«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Зиберт.

Несколько наставников, переписчиков и переводчиков, чьи способности были ей известны по сделанной работе.

Анна вошла с ученическими листами.

— Государыня, мне совет нужен.

— У нас нынче все за советом приходят, – заметила Василиса. – Садись.

Анна положила перед ней работу Юлии Борисовой.

Василиса узнала почерк. Юлия добивалась права получать плату за переписную работу и спрашивала, кто отвечает за ошибку в документах. Тогда ей не смогли обещать постоянного места.

— Юлия ещё занимается?

— Да. Помогает с перепиской там, где работу потом проверяют. Стала аккуратнее, только теперь иной лист три раза перечитывает и сердится, если её торопят.

— За это сердиться не стану.

— Вы — нет. А человек, которому бумага срочно нужна, может.

Анна переложила лист поверх остальных.

— Магницкий согласился посмотреть наши новые задачи, когда выберет время. Постоянных занятий у нас вести не станет.

— И правильно. Его из Навигацкой школы не отдадут, да и просить не стану.

— Я ещё о другом хотела спросить. Из лечебного двора просили перевести несколько объяснений по уходу за больными. Там иностранные слова, которые можно понять двояко. Я не хочу отдавать такой перевод ученицам прежде, чем его посмотрит опытная наставница.

— Марфа прежде этим занималась?

— Она обучала помощниц, пока была здесь. Две девушки уже выполняют определённую работу, за которую им положено содержание. После её отъезда на север за ними смотрит другая женщина. Теперь спрашивают, нельзя ли некоторым старшим школьным ученицам приходить и смотреть простые занятия.

Василиса отложила список учителей.

— Сколько хотят привести?

— Пока одну. Семья согласилась лишь на наблюдение.

— Тогда поедем посмотрим, что ей собираются показывать. И с матерью поговорим.

Анна забрала перевод. Остальные ученические работы остались на столе: Василиса собиралась вернуться к ним перед следующим разговором об устройстве школы.

Лечебный двор находился в нескольких строениях, приспособленных под палаты и хозяйственные помещения.

Василиса бывала здесь не раз. Она знала, как зимой требовали дров, как Марфа спорила с Птицыным из-за жалованья ученицам и как несколько подготовленных помощниц вели работу, которую нельзя было остановить даже в дни государственных потрясений.

Теперь во дворе сушилось выстиранное полотно. На скамье сидела женщина с ребёнком на руках, ожидавшая разрешения войти к лекарю. Возле двери помощница осторожно переносила таз с тёплой водой.

Наставница, ведавшая женскими помощницами, встретила Евдокию без приготовленной речи.

— Государыня, коли хотите новые занятия смотреть, надо сперва дождаться, пока женщины из палаты выйдут. Больные там лежат.

— Не станем им мешать. Показывай в отдельной комнате.

Женщина провела их к небольшому помещению, где стояли стол, скамья и корзина с полотном. На стол положили деревянную заготовку, обёрнутую тканью так, чтобы можно было упражняться в наложении повязки.

Возле стены ждали три девушки. Две давно помогали в лечебном дворе и уже получали содержание за определённые обязанности. Третья приходила из школы; пока ей разрешили лишь посмотреть, чем занимаются старшие. Рядом сидела её мать.

— Ты зачем с дочерью? – спросила Василиса.

Женщина поднялась.

— Я сама попросилась, государыня. Мне сказали, девочка будет только глядеть. Хотела убедиться, что так и есть.

— Правильно сделала.

Наставница предложила одной из опытных помощниц показать, как закреплять полотно на заготовке.

Та взяла бинт, обернула его вокруг деревянной формы и затянула так сильно, что край ткани врезался в мягкую подкладку.

— Ослабь, – сказала наставница. – Ты человеку боль причинить можешь.

Девушка поправила повязку.

— Теперь держится.

— Держится. А как узнаешь, что не перетянула?

Ученица задумалась.

Наставница объяснила, на что обращают внимание, когда перевязывают живого человека, и почему без опытного присмотра нельзя браться за серьёзную рану.

Девушка из школы следила за её руками с таким вниманием, что даже не замечала присутствия матери.

