«Царица, которой не было. Жизнь после смерти»

Отъезд Егора сам по себе не требовал разрешения родственника, но оставлял отца без помощника и ставил под угрозу исполнение этой договорённости. Старший родственник потребовал прежде решить, кто заменит подростка в мастерской.

Вельяминов надеялся разрешить дело до отъезда. Теперь приказная палата требовала устранить спор прежде выдачи дорожной бумаги.

Егор оставался дома, пока взрослые обменивались заявлениями. Несколько раз он приходил к воротам палаты, но внутрь его уже не звали: испытание было закончено, а новые задачи не могли изменить положение.

Когда наконец представили необходимые свидетельства, отец Егора сообщил, что этой осенью мальчик не поедет. Договориться о замене помощника в кузнице не удалось, а потерять возможность работать на прежних условиях семья не могла.

Зиберт прочла ответ возле школьного стола. Егоров лист с правильными расчётами лежал среди работ рекомендованных учеников. Она сделала помету об отсроченном отъезде и переложила его к бумагам тех, для кого места пока не будет.

На следующий день местный служитель принёс новый образец выписки. Отныне каждый спорный случай требовал письменного подтверждения основания отъезда.

Анна заметила, что князь Голицын лично не задерживал ни одной повозки. Однако Егор уже вернулся в кузницу, а его приглашение перестало быть действительным для ближайшей отправки.

Василиса получила возражение Голицына в октябре.

Вместе с ним пришли новгородские записи, письмо Вельяминова и перечень детей, чьи дела задержались из-за требования новых подтверждений.

Она сначала прочла собственное прежнее поручение, затем предложение князя. Между ними оказалось неприятно мало противоречий.

Евдокия и сама не разрешала вывозить зависимых подростков без выяснения их положения. Но теперь это условие предлагалось закрепить в письменном порядке, обязательном для всех местных исполнителей. Причём его нарушение становилось основанием для нового официального возражения.

Головин, ожидавший решения, положил рядом выписку о Егоре.

— Его мать в Новгороде уже спрашивала, нельзя ли вернуть приглашение. Но семья отъезда не допускает.

— А сам мальчик?

— Учиться хочет.

Василиса дочитала запись.

К моменту, когда люди наконец выяснили, кому какие обязательства надлежит исполнить, отец Егора уже отказался от осенней поездки сына. Мальчику предстояло вернуться в кузницу, хотя место среди рекомендованных он заслужил собственными силами.

— По Никите кто-нибудь требовал отправки? — спросила Евдокия.

— Нет. Вельяминов лишь признал его способности.

— Голицын это знает.

— Из бумаг должен знать.

Она закрыла папку.

Князь добивался не возвращения одного дворового мальчика, которого никто и не увозил. Он превращал прежде предусмотренную осторожность московских посланцев в публичное условие, которым смогут пользоваться владельцы и местные власти. Следующий спор уже нельзя будет решить одним неформальным разъяснением.

Отвергнуть возражение Евдокия могла. Тогда Вельяминов продолжал бы ссылаться на прежнее поручение, а новгородские служители — на отсутствие определённой процедуры. Дети ждали бы, пока взрослые выясняют, чья бумага важнее.

Василиса взяла чистый лист.

— Испытания продолжать, — сказала она. — Но прежде приглашения пусть удостоверяют положение ребёнка, согласие тех, кто вправе его отпустить, и назначенное содержание. Если возник спор, отправку задерживать до решения дела.

Головин записывал без возражений. Он уже видел новгородские бумаги и понимал, почему одного прежнего поручения оказалось недостаточно.

— По Никите рекомендацию оставить, — продолжила Евдокия. — Его способности никуда не делись оттого, что хозяин не отпускает. Приглашение, однако, не посылать.

— А по Егору?

Василиса некоторое время смотрела на лежавшую перед ней работу.

— Повторно узнать желание семьи. Если нынче не согласны, место за ним бесконечно держать нельзя. У нас других детей тоже ждут.

Головин отложил лист с Егориной записью.

До отъезда первых учеников требовалось подтвердить число свободных мест, а доходов для расширения содержания не появилось. После дела Панкратова она особенно хорошо знала, чего стоят обещания, сделанные без денег.

— Из прежних школьных расходов можно содержать троих? — спросила Евдокия.

— Троих, если использовать места выбывших учеников и не открывать дополнительных выдач. За остальных придётся искать отдельное обеспечение.

— Значит, троих. И по каждому пусть Истомин подтвердит, что место действительно свободно.

Она подписала новый порядок. Его копии предстояло отправить в Новгород и другим людям, которым впоследствии поручат подобные испытания.

Голицыну подготовили письменный ответ с сообщением о принятых условиях.

Василиса могла не соглашаться с князем в его отношении к чужой зависимости. Но указанный им пробел существовал, и исправить его теперь пришлось публично.

Когда Головин вышел, она ещё раз просмотрела лист Никиты. Правильный счёт, аккуратно исправленная ошибка, рекомендация Анны Зиберт.

На обороте стояли сведения о владельце и матери, остававшейся при том же дворе.

Василиса вернула бумагу в папку. Открытое школьное место требовалось кому-то отдать, а мальчик, чьи способности вызвали весь спор, по-прежнему не мог им воспользоваться.

Ответ регентши Голицын получил через несколько дней.

Он прочёл его при одном из людей своего дома, попросил изготовить копию для новгородских знакомых и распорядился хранить подлинник вместе с первоначальным возражением. Князь получил официальное подтверждение порядка, исполнения которого теперь могли требовать заинтересованные лица.

Приближённый спросил, следует ли готовить дальнейшее обращение.

— Пока нет, — ответил Голицын. — Посмотрим, как исполнят.

Он вернулся к другим бумагам.

В Новгороде получение нового порядка прежде всего заставило Вельяминова заново разобрать список возможных отъезжающих.

Делать это пришлось быстро: продлённое поручение подходило к концу. Истомин из Москвы просил Зиберт возвращаться к занятиям, а Вельяминову следовало закончить отбор прежде, чем осенние дороги станут совсем тяжёлыми.

К числу детей, чьи испытания требовали дальнейшего решения, относились Павел, Федот, Данила, Никита и Егор.

Павлу Осипову требовалось начальное обучение чтению и письму. Он по-прежнему помогал отцу в гончарной мастерской, и семья пока не собиралась отправлять его далеко от дома. Анна оставила рекомендацию продолжать занятия на месте.

Федот, сын торговца, при дополнительной проверке справился со счётом лучше, чем в первый день. Отец, уже понявший, что одного красивого письма для приёма недостаточно, обещал обеспечить проживание мальчика у московского знакомого и оплатить дорогу. Истомин подтвердил, что Федота можно присоединить к действующим занятиям без найма ещё одного наставника.

Данила получил одно из трёх мест, освободившихся в школе после выбытия прежних учеников. Два других предоставили детям из числа уже испытанных, чьи работы, семейное положение и согласие на отъезд удалось проверить без споров. Их имена внесли в дорожную роспись; отдельной истории они в новгородских испытаниях не имели.

Четвёртым стал Федот, за которого платил отец.

Никита остался в числе рекомендованных, но без разрешения владельца на отъезд. Егору приглашение отменили на нынешнюю осень после решения семьи.

Вельяминов перепроверил дорожные бумаги: трое получали содержание из прежних назначенных школьных средств, а Федот отправлялся на семейные деньги. Общую повозку и сопровождающего согласовали заранее; расходы каждого ученика были записаны отдельно, чтобы позднее казна не оказалась должна за то, чего не обещала.

Анне пришлось ещё раз объяснять матери Данилы, как всё устроено.

Женщина пришла с тем же узлом, только теперь бельё было выстирано и аккуратно переложено. Вельяминов показал ей письменное подтверждение места, назвал человека, которому Данила должен явиться по прибытии, и место его будущего проживания. Содержание было скромным, но определённым.

Мать попросила прочесть бумагу вслух.

Анна прочла.

Потом женщина взяла лист и долго рассматривала подписи, хотя сама едва разбирала написанное. Убедившись, что сыну назначены жильё и питание, согласилась окончательно.

— А если он мне письмо напишет, кто передаст?

Зиберт объяснила, через кого можно отправлять известия между Москвой и Новгородом. Данила уже хорошо писал; в отличие от многих других детей, ему не требовался помощник, чтобы рассказать о себе.

Матери же предстояло просить кого-нибудь прочесть полученное письмо.

Она знала это и всё равно была рада такой возможности.

Никиту вызвали перед самым отъездом.

Он пришёл один, в том же коротком кафтане, только длинный рукав теперь был подвёрнут и придерживался ниткой, успевшей распуститься у запястья.

Анна Зиберт положила перед ним чистовую запись его испытания.

— Отправляли в Москву. Ответ получили. Работы твои признали хорошими.

Никита прочёл первые строки, остановился на упоминании счёта и поднял голову.

— Значит, взяли?

Вельяминов объяснил, что рекомендация остаётся, но хозяин не дал разрешения на отъезд. Поэтому нынешней осенью мальчик поедет обратно в своё хозяйство, а учёбу сможет продолжить лишь настолько, насколько позволяют его положение и распоряжения владельца.

Никита слушал, не перебивая. Он понимал значение этих слов лучше, чем взрослые предполагали.

— Можно я ещё работы буду делать? — спросил он наконец.

Анна не стала обещать, что новые расчёты принесут другое решение.

— Делай, если хозяин позволяет. Местный учитель сможет посмотреть их и передать сведения, когда будет случай. Только не бросай службу самовольно.

Подросток кивнул.

Он уже собирался вернуть запись, когда Вельяминов предложил оставить ему копию.

Никита принял лист осторожно, стараясь не касаться свежего письма испачканными пальцами.

Потом вспомнил, что принёс ещё один расчёт.

На небольшом обрывке бумаги были обозначены размеры деревянной рамы. Одно число мальчик зачеркнул и заменил другим.

— Здесь отчего переменил? — спросила Анна.

— При первом счёте толщину боковой доски забыл. А тогда середина уже получается.

Зиберт проверила.

— Верно исправил.

Никита спрятал лист обратно за пазуху.

За дверью его окликнули: из мастерской послали человека поторопить мальчика к работе.

Он поклонился и выбежал.

Вельяминов некоторое время смотрел ему вслед.

— А на бумаге хороший ученик.

— Хороший, — ответила Анна.

Она убрала его запись к работам тех, кого пока нельзя было отправить.

Отъезжающих собрали во дворе приказной палаты.

Возле повозки стояли трое мальчиков с дорожными узлами: Данила и двое других, принятых на освободившиеся школьные места. Федот, четвёртый ученик, должен был присоединиться к ним за городом, где его отец заранее условился встретить сопровождающего.

У Данилы была новая рубаха, которую мать сшила из отложенного полотна. Сверху он надел прежний кафтан. Теперь тот сидел немного лучше: женщина укоротила рукава и переставила пуговицы.

Она принесла небольшой узел с едой, хотя знала, что в дорогу мальчика обеспечат необходимым.

— Это ему самому, — объяснила сопровождающему. — Коли проголодается прежде остановки.

Данила стоял возле повозки, серьёзный и бледный. Он успел несколько раз перечитать дорожную запись и теперь держал бумагу под кафтаном, опасаясь потерять её среди вещей.

Анна подошла проверить, помнит ли он, к кому должен обратиться в Москве.

Мальчик назвал человека и место, затем сам достал лист и показал строку с дальнейшими указаниями на случай, если назначенного служителя не окажется поблизости.

— Матери писать будешь? — спросила Зиберт.

— Буду.

Мать услышала и отвернулась к дорожному узлу, будто ей вдруг потребовалось поправить тесёмку.

Возле повозки возникло затруднение. Один из сундуков оказался тяжелее остальных, и возчик опасался ставить его сверху: крышка нижнего могла не выдержать. Люди попробовали подвинуть груз ближе к борту, но сундук перекосился, угрожая придавить лежавший рядом мешок.

Никита, пришедший вместе с работниками из мастерской, подставил под тяжёлый угол деревянный брусок.

— Сюда, — показал он. — Под днище. Теперь можно поворачивать.

Работники приподняли сундук, передвинули его на нужное место и закрепили верёвками. Возчик проверил узлы, после чего разрешил мальчикам садиться.

Никита отступил к стене.

Данила заметил его и протянул руку.

— Я тебе писать могу?

— Куда?

— В Новгород. Учителю. Он передаст.

— Пиши.

Попрощались они неловко, будто оба хотели сказать больше, но не знали, какие слова здесь годятся.

Мать Данилы в последний раз поправила ему ворот и потрогала узел с едой. Она всё ещё держала его за край, когда возчик окликнул мальчика.

Пришлось отпустить.

Вельяминов передал сопровождающему дорожные бумаги, убедился, что тот знает места остановок, и отошёл от повозки. Зиберт осталась возле матери, пока лошади не тронулись.

Данила оглянулся.

Мать подняла руку, однако за повозкой не побежала. Дождалась, пока та выехала за ворота, потом нагнулась и подобрала обрывок верёвки, оставшийся от дорожного узла.

Никита задержался у пустого места, где стоял сундук.

Из мастерской за ним уже послали.

Он подхватил оставленный у стены деревянный брусок и отнёс к сложенным доскам. Потом вытер ладони о кафтан и пошёл обратно, туда, где его ожидала работа.

Глава 15. Голос протопопа

Октябрь – ноябрь 1703 года. Москва.

Даты – по старому стилю.

В середине октября Акулина Боброва не пришла на занятия.

Наставница обнаружила её отсутствие, когда собирала тетради для проверки. Девочка обычно сидела у окна, поближе к свету, и неизменно оставляла возле чернильницы какой-нибудь клочок бумаги с выписанными словами. Сегодня на её месте лежала забытая тетрадь, а рядом устроилась младшая ученица, которой прежде приходилось тянуться через плечо соседки, чтобы разглядеть написанное на доске.

Наставница отложила тетрадь.

— Акулину никто не видел?

Ответила одна из старших:

— Вчера её мать к тётке водила. А нынче, говорят, отец не пустил.

Причины девочка не знала.

К обеду выяснилось, что дома оставили ещё одну ученицу. За третьей прислали после утреннего занятия, хотя никакой болезни в семье не случилось. Отец велел привести дочь домой и впредь отпускать её лишь после отдельного разговора с наставницей.

Та велела передать, что готова принять его завтра. Но на следующий день вместо отца явилась мать Акулины.

Женщина вошла в школьную горницу, дождалась, когда ученицы закончат переписывать заданный отрывок, и попросила отдать дочерину тетрадь. Сама Акулина, объяснила она, пока заниматься не будет.

— Заболела?

— Здорова, благодарение Богу.

— Тогда что случилось?

Женщина помедлила, поправляя выбившийся из-под платка волос. Она была одета чисто, но небогато; пальцы покраснели от холодной воды, на правой ладони темнела маленькая трещина возле большого пальца.

— Муж велел забрать её из школы.

— Отчего?

— Люди разговаривают.

Наставница предложила сесть. Женщина отказалась, однако и уходить не спешила.

Оказалось, несколько дней назад родственница мужа пришла к ним с известием, будто в государевой школе девиц учат врачевать мужчин, а наставления берут из чужеземных книг. Та же родственница напомнила, что Акулине уже тринадцать лет и скоро придётся думать о замужестве.

— Акулина ведь к лечебному двору отношения не имеет, — сказала наставница. — Она занимается письмом и счётом.

— Я знаю. И мужу говорила.

— Почему же он её не отпускает?

Женщина посмотрела на открытую дверь, за которой слышались голоса учениц.

— Он боится, что потом никто разбирать не станет, кто чему учился. Скажут, девка в лекарской школе была, и довольно.

Наставница хотела возразить, но женщина продолжила:

— У нас старшая дочь замужем. Её свекровь уже спрашивала, что за учение у младшей. А мужу на торгу всякое пересказывают. Он человек вспыльчивый. Вчера сказал: хватит, пускай дома сидит.

Сама мать не желала прекращать занятия. Акулина научилась разбирать письма, помогала записывать хозяйственные расходы и этим летом впервые самостоятельно написала родственникам в другой город. Ответ пришёл недавно, и девочка трижды перечитывала его вслух.

— Она вчера плакала, — призналась женщина. — Просила хотя бы до зимы походить. Муж запретил.

Наставница взяла со стола тетрадь.

— Я могу поговорить с ним.

— Он к протопопу Сергию собирается. Хочет прежде у батюшки узнать, правильно ли поступает.

В голосе женщины слышалась надежда. Возможно, она рассчитывала, что духовник рассудит иначе и мужу придётся согласиться.

Наставница предложила пока оставить тетрадь в школе. Здесь были незаконченные упражнения, к которым девочка могла вернуться, если отец переменит решение.

Женщина согласилась.

Перед уходом она задержалась возле лавки, где две младшие ученицы разбирали слова по складам. Одна никак не могла прочитать длинную строку, другая терпеливо показывала ей буквы.

— Наша тоже так сперва мучилась, — сказала женщина. — А теперь сама письма пишет.

Она ушла, оставив дверь неплотно прикрытой. Наставнице пришлось подняться и закрыть её: из сеней тянуло холодом.

Гаврила Бобров пришёл к Сергию после воскресной службы.

Он знал протопопа много лет, жертвовал свечи к праздникам, иногда просил совета по семейным делам и не принадлежал к людям, которые ради всякой неприятности ищут духовного заступничества. На этот раз его привела не только тревога за дочь. Ему хотелось прекратить разговоры, начавшиеся среди родни.

Сергий выслушал его в небольшой комнате возле церкви. Приходской служитель подбрасывал дрова в печь; на подоконнике лежали несколько свёрнутых записок о поминовении.

— Акулина к больным ходила? — спросил протопоп.

— Нет, батюшка. Она грамоте училась.

— Тогда отчего лекарства поминаешь?

Гаврила рассказал о слухах и о том, что случилось с Дарьей, дочерью одного из знакомых служилых людей. Та, по словам рассказчиков, после посещения лечебного двора попробовала сама помочь больной служанке, хотя позволения на это не имела.

Сам Гаврила ни Дарью, ни её отца близко не знал. Историю передали ему через двух человек, и каждый прибавил что-то своё.

— Говорят, отец её больше не пускает.

— С ним я ещё не беседовал.

— А другой говорит, будто девок там чужеземцы учат человеческое тело разбирать.

Сергий нахмурился.

— Кто говорит?

Гаврила назвал торгового знакомого. Откуда тот получил известие, объяснить не смог.

Протопоп велел ему отделять услышанное от того, что он знает сам.

— Ты дочь в школу за грамотой отдал. Она там дурному научилась?

— Нет.

— Против отцовской воли поступила?

— Тоже нет.

— За что же наказал?

Гаврила не ожидал такого вопроса.

— Я её от худой славы берегу.

— От какой славы, коли сама ничего худого не делала?

— А люди станут спрашивать?

Сергий прошёл к столу и убрал одну из записок под книгу.

— Будут. Люди и без школы спрашивать умеют. Только если учение действительно выходит за должную меру, надобно узнать, где эта мера нарушена. Тогда и судить.

Гаврила рассказал, что его жена уже ходила к наставнице. Та уверяла, будто девочки, обучающиеся письму, вовсе не обязаны посещать лечебный двор.

— Стало быть, такое разделение есть, — заметил Сергий.

— На словах есть.

— Проверим.

Протопоп обещал расспросить людей, знающих школьное дело. Но отпускать дочь обратно до выяснения обстоятельств Гавриле не советовал.

Тот вернулся домой с чувством, что поступил предусмотрительно. Жена, услышав о разговоре, спросила, запретил ли батюшка Акулине учиться.

— Не запретил. Сказал, прежде разобраться надобно.

— А пока?

— Пока дома побудет.

Акулина сидела в соседней горнице и слышала последние слова. Когда мать позвала её помогать с бельём, девочка вышла молча.

В течение следующих двух недель Сергий узнал о школе больше, чем за всё предыдущее лето.

К нему приходили родители, женщины из благотворительных домов, несколько прихожан, чьи родственники служили при лечебном дворе. Одни просили защитить дочерей от неподобающих занятий, другие хотели удостовериться, что им позволят продолжать обычную грамоту.

Принесли и сведения о Дарье.

Её отец действительно получил разъяснение наставницы, но дочь пока оставил дома. Он не утверждал, будто девочку учили запрещённому делу. Его сердило, что она, увидев несколько приёмов ухода за больной женщиной, решила самостоятельно повторить их.

Сергий узнал также, что в лечебном дворе давно работают две девушки, подготовленные прежней наставницей Марфой. После её отъезда на север они остались при своих обязанностях под наблюдением другой опытной женщины. Новых постоянных учениц к ним не принимали.

Часть школьниц лишь изредка допускали смотреть отдельные занятия, и то после согласия родителей.

Эти обстоятельства протопоп принял во внимание. Но услышанное не успокоило его окончательно.

В государевой школе обучались девочки, которым предлагали больше занятий, чем получали их матери. Рядом существовал лечебный двор, где трудились женщины, освоившие непривычные навыки. Некоторые объяснения переводили из иностранных книг. А родители, как выяснилось, представляли себе устройство этого обучения совершенно по-разному.

В воскресенье Сергий заговорил об этом после службы.

Он не выходил с отдельной проповедью против школы. Сперва ответил на несколько вопросов, затем попросил задержаться тех, у кого дети посещают государевы занятия.

В церкви оставалось человек тридцать. Возле дверей переговаривались женщины, мальчишка с сонным лицом ждал отца, прислонившись к стене. Догоравшие свечи потрескивали от сквозняка.

— Грамота девицам не возбраняется, — начал Сергий. — И милосердие к больному человеку грехом назвать нельзя. Но добрые дела тоже требуют разумения.

Он рассказал о различии между уходом за больными женщинами и самостоятельным лечением, которого не следует поручать детям. Затем спросил присутствующих, всякий ли родитель знает, кому доверена его дочь, какие книги ей дают и чему она вправе учиться без отдельного разрешения семьи.

Один из прихожан возразил, что его девочка только пишет и считает, а в лечебный двор ни разу не ходила.

— Значит, тебе ведомо её занятие, — ответил Сергий. — Другому человеку может быть неведомо. Пусть узнает.

Женщина, стоявшая возле стены, попросила передать наставницам, чтобы матерям дозволяли присутствовать на занятиях, связанных с уходом за больными.

— О том и станем просить, — сказал протопоп.

Он напомнил, что помощь роженицам и больным женщинам издавна лежит на женских руках. Знания опытной повитухи или сиделки полезны, если передаются с должным надзором. Но девочка, едва увидевшая приём, ещё не становится мастерицей. За её ошибку пострадает больной, а отвечать придётся семье.

Потом он заговорил о книгах.

— Чужой язык сам по себе скверны не несёт. Но нельзя давать детям наставления, которые и взрослый без сведущего человека истолкует неверно. Кто выбирает такие книги? Кто проверяет перевод? Это надобно знать прежде, чем доверять ему дочь.

Гаврила Бобров слушал возле входа. Он надеялся услышать прямой запрет, но протопоп говорил главным образом о надзоре и семейном согласии.

После службы к Сергию подошли сразу несколько человек.

Одни благодарили за разъяснение. Другие просили сказать прямо, следует ли забирать детей из школы. Протопоп отвечал, что решать должны родители, разобравшись в самом учении.

По московским дворам эти слова разошлись иначе.

К концу недели рассказывали, будто Сергий обвинил государевых наставниц в опасном новшестве. Где-то уверяли, что девочек собираются учить врачевать мужчин. В другом приходе говорили уже о чужеземных книгах, которые не дозволено показывать незамужним девушкам.

Сам Сергий таких утверждений не делал.

Но родители всё чаще откладывали возвращение дочерей к занятиям.

Тихон Ларионов перестал присылать полотно в конце октября.

Наставница лечебного двора узнала об этом, когда приказчик доставил обычные припасы, но вместо двух свёртков добротной ткани привёз только небольшую записку. В ней хозяин сообщал, что прежнюю помощь школьному письму и счёту сохраняет, а выдачи на занятия уходом за больными прекращает до разъяснения нового порядка.

Наставница нашла его в лавке на торговом дворе.