"Царица, которой не было. Смерть Петра"

Пётр взял со стола деревянную дощечку, приложил к ней железное соединение. Деталь не подходила, и он раздражённо бросил её обратно.

— Сколько раз видел: один хороший человек всё на себе держит. Потом человека нет — и дело развалилось.

Кузьма смотрел, как Пётр снова зовёт мастера.

Такой взгляд на царицыны учреждения был опаснее простой семейной ссоры. Если Пётр добьётся своего, школе уже не понадобится Евдокия для ежедневного распоряжения. А когда дело сможет обходиться без неё, всякий, кто прежде искал помощи у царицы, начнёт задумываться, к кому теперь следует идти.

Однако государь мог быть прав и в другом. Люди болеют, умирают, теряют расположение. Кузьма сам не раз видел, как хорошее хозяйство приходило в упадок после смерти владельца.

— Тогда надобно, чтобы те, кто работает, знали новый порядок, — сказал он. — Пока они только слышат, что книги забрали.

— Узнают. Савва разберёт расходы, потом назначим, кому отвечать.

Пётр присел возле стола, рассматривая образец снизу.

— А Дуню я не обидел. Пусть занимается, чем прежде. Только распоряжения государевы должны быть государевыми.

Кузьма хотел спросить о будущем Алексея, но Пётр уже позвал мастера и принялся показывать ему, где следует изменить соединение. Разговор оборвался сам собой.

Нарышкин не стал возвращать его к Евдокии. Он уже услышал достаточно.

Уходя, Кузьма дождался, пока Пётр вновь обратит на него внимание.

— Государь, коли станут людей по новым местам распределять, пусть не забывают, кто на чьём содержании был. Иной человек за чужое жалованье поручился, иной своих в обучение отправил.

Пётр коротко взглянул на него.

— Боишься за своих?

— За них тоже.

— Своих не обижу, коли исправно служат.

Кузьма не стал спрашивать, кого именно государь считает «своими».

Пётр проводил его к двери на несколько шагов, но у порога задержал.

— К Дуне пойдёшь?

— Думал зайти.

— Передай, чтобы людей не прятала.

Кузьма остановился.

— Каких именно, государь?

Пётр нахмурился.

— Не всех назвали, кто ей по делам помогает. Мне Савва сказал. Пусть полный перечень дадут. Не желаю по каждому человеку отдельно выспрашивать.

— Передам, — сказал он.

Пётр кивнул и вернулся к мастерам.

Кузьма вышел.

Во дворе было сыро. С крыши стекала талая вода, возле крыльца служитель сдвигал грязную солому в сторону. Кузьма остановился под навесом, натягивая перчатки.

Теперь он понимал, чего добивается государь.

Не понимал другого: насколько далеко тот собирается зайти, если Евдокия станет сопротивляться.

На женскую половину Кузьма направился без лишних расспросов.

У перехода его остановили, попросили назвать причину посещения. Он сказал, что пришёл к государыне по семейному делу, и этого оказалось достаточно. Служитель послал спросить, примут ли его, но не стал записывать в число посетителей школы или лечебного двора.

Кузьма подождал, пока вернётся ответ.

Впрочем, ожидание затянулось.

Пока он стоял у окна, мимо дважды прошли служительницы со свёртками белья. Затем появился юный переписчик, явно заблудившийся в переходах, и принялся спрашивать дорогу. Служитель отправил его обратно, указав нужную дверь.

Кузьма наблюдал за этим с растущим недовольством. Вчера он ещё счёл бы новый порядок обычной государевой осторожностью. Теперь, после разговора с Петром, видел, что люди уже начинают перекладывать решения друг на друга, лишь бы не отвечать за неверный допуск.

Наконец за ним пришла Аксинья Самохвалова.

— Кузьма Иванович.

— Аксинья Тимофеевна.

Они поклонились друг другу.

— Государыня примет. Только сейчас у неё женщина из лечебного двора. Надобно немного подождать.

— Подожду.

Аксинья проводила его в комнату, где обычно ожидали знакомые люди. Там было тепло, пахло сушёными яблоками и свежим полотном.

Кузьма снял перчатки.

— Говорят, у вас нынче много хлопот.

— У кого их мало?

— Государевы люди расспрашивают?

— Расспрашивают.

— И много узнают?

Аксинья посмотрела на него.

— Что им велено, то и узнают.

— А что не велено?

— Тогда пускай не спрашивают.

Кузьма рассмеялся.

— Всё такая же.

— А вы всё любите спрашивать, Кузьма Иванович.

Она вышла.

Кузьма некоторое время смотрел на закрытую дверь.

От Аксиньи он не узнал почти ничего. Зато выяснил, что она не намерена доверять ему только потому, что он знатен и знаком с государыней.

Он не обиделся.

Сам поступил бы так же на её месте.

Василиса приняла его за столом, на котором уже лежали бумаги.

Увидев Нарышкина, поднялась.

— Кузьма Иванович. Не ожидала.

— Я и сам не думал нынче приезжать.

Он поклонился и заметил, что она выглядит усталой. Под глазами залегли тени, а на рукаве осталась едва заметная чернильная полоска.

— Дурно спали?

— Последние две ночи.

— Вижу.

Она предложила сесть. Кузьма положил перчатки рядом и начал с того, ради чего действительно собирался к ней приехать.

— У сестры младшая девочка с горячкой лежит. Лекаря я отправил, да сестра просит ещё помочь. Говорит, у вас при лечебной службе хорошие женщины есть, за больными умеют смотреть.

Василиса сразу посерьёзнела.

— Сколько дней болеет?

— Второй. Может, третий. Сестра неясно написала.

— Остальные дети здоровы?

— Пока да.

— Пусть больную держат отдельно, насколько возможно. И лекарь посмотрит, нет ли признаков заразной болезни. По письму я ничего определённого сказать не могу.

Она спросила ещё о горячке, кашле и сыпи, но Кузьма смог ответить лишь на часть вопросов.

— Если лекарь сочтёт нужным, пришлём из лечебной службы опытную помощницу, — сказала она. — Только прежде надобно узнать, чем девочка больна.

— Благодарю.

Он убрал письмо сестры обратно за пазуху.

Василиса помедлила.

— Вы ведь не одной племянницей заняты.

— Не одной.

Кузьма рассказал, что был у Петра. Не пересказывал всего разговора, но передал главное: государь не намерен закрывать учреждения, зато хочет устроить их так, чтобы они могли работать независимо от личных распоряжений Евдокии.

Она выслушала это без удивления.

— Он мне говорил.

— Знаю. Но я хотел сам понять, чего он добивается.

— И поняли?

— Отчасти.

Кузьма не стал утверждать больше.

Василиса смотрела на него внимательно. Он почувствовал, что она ждёт чего-то ещё, возможно, обещания заступничества. Но обещать он не собирался.

— Пётр велел передать, — сказал Кузьма, — чтобы людей не прятали. Ему не понравилось, что в поданных сведениях названы не все помощники школы и лечебной службы.

Она резко подняла голову.

— Так и сказал?

— Передать велел. Но об именах при мне не говорил.

Василиса встала и подошла к окну.

Некоторое время Кузьма ждал, не понимая причины её молчания.

— У вас с этими списками затруднение? — спросил он.

— Есть человек, о котором государевы люди уже справлялись.

— Кто?

— Аграфена Трифонова.

Кузьма знал это имя. Трифонова появлялась при дворе, была знакома с некоторыми людьми из окружения Евдокии, иногда помогала в семейных и хозяйственных делах. Но с кем она встречалась помимо этого, он представлял плохо.

— Что им от неё понадобилось?

— Не знаю. Подьячий назвал её по имени, хотя в списке её нет.

— А где она сама?

— Не могу найти.

— Давно?

— Со вчерашнего дня. Вчера послала за ней, а дома никого не оказалось, кто мог бы сказать, когда вернётся.

Кузьма нахмурился.

Отсутствовать один день было обычным делом. Сам он порой уезжал по семейным хлопотам, не оставляя каждому знакомому подробного отчёта о дороге.

Но Василиса выглядела тревожнее, чем требовали обстоятельства.

— Вы полагаете, с ней что-нибудь случилось?

— Ничего не полагаю. Я хочу узнать, где она.

Он посмотрел на её руки. Она стояла возле окна, сжимая пальцами край рукава.

— Аграфена служит при школе?

— Постоянно нет.

— А поручения исполняет?

— Иногда.

— Тогда могут спросить, почему её не назвали.

Василиса отвернулась от окна.

— Вы тоже станете меня расспрашивать, Кузьма Иванович?

Он почувствовал раздражение.

У Петра ему пришлось осторожно подбирать слова, чтобы не дать государю повода заподозрить родню в сопротивлении. Здесь, у Евдокии, выходило почти то же самое, хотя он приехал по собственной воле.

— Я спрашиваю, потому что не знаю, — ответил он. — А вы, видно, знаете больше, чем говорите.

— Не всё, что мне известно, относится к государевым делам.

— Верю.

Он поднялся и взял перчатки.

Василиса обернулась.

— Уже уходите?

— Не хочу превращать разговор в допрос. Вы мне ничего объяснять не обязаны.

Она некоторое время молчала, потом вернулась к столу.

— Простите. Я устала.

Кузьма сел обратно. Ему не понравилось, что он так быстро рассердился. Обычно выдержки хватало на гораздо более неприятные беседы.

— Я приехал не отнимать у вас людей, Дуня.

Она подняла на него глаза.

Он позволил себе привычное обращение лишь после того, как она сама заговорила с ним мягче.

— Тогда чего хотите?

— Понять, не придётся ли моим домашним вскоре отвечать за чужие решения.

— Вашим?

— Моим. И тем Нарышкиным, которые к государю ходят, и тем, кто от двора далеко живёт.

Василиса ждала продолжения.

Кузьма вынул из-за пояса сложенную записку. Это был черновик письма, которое он собирался отправить одному из родственников, помогавшему несколько раз собирать припасы для лечебной службы.

— Вот здесь люди моего дома собирали деньги и полотно. По вашей просьбе. Если завтра спросят, кто велел и на каком основании, отвечать придётся мне. А я даже не знаю, считают ли теперь подобную помощь частью государева дела.

Он положил записку на стол.

— Я не желаю отказываться от того, что обещал. Но и превращать каждое своё пожертвование в доказательство, будто Нарышкины держат отдельный двор возле царицы, не стану.

Василиса внимательно прочла несколько строк.

— Эти деньги собирались для больных. Они не давали вам никаких назначений или власти.

— Знаю. Только знать это нам с вами недостаточно.

Он подождал, пока она вернёт записку.

— Я на стороне Нарышкиных, — сказал Кузьма. — Не против вас и не против государя. Но если мне придётся выбирать между семейным обязательством и чужой ссорой, сначала позабочусь о своих.

Василиса отодвинула бумагу.

— Я не прошу выбирать.

— Потому и могу говорить с вами прямо.

Он не был уверен, что она согласилась. На мгновение в её лице появилось выражение, которое Кузьма уже видел у других людей, ожидавших от него помощи: будто отказ ещё не прозвучал, но надежда уже стала меньше.

— Государь желает, чтобы работа шла без вашего ежедневного вмешательства, — добавил он. — Может статься, это и к лучшему для самой школы.

— Пока вмешиваться приходится во всё, — устало ответила Василиса. — Даже в то, кому заплатить за уже сделанную работу.

Она не стала рассказывать подробности, и Кузьма не спросил.

В соседней комнате раздался стук, затем чей-то быстрый шёпот. Василиса повернула голову, прислушалась, но никто не вошёл.

Кузьма вспомнил собственные хозяйственные книги и человека, который утром просил поручиться за долг. Если бы он стал разбирать каждый чужой расход, ему давно пришлось бы отказаться от собственных дел.

Он оставил записку возле Василисы.

— Передайте Птицыну, пусть объяснит, как теперь оформлять наши пожертвования, чтобы не было вопросов. Удобнее сделать это сейчас, пока никто не начал обвинять друг друга.

Василиса кивнула.

— Передам.

Она хотела ещё что-то сказать, но остановилась.

Кузьма не стал настаивать.

Они простились спокойнее, чем говорили последние полчаса. Василиса обещала узнать о болезни племянницы через лекаря и помочь, если понадобится человек из лечебной службы.

Это было обещание, которому он верил.

Остальное оставалось неясным.

В переходе Кузьма столкнулся с Хлебниковым.

Роман нёс под мышкой несколько свёрнутых листов. Увидев Нарышкина, остановился и поклонился.

— Роман, ты ведь при государыне книги ведёшь?

— Веду, сударь.

— Много нынче хлопот?

— Хватает.

Кузьма хотел спросить, не знает ли тот чего-нибудь об Аграфене, но передумал.

Молодой подьячий отвечал за бумаги, а не за поездки придворных знакомых. Расспросы о Трифоновой от Нарышкина могли сделать её имя ещё заметнее.

— Государевым людям книги все передали? — ограничился он.

— Все, какие велено. По описи.

— А копии у вас остались?

— Не все. Что могли, переписали.

— Тогда берегите оставшееся. Без записи нынче и правому человеку оправдаться трудно.

Хлебников посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Бережём, сударь.

Кузьма кивнул и пошёл дальше.

Роман остался стоять с бумагами, а затем направился к покоям царицы.

Нарышