марфа не участвовала в переносе.

Она оставалась возле Андрея.

Пока двигали ящики, он несколько раз просил остановить шум. Потом перестал обращать на него внимание.

Матвей пробовал облегчить ему дыхание, менял положение подушек, давал пить понемногу. Никаких средств, способных быстро устранить причину тяжёлого состояния, у него не было. Даже если бы удалось раньше перенести больного в сухую комнату, нельзя было знать, насколько это изменило бы течение болезни.

Ближе к рассвету Андрей попросил позвать брата.

— Ищут, – сказала Марфа.

— Он здесь?

— Ещё нет.

Андрей помолчал.

— Скажи ему, у меня деньги в мешке. За прошлую неделю. Не все.

Марфа наклонилась ближе.

— Где мешок?

— Под... под кафтаном.

Он закашлялся, не договорив.

Она взяла его за руку.

— Скажу.

Матвей пришёл к лежанке, и они вместе помогли больному повернуться. Андрей попытался вдохнуть глубже, но сил уже не хватало.

Через некоторое время он перестал отвечать на вопросы.

Марфа ещё долго держала его руку. Потом позвала Матвея.

Тот проверил дыхание и пульс, осторожно опустил руку больного на подстилку.

— Всё, – сказал он.

Марфа накрыла Андрея чистым полотном.

За стеной продолжали переносить ящики.

Степана нашли утром.

Он работал на нижней пристани и накануне не смог уйти: туда неожиданно подошли две лодки с припасами, а разгрузку велели закончить прежде, чем суда снова отправятся вверх по реке.

Когда Кузьма пришёл за ним, Степан сперва решил, что брату опять не хватило заработка.

— Денег просит?

Кузьма снял шапку.

Степан перестал сматывать верёвку, которую держал в руках.

— Умер?

— Ночью.

Они стояли возле штабеля мешков. За спиной кто-то ругался на порванную снасть, люди перекладывали груз, чтобы освободить лодку.

Степан положил верёвку на землю.

— Я вчера собирался к нему.

— Знаю. Он тебя ждал.

— Пойдём.

До склада они дошли молча.

Марфа приготовила умершего к погребению настолько, насколько позволяли имевшиеся средства. Она показала Степану вещи Андрея и передала небольшой мешок с деньгами.

— Просил вам отдать. Сказал, заработок за прошлую неделю, да не весь.

Степан развязал тесёмку, взглянул внутрь и снова затянул.

— Больше ничего не говорил?

Марфа покачала головой.

Она не стала повторять просьбы о воде, кашель и отдельные слова, которые Андрей произносил в жару.

Степан долго стоял возле брата, затем спросил, где договориться о погребении.

Кузьма пошёл вместе с ним. Они разыскали старшего артели, нашли прежнюю запись о заработке Андрея и выяснили, какая часть денег ещё оставалась за выполненную работу.

Степан попросил выдать причитающееся для погребения. Старший не стал обещать немедленного полного расчёта, но передал подтверждение уже записанной суммы и помог получить то, что было возможно выдать без нового ожидания.

Когда они вышли, Степан остановился возле крыльца.

— Я ведь с ним вчера поговорить хотел, – сказал он.

Кузьма не нашёл ответа.

Степан поправил узел с братниными вещами и пошёл устраивать погребение.

Корнеев встретил утро возле перенесённого инструмента.

Под навесом стояли ящики, которые ночью не успели расставить как следует. Несколько пил и топоров лежали на досках под промокшим покрытием. Кладовщик показывал железный инструмент, на котором уже появилась рыжая полоса возле крепления.

— Эти почему с вечера не убрали? – спросил Корнеев.

— Людей не хватило.

— Сегодня прежде остального займёшься ими.

— А держать где? Под навесом уже тесно.

Корнеев осмотрел оставшееся место. Возвращать всё в склад было нельзя: Матвей готовился перенести туда ещё больного, а Марфа уже поставила в освобождённом проходе воду и корзины с полотном. Приходилось выбирать, какое имущество необходимо оставить под надёжной крышей, а какое можно хранить менее удобно.

Он распорядился прежде всего убрать в сухое место мелкий инструмент и то, что особенно страдало от сырости. Остальное требовалось защитить покрытием и просушивать, когда позволит погода.

Кладовщик достал роспись.

— Спросят, отчего испортилось.

— Скажешь, когда и по чьему приказу склад освобождали.

— По вашему.

— Вот и запиши.

Корнеев пошёл к Матвею.

Тот стоял у входа в бывшую кладовую. За его спиной Марфа помогала больному напиться.

— Слышал, один умер, – сказал Корнеев.

— Андрей. Очень тяжело болел.

— Раньше перенести бы...

Матвей покачал головой.

— Не знаю, помогло бы. Он несколько дней скрывал болезнь. Когда Кузьма привёл меня, Андрей уже едва дышал.

Они некоторое время стояли молча.

— Сколько теперь здесь лежит? – спросил Корнеев.

Матвей назвал число и добавил, что ещё двоих собирается осмотреть после обеда.

— Значит, место надолго понадобится.

— Понадобится. Но одного помещения мало. Нужно, чтобы за людьми кто-то смотрел, когда я у других больных.

Марфа вышла к ним с пустой кружкой.

— И чтобы они не оставались без хлеба, – сказала она. – Вчера одному еду не дали. Из рабочей росписи вычеркнули, потому что он лежит. А куда записать теперь, никто не знает.

Корнеев спросил имя.

— Я велю разобраться. По больным составьте отдельную запись: кто лежит, кто может ходить и кому какое содержание требуется. Передам командованию.

— Запись сделаем, – ответила Марфа. – Только нам ещё помощница нужна хотя бы на день. Матвей между больными ходит, я одна не успеваю.

— Посмотрю, кого можно выделить.

— Снова обещание?

Он взглянул на неё.

— Пока только обещание. Другого человека сейчас перед вами не поставлю.

Марфа опустила глаза к кружке.

— Тогда я пойду. Там воды просят.

В последующие дни удалось привлечь двух женщин из обозного хозяйства, но лишь на часть времени: прежнюю работу с них не сняли. Матвей приходил осматривать заболевших, Марфа следила за перевязками, питьём и подстилками. Для людей, которых приносили из сырых навесов, теперь находилось несколько сухих лежанок, хотя мест по-прежнему не хватало.

Склад оставался складом лишь отчасти. Кладовщик ежедневно приходил за инструментом, и больным мешали шаги, удары ящиков и разговоры возле двери. Выдача имущества шла медленнее, часть вещей требовала починки после переноса. Корнеев не отменил своего распоряжения.

В начале августа Степан снова пришёл к Марфе.

На этот раз он принёс свёрток чистого полотна.

— У брата осталось, – объяснил он. – Дома в узле нашёл. Ему уже не понадобится.

Марфа взяла ткань.

— Благодарствую.

Степан посмотрел в сторону дальней стены.

На месте, где лежал Андрей, теперь находился другой человек.

— Я думал, пусто будет.

— Недолго пустовало.

Он подошёл на несколько шагов, но возле новой лежанки остановился.

— Здесь он?

— Здесь.

Степан кивнул.

За открытой ставней слышались голоса работников, разгружавших лодку. Кто-то звал товарища, требовал подать верёвку. Степан прислушался, будто собирался ответить, затем повернулся к выходу.

— Дров могу принести. Если надо.

— Надо, – сказала Марфа. – Воду греем в другом строении, а сухих дров мало.

— Принесу.

Он ушёл.

Марфа развернула свёрток. Полотно было чистое, крепкое, аккуратно подрубленное. Из него можно было приготовить несколько повязок. Она отложила ткань на полку и подошла к пожилому работнику, лежавшему у окна.

— Ну, показывай ногу.

Тот поморщился.

— Опять?

— Опять. Вчера ты говорил, что меньше болит. Посмотрим, правду ли сказал.

— Правду, – проворчал он.

Марфа осторожно сняла повязку, осмотрела рану и наложила чистое полотно.

В это время помощница закончила устраивать на свободной лежанке человека, принесённого утром. Он попытался приподняться, но тотчас лёг обратно.

— Не вставай пока, – сказала Марфа, подойдя к нему. – Попить хочешь?

Он кивнул.

Марфа взяла пустую кружку и пошла за водой.

Глава 13. Кому учиться

Август – сентябрь 1703 года. Москва. Преображенское.

Даты – по старому стилю.

Анна Зиберт остановилась возле стола и велела мальчику прочесть написанное ещё раз.

Он прочёл без запинки. Немецкие слова произносил старательно, даже с некоторой гордостью: другие ученики в комнате слушали, и ему хотелось показать, что неделя упражнений прошла не напрасно.

— Теперь скажи по-русски, что здесь написано.

Мальчик замялся.

— Про хозяина. И про работника.

— Что хозяин велел работнику?

Он снова посмотрел на лист.

— Отнести... куда-то.

— Куда?

Мальчик провёл пальцем по строке и назвал немецкое слово.

— Это я слышала, – сказала Анна. – А по-русски?

За соседним столом тихо засмеялись. Анна повернула голову, и смех оборвался.

— Дай ему договорить.

Мальчик побагровел. Прежде он охотно выходил к столу, потому что запоминал иностранные слова быстрее многих. Теперь оказалось, что выученное не слишком помогает.

— К мельнику, – произнёс он наконец.

— А что отнести?

С этим справиться не удалось.

Анна забрала лист и попросила садиться. Мальчик поспешил к своему месту, опустив голову.

Следующим она вызвала Гришку, сына дворового служителя. Он читал хуже первого, часто путал окончания и с трудом запоминал немецкие слова. Зато, когда Анна положила перед ним несколько деревянных дощечек и попросила определить, сколько потребуется для настила определённой длины, мальчик почти сразу принялся раскладывать их на столе.

— Можно не писать? – спросил он.

— Сначала покажи, как считаешь.

Гришка поставил дощечки в два ряда, одну передвинул поперёк, затем сообразил, что взял слишком длинную, и заменил другой.

— Вот здесь обрежут, – сказал он. – А если целую положить, конец пропадёт.

— Сколько останется лишнего?

Он назвал число, предварительно отсчитав деления на одной из дощечек.

Анна попросила записать ответ.

Гришка долго выводил цифры. В итоге число получилось верным, но последнюю цифру он написал задом наперёд.

Теперь засмеялся первый мальчик.

— У него буквы пляшут!

Гришка схватился за дощечку, собираясь стереть написанное рукавом.

— Оставь, – сказала Анна. – Счёт верный. Письмо поправим.

Она велела первому ученику подойти снова и объяснить, сколько материала потребуется для такого же настила, если его сделать длиннее на три деления.

Мальчик взглянул на разложенные дощечки и растерялся. Гришка хотел помочь, но Анна остановила его.

— Пусть сам подумает.

Остаток урока прошёл неспокойно. Первый мальчик обиделся, что его заставили заниматься счётом вместо иностранных слов. Гришка пытался объяснять товарищам собственный способ, но говорил сбивчиво и сердился, когда его не понимали.

Когда дети ушли, на столе остались учебные листы, мелкие деревянные обрезки и испорченная дощечка, на которой кто-то нарисовал коня с непомерно длинными ногами.

Анна подняла её, посмотрела и отложила в сторону.

В дверях стоял Истомин.

— Слышал, у вас сегодня спорили, – сказал он.

— Спорили. Один решил, что умеет переводить, потому что помнит каждое слово. Другой считает лучше всех, а записать ответ толком не может.

Истомин прошёл к столу и поднял лист первого ученика.

— Это не самая большая беда. Вчера он у меня целую строку пропустил, потому что спешил закончить прежде остальных.

— А Гришка?

— С ним труднее. Руки у него к делу привычные, а сидеть за письмом не любит. Стоит отвернуться – уже рисует на полях.

Анна показала дощечку с конём.

Истомин невольно улыбнулся.

— Вот видите.

— Только счёт у него вышел верный.

— Потому что дощечки можно двигать. А на бумаге тоже придётся научиться.

Анна подошла к окну.

Школьный двор был ещё мокрым после утреннего дождя. Возле сарая работники чинили скамью, и двое мальчишек, проходя мимо, остановились посмотреть, как плотник закрепляет ножку.

— Мне хотелось бы дать Гришке больше таких задач, – сказала она.

— А мне хотелось бы, чтобы он наконец научился писать своё имя без ошибки.

— Одно ведь другому не мешает.

Истомин разложил перед ней две работы одного ученика. Первая, сделанная весной, была аккуратнее. Во второй буквы стояли неровно, некоторые сливались, а конец строки уходил вниз.

— Мешает, когда времени на всё не хватает, – ответил он. – Вы их языкам учите, я письму и чтению, другие люди счёт спрашивают. А мальчик, которому домой к вечеру надо, не может у нас день прибавить по желанию.

Анна посмотрела на листы.

— Значит, выбирать придётся нам.

— Вот этого я и опасаюсь.

Он убрал работы в папку.

— К обеду Леонтий Филиппович обещал заглянуть. Не упустите случая расспросить его о задачах. Только новых уроков от него не требуйте. У него своих учеников достаточно.

Леонтий Магницкий приехал после полудня с большой папкой под мышкой и пятнами чернил на пальцах.

Он не собирался оставаться надолго.

В Навигацкой школе его ожидали собственные занятия. Кроме того, работа над «Арифметикой», вышедшей нынешним годом, не избавила его от прежних обязанностей: теперь приходилось ещё отвечать на вопросы людей, которым книга понадобилась для учения и службы.

— Если хотите нового наставника, – предупредил он Истомина, едва переступив порог, – напрасно меня звали. У меня и своих учеников девать некуда.

— Нам не наставник нужен, – ответил Истомин. – Посмотрите одну задачу.

— Одну?

— Для начала.

Магницкий посмотрел на Анну, затем на стол с деревянными обрезками.

— Боюсь, вы меня обманываете.

Анна улыбнулась.

— Если останетесь после первой, покажем вторую.

— Вот теперь верю.

Они собрались в небольшом помещении, где обычно хранили учебные книги. Истомин привёл четырёх старших учеников, которых считал достаточно подготовленными, чтобы не отнимать у гостя времени на объяснение простейшего счёта.

Магницкий не стал произносить речи. Он взял мел, обозначил на доске длину двух брусьев и спросил, сколько одинаковых частей можно получить, если каждый разделить определённым образом, а затем соединить остатки для другой работы.

Один ученик поспешно назвал ответ.

— Отчего столько? – спросил Магницкий.

— Я правило знаю.

— Правило спросил?

Мальчик смутился.

— Нет.

— Тогда покажи, как считал.

Тот начал объяснять и почти сразу запутался.

Другой принялся выводить цифры. Гришка, которого Анна привела по собственной просьбе, сначала молчал, но затем потянулся к деревянным обрезкам, лежавшим на столе.

— Можно ими?

Магницкий взглянул на него.

— Можно. Только после объяснишь, что сделал.

Гришка сложил два обрезка, прикинул оставшуюся длину и показал, где следует отрезать лишнее.

— А если дерево окажется короче? – спросил Магницкий.

Гришка задумался и переставил обрезки иначе.

Ответ опять вышел верный.

— Теперь напиши.

Мальчик вздохнул.

Магницкий дождался, пока тот закончит. На дощечке оказалось несколько перечёркнутых чисел и верный результат внизу.

— Почему перечеркнул?

— Не так сначала взял.

— А как узнал, что не так?

Гришка объяснил, показывая пальцем на деревянные части. Магницкий слушал внимательно, хотя мальчик путался в словах.

— Считать умеешь, – сказал он наконец. – Теперь надобно научиться не терять собственную мысль, пока пишешь. Иначе за тебя всякий другой запишет так, как ему удобно.

Гришка кивнул, не вполне поняв, почему это так важно.

Когда учеников отпустили, Магницкий остался возле доски.

— У вас двое из четырёх считают по памяти, – сказал он. – Как только задача повернётся другой стороной, правило перестаёт помогать. А этот, с обрезками, до счёта доходит своим путём. Только письма не хватает.

Истомин сложил руки за спиной.

— Я ему о том каждый день говорю.

— Говорить мало. Пусть объясняет письменно то, что руками уже сделал.

— Ему на это полурока потребуется.

— Значит, сперва меньше задач давать.

Анна подняла папку с учебными листами.

— А иностранный язык?

— Если мальчик ещё не может записать простую мысль по-русски, на каком языке вы хотите получить от него толковое объяснение? – спросил Магницкий.

Анна не обиделась.

— Вот об этом мы и спорим.

— Тогда спорьте не об уроках, а о детях. Одному нужно больше письма, другому – больше счёта. Третьему, может, ремесло ближе. Только не думайте, что всякого одарённого мальчика следует непременно за книгу усадить.

Истомин посмотрел на него с интересом.

— А вы в Навигацкой школе разве иначе поступаете?

Магницкий усмехнулся.

— Я как раз каждый день вижу, к чему приводит, когда от ученика требуют многое, а первоначального учения у него мало.

Он взял свою папку.

— Приходите ко мне, когда составите несколько задач и покажете работы. Посмотрю, что можно поправить. Но постоянные часы обещать не стану.

Анна проводила его до крыльца.

Во дворе Гришка стоял возле плотника и наблюдал, как тот размечает новую доску.

Магницкий заметил мальчика.

— Он у вас с утра занимается?

— С утра.

— А домой далеко?

— В соседний двор. Его отец здесь служит.

Магницкий некоторое время смотрел, как Гришка вслед за плотником примеряет линейку к доске.

— Не гоните его от этого, – сказал он. – Только заставьте потом написать, что намерил.

И ушёл к ожидавшей его повозке.

Василиса читала список учителей, когда Анна Зиберт попросила её принять.

Список оказался короче, чем хотелось.

Напротив одних имён стояли сведения о действующей службе, напротив других — суммы, без которых люди не соглашались оставить прежние занятия. Двое приглашённых наставников ещё весной объяснили, что не могут переехать в Москву без содержания для семьи. Один обещал ответить к осени, но так и не прислал письма.

В памяти всплывали имена учёных, чьи труды Василиса знала по другой жизни. Одни ещё не родились. Другие были детьми, о которых никто не мог заранее сказать, кем они станут. Кого-то отделяли от Москвы войны и государственные границы.

Она вспомнила Ломоносова — и почти рассердилась на себя. До его рождения оставалось ещё несколько лет.

С Ньютоном дело обстояло иначе. Он жил и пользовался признанием. Но Василиса представила, как предлагает пригласить английского учёного в Преображенское, чтобы тот занимался с несколькими детьми. Головин наверняка спросил бы, на каком основании она считает его согласие возможным.

Она взяла другой лист.

На нём стояли имена людей, которые действительно находились в России.

Истомин.

Магницкий.