— А если на руке? – спросила она.

— Тогда положение другое. И сама без старшей не полезешь.

— Я только спросила.

— Спрашивать можно.

Анна показала наставнице принесённый перевод.

В одном месте речь шла о приготовлении полотна, и иностранное слово допускало два значения. Анна объяснила оба.

Наставница нахмурилась.

— Если напишешь первое, они решат, будто всякий раз надо полотно мочить. А оно не для всякой повязки годится.

— Вот я и не стала писать без вас.

Они склонились над листом. Анна подбирала слова, наставница объясняла последовательность действий. Спорили долго, потому что простые на вид вещи требовали точности.

Мать девочки слушала всё внимательнее.

Когда занятие закончилось, она подошла к Евдокии.

— Государыня, а чему их после этого учить станут?

— Пока речь о простом уходе под надзором опытных женщин.

— А лечить людей сами будут?

— Нет. И без разрешения семьи никуда их для такой работы не определят.

Женщина посмотрела на дочь.

— Мне говорили, она здесь читать станет да за больными смотреть научится. Я не думала, что и повязки делать будут.

Наставница хотела возразить, но Василиса остановила её.

— Вы ещё ничего не обещали сверх того, на что мать согласилась, – сказала она. – Пусть сама решит, желает ли дочь продолжать смотреть такие занятия. А прежде объясните ей всё, чему намерены учить.

Женщина поклонилась.

— Я с мужем поговорю.

Дочь недовольно прикусила губу, но промолчала.

После их ухода Василиса задержалась у стола.

— Сколько девушек вы сейчас можете обучать, не оставляя больных без ухода? – спросила она наставницу.

— Две у нас уже учатся и работают. Ещё одну только смотреть можно пустить, ежели мать согласна. Когда мне её учить-то? По ночам?

— Значит, большую группу пока не набирать.

— Я и не просила большую. Мне люди нужны, которые умеют подать воду, полотно приготовить, больную поддержать. Но если одна уйдёт учиться, другая за неё всю работу делать станет.

Василиса кивнула.

— Так и оставим. Действующих учениц не отрывать от работы без замены. Для школьных девушек — отдельные занятия только по согласию семей, с опытной наставницей. Никакого самостоятельного лечения.

Анна взяла перевод.

— А этот лист?

— Доведите до толка вместе. И прежде чем давать ученицам, покажите человеку, который за уход отвечает.

Выйдя во двор, Василиса услышала, как у ворот мать тихо выговаривает дочери:

— Я тебе смотреть позволила, а ты уж обо всём спрашиваешь.

— Так ведь спрашивать можно, – ответила девочка.

Мать не нашлась сразу, что возразить.

Через несколько дней из лечебного двора пришла жалоба.

Её принёс отец Дарьи, девушки, которую прежде отпускали помогать при переписке коротких записей для наставницы. Он разрешал дочери читать, переписывать и изредка наблюдать за уходом за больными женщинами, если рядом находилась опытная помощница. Самой снимать повязки или давать советы о лечении ей не позволяли.

Дома заболела старшая служанка. У неё была повреждена рука, и она жаловалась, что старая повязка причиняет боль. Дарья видела, как наставница снимала присохшую ткань, и решила, что знает, чем помочь. Принесла тёплой воды, попыталась размочить повязку и стала объяснять женщине, как следовало бы дальше ухаживать за рукой.

Служанка не дала ей закончить.

Позвала старшую хозяйку, а та — отца Дарьи.

Он явился в лечебный двор с таким выражением лица, что наставница сразу поняла: разговор будет неприятным.

— Я дочь сюда для письма отпускал, – сказал он. – Смотреть позволил, когда старшая при ней. А теперь она дома других лечить принимается.

— Она никого не лечила, – возразила наставница. – И разрешения на то не получала.

— Так отчего же считает, будто умеет?

— Потому что молодая. Увидела одно дело и решила, что может повторить.

— Вот я и хочу знать, чему вы их учите.

Наставница предложила ему посмотреть записи и поговорить с дочерью при ней. Мужчина отказался.

— Дочь я сам расспрошу. А вам скажу: пока не выясню, больше сюда её не пришлю.

Он ушёл, не дожидаясь обещания исправить положение.

Василиса получила известие на следующий день.

Анна Зиберт рассказала о случившемся без попытки скрыть неловкость.

— Дарья вреда не причинила. Служанка не дала ей трогать больную руку дальше. Но отец рассердился.

— И есть за что.

Анна подняла глаза.

— Вы считаете, занятия надо прекратить?

— Считаю, мы не объяснили достаточно ясно, где кончается наблюдение и начинается работа, которую девочка делать ещё не умеет.

— Наставница объясняла.

— Девочке?

— Да.

— А отцу?

Анна замолчала.

Василиса взяла принесённую запись.

— Сколько ей лет?

Анна назвала возраст.

— И она уже переписывает хозяйственные тексты?

— Короткие, под проверкой. Хорошо справляется.

— Значит, ей позволили одну работу и показали другую. А дома она решила, что способна сделать вторую сама.

— Похоже.

— Позовите наставницу и родителей тех, кто приходит на такие занятия. Пусть каждому объяснят, чему именно учат. Не общими словами о пользе, а что можно делать и чего нельзя.

Анна согласилась, но выглядела недовольной.

— Девочки начнут бояться даже подать больной воду.

— Не должны. Для того и нужны ясные объяснения. Но если отец не доверяет нашему порядку, одного моего желания недостаточно.

— А Дарью возвращать?

— Пока отец сам не согласится, не возвращать.

Василиса оставила запись на столе.

Ей хотелось отправить за мужчиной и объяснить всё лично. Возможно, он послушал бы внимательнее, окажись перед ним государыня. Но затем он вернулся бы домой и снова отвечал за дочь, её будущую жизнь и доброе имя.

— С остальными занятия не останавливайте, – сказала она. – Только новых учениц сверх согласованного числа пока не принимайте. И Анна, не называй это лекарским обучением. Мы учим ограниченной помощи и уходу под руководством опытных женщин. На большее ни людей, ни условий у нас сейчас нет.

Анна аккуратно сложила бумаги.

— А отец Дарьи?

— Получит письменное объяснение. Если пожелает, сможет сам осмотреть, что дочь делала. Но назад её не звать, пока не разрешит.

Зиберт ушла.

Из соседней комнаты донёсся голос Алексея. Он спорил с наставником о каком-то чертеже, и в голосе уже слышалась досада.

Василиса поднялась.

Алексей разложил на столе несколько чертежей и деревянную модель подъёмного устройства.

Гришка стоял рядом, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

— Он неправильно нарисовал, – объяснил Алексей, когда вошла мать. – Но сам понял, отчего модель не поднимает груз.

— Не неправильно, – обиделся Гришка. – Только верёвку с другой стороны показал.

Алексей посмотрел на него.

— Значит, неправильно.

— А поднимает же!

Мальчик взялся за маленькую рукоять, повернул её и показал, как натягивается верёвка. На конце поднялась деревянная чурка.

Алексей невольно улыбнулся.

— Поднимает.

Василиса подошла ближе.

— Кто делал модель?

— Старую взяли, – ответил сын. – Только Гришка здесь поправил. Он ещё в школе счёт хорошо сделал.

— Письмо у меня плохое, – поспешил предупредить мальчик, будто ожидал взыскания.

— Знаю, – сказала Василиса. – Анна рассказывала.

Алексей положил ладонь на модель.

— Его бы к мастерам определить. Он за один урок понял, где ошибка, а мы вчера полчаса спорили.

— У него сейчас какая служба?

Гришка посмотрел на дверь.

— Отцу помогаю. При дворе. Ещё в школу хожу, когда отпускают.

— И отец согласен, чтобы тебя к мастерам отправили?

— Не спрашивали.

Алексей нетерпеливо повернулся к матери.

— Так спросим. Я велю, чтобы отпустили.

— Ты сначала узнай, у кого он на службе и кто вправе его отпустить.

— Он же не взрослый работник.

— За него отец отвечает. Если мальчика без разбора перевести к мастерам, с отца спросят за прежнюю службу. И с тебя тоже спросят, по какому праву ты его забрал.

Алексей нахмурился.

— Но я государь.

— Государь, – согласилась Василиса. – И потому твоё слово не должно оборачиваться для людей бедой. Гришка ведь не сам по себе ходит. При дворе служат по установленному порядку, а его ещё и отец к делу приставил. Сначала выясним, можно ли дать мальчику больше времени для учения, не оставив за него чужую работу невыполненной.

Она не любила, как легко здесь судьбу человека определяло его положение при чужом дворе или в чужом хозяйстве. Но одной царской воли было недостаточно, чтобы уничтожить эту зависимость без последствий для тех, кого будто бы хотели облагодетельствовать.

Гришка стоял неподвижно.

Василиса заметила его напряжение.

— Ступай пока к своим занятиям, – сказала она. – Модель оставь. Потом покажешь, как её устроил.

Он поклонился и вышел, явно облегчённый тем, что разговор не закончился немедленным переводом к неизвестным мастерам.

Алексей проводил его взглядом.

— Так он может и не попасть к мастерам?

— Может. Но если отец согласится, а люди, которым он служит, найдут ему время, попробуем устроить учение.

Алексей хотел возразить, однако вместо этого взялся за рукоять. Чурка поднялась до верхней перекладины, и он опустил её обратно. Потом перевернул рисунок Гришки и стал разбирать, почему на бумаге верёвка уходила в другую сторону.

— Он, пожалуй, и сам не знал, что у него получится, – сказал Алексей. – Попробовал раз, другой... А если бы никто не дал ему эту штуку?

Василиса оставила сына разбираться.

Он поднял груз ещё раз, медленнее, следя за движением верёвки, и вдруг спросил, сколько таких мальчиков может быть в других городах. Там ведь тоже есть плотники, кузнецы, мельницы и люди, которые с малых лет помогают старшим.

— Есть, наверное, – ответила она.

Алексей выпрямился.

— Пусть их ищут. Кто хорошо считает, кто механизм понимает, кто другое что умеет. А если грамоты не знает, можно выучить.

Он говорил с таким убеждением, словно уже видел двор, полный найденных им учеников.

Василиса вспомнила перечень наставников, лежавший у неё на столе.

— Кто же всех учить станет?

Алексей снова посмотрел на чурку. Ответить сразу он не сумел. Потом положил рисунок рядом с моделью и сказал:

— Значит, сперва надо узнать, сколько их. И сколько учителей потребуется. Птицын опять денег не даст, пока не сосчитаем.

— Он скажет, что прежде надо знать, из каких денег платить.

— Вот именно, – с досадой согласился Алексей.

Он постоял над моделью и, уже тише, добавил:

— А всё-таки искать нужно.

— Нужно, Алёша.

Василиса села напротив, и Алексей принялся показывать ей, как Гришка изменил крепление верёвки. Теперь он старался объяснить всё словами, не касаясь рукояти, но дважды сбился и вынужден был начать заново.

В начале сентября Евдокия собрала Истомина, Зиберт и нескольких людей, связанных со школьными делами.

Магницкого не было: он заранее предупредил, что не сможет приехать ещё раз в ближайшее время. Вместо себя прислал замечания к двум учебным задачам и короткую просьбу не требовать от учеников решения того, чему их прежде не научили.

Истомин прочёл записку, слегка усмехнувшись, и передал Анне.

— Вот и придётся нам самим разбираться.

— Для того и собрались, – ответила она.

На столе лежали ученические работы, сведения о содержании нынешних школьников и несколько прошений о приёме.

Истомин принёс одно отдельно.

Мать девочки, которая недавно приходила расспрашивать об учении, снова просила взять дочь в школу. Девочка умела помогать отцу со счётом, но письмом владела слабо. В прошении мать добросовестно перечислила всё, чему дочь научилась дома.

Рядом лежал другой лист, присланный через знакомого одному из школьных служителей. Там хвалили мальчика за отличное чтение, письмо и послушание, а в конце просили определить его к учению. Никакой собственной работы мальчика к письму не приложили.

— По этой бумаге, – сказал Истомин, положив ладонь на второе прошение, – всё уже решено. Мальчик прекрасный, старательный и лучше прочих. А вот про девочку мать пишет, что та у неё неграмотная, хотя счёт вести помогает.

— И кого из них возьмёте? – спросила Анна.

— Обоих прежде посмотрел бы. Только места на двоих у нас сейчас нет.

Один из присутствующих служителей возразил, что про мальчика просит человек известный и поручиться за него готов. Не принять такого ученика, даже не пригласив на испытание, означало нажить ненужное недовольство.

Истомин подвинул письмо к нему.

— Так пусть сперва работу покажет. За поручительство я его учить не смогу.

— А если девочка и вправду письма не знает?

— Тогда письму учить придётся. Счёт-то её от этого хуже не станет.

Василиса слушала, пока они не начали спорить, следует ли отдавать преимущество уже подготовленному ученику. Для нынешней школы второй мальчик был удобнее, если похвалы о нём правдивы: наставникам не пришлось бы тратить столько времени на начальное письмо. Но выбирать только таких значило навсегда оставить за дверью детей, которым некому было дать первое обучение.

Она придвинула оба прошения к середине стола.

— Вот с такими случаями и придётся иметь дело, если начнём искать способных детей в других городах. По одной похвале не разберёмся, да и по одному умению читать тоже.

Истомин согласился, хотя заметил, что показывать работу следует при людях, которым доверяют.

— А кто поручится за этих людей? – спросила Анна. – Местный писец может иметь своего племянника. Ему покажется, что тот способнее всех.

Служитель, державший второе прошение, обиженно выпрямился.

— Нельзя же всякого заранее в обмане подозревать.

— Нельзя, – сказала Евдокия. – Потому и нужны сами работы, с пометкой, при ком их делали. Похвала останется похвалой, а счёт и письмо можно будет посмотреть.

Анна взяла чистый лист. Вместо нового длинного рассуждения о способностях они начали составлять несколько испытаний: прочесть незнакомый небольшой текст, записать услышанное, сосчитать определённое количество товара или материала и объяснить ответ. Тем, кто ещё не обучен грамоте, следовало предложить доступную практическую задачу и отдельно указать степень прежнего учения.

Истомин проверил формулировки.

— Только не посылайте им такие задачи, над которыми даже мои ученики полдня сидят. Отберём не способных, а тех, кто прежде это уже учил.

Анна заменила одно условие другим. Магницкий как раз советовал ей не подменять проверку понимания испытанием памяти.

Один из служителей тем временем открыл книгу расходов и спросил, сколько детей нужно будет привезти в Москву.

— Пока ни одного, – ответила Евдокия. – Сначала сведения получим.

Он выглядел разочарованным. Ему уже предстояло считать подводы, корм и дорожные выдачи, но теперь оказалось, что до них ещё далеко.

Истомин вернулся к прошению девочки.

— Мать здесь пишет, что без дочери ей дома трудно будет. Значит, даже если та лучше всех решит задачу, не факт, что её отпустят.

— Вот это и узнаем заранее, – сказала Евдокия. – Из какой семьи ребёнок, кому служит, кто вправе разрешить отъезд, чем он помогает дома. И какое содержание понадобится, если примем.

— И сколько таких сведений соберём, – задумчиво произнесла Анна, – прежде чем найдём одного, кого действительно можно учить?

— Пока не знаю.

Истомин положил рядом два прошения.

— Значит, одна девочка может остаться дома, потому что мать без неё не управится. А другого мальчика привезут лишь потому, что родня сумела хорошо написать о нём.

— Если мы на этом остановимся, так и будет, – сказала Евдокия. – Потому и начнём с проверки.

Она поручила подготовить первые обращения в Новгород и ближайшие уезды. С Вельяминовым следовало определить, кому на местах можно доверить испытания и сбор сведений. Ни один ребёнок не должен был отправляться в Москву по одной записи о способностях, без выяснения семейного положения и средств на содержание.

Истомин ещё раз просмотрел оба прошения.

— А нынешним просителям что ответить?

— Предложить испытание, как и прочим. Девочку, если мать позволит, можно посмотреть здесь, не отправляя за ней никуда. Но места прежде испытания никому не обещать.

Служитель, принёсший второе письмо, взял его обратно неохотно. Теперь ему предстояло объяснить знакомому, что просьбу приняли, но одного поручительства оказалось недостаточно.

Анна закончила писать условия первых испытаний. Отдельно оставила место для сведений о семье и службе. Истомин дополнил перечень словами о прежнем учении, чтобы по работе ребёнка можно было судить не только о результате, но и о том, чему его уже успели научить.

Пока бумаги сохли, Василиса велела приготовить для Вельяминова письмо.

Анна потянулась за новой страницей.

— Гришка бы за этот лист рассердился, – заметила она.

— Почему? – спросила Евдокия.

— Столько писать. Он бы лучше сразу показал, что умеет.

Василиса посмотрела на оставшиеся деревянные дощечки.

— Пусть показывает. А потом учится рассказывать об этом другим.

Письмо Прасковьи Фёдоровны всё это время лежало среди семейных бумаг.

Наталья передала его Евдокии лично, как и обещала. В нём не было ни требования немедленно выдать дочерей замуж, ни просьбы запретить иностранные переговоры. Прасковья хотела знать заранее, если дело дойдёт до серьёзного обсуждения, чтобы успеть высказать своё мнение о судьбе Анны, Екатерины и младшей Прасковьи.

Василиса предложила Наталье остаться, пока будет составлять ответ.

— Она ведь не против учителей, которых ты советовала? – спросила Евдокия.

— Не против. Только хочет сама решать, кого принимать в свой дом. И правильно хочет.

— А о замужестве?

Наталья положила руки на колени.

— Она их мать. Не может же впервые услышать о женихе после того, как послы обо всём договорятся.

— Не может, – согласилась Василиса. – Только обещать, что никакие переговоры не начнутся без её разрешения, я тоже не стану.

— Она такого и не просит.

— Знаю. Потому отвечу прямо.

Евдокия продиктовала письмо. В нём подтверждалось, что при серьёзном рассмотрении брачных предложений Прасковью постараются известить заблаговременно, дать ей возможность высказать соображения о дочерях и предполагаемых условиях союза. Решение же о государственных переговорах и обязательствах оставалось за теми, кому оно принадлежало по установленному порядку.

Наталья выслушала и попросила изменить одно слово.

— Не «сообщить после рассмотрения», а «известить прежде дальнейшего рассмотрения». Она именно этого добивается.

Василиса перечитала фразу.

— Хорошо. Исправим.

Когда письмо переписали набело, она поставила подпись.

Наталья взяла копию.

— Отправлю ей со своими бумагами.

Уходя, остановилась у двери.

— Знаешь, мне нравится, что ты нынче расспрашиваешь об учениках из других городов.

— Пока только собираемся.

— Всё равно. Прасковья ведь тоже дочерей учить хочет, хотя у неё для них уже приготовлена совсем другая жизнь.

Василиса посмотрела на письмо, которое ещё лежало на столе.

— Вот потому и не следует за детей решать всё прежде времени.

Наталья кивнула и вышла.

В школе Анна Зиберт готовила два задания для следующего урока.

Первое предназначалось мальчику, хорошо запоминавшему иностранные слова. Теперь ему требовалось пересказать смысл короткого отрывка по-русски, не заглядывая в перевод под каждой строкой.

Для Гришки Анна приготовила задачу с деревянными обрезками. Он должен был измерить их, показать, как соединит, и записать последовательность своих действий. Истомин настоял, чтобы последнее условие она не смягчала.

Анна долго выбирала, сколько места оставить под объяснение. Потом взяла лист побольше. Гришка наверняка испортит первую попытку.

В соседней комнате Юлия Борисова переписывала учебный текст для младших. С другого стола доносился голос Натальи Сезинцевой, которая помогала ученику разобрать трудное слово. Занятия шли своим чередом, хотя места для новых детей по-прежнему оставались ограничены.

Анна сложила приготовленные листы.

Из лечебного двора пришла наставница с корзиной чистого полотна. Она сообщила, что для ближайшего практического занятия будут только две ученицы: третью отец пока не разрешил приводить.

— Дарью? – спросила Анна.

— Её.

— Он получил наше объяснение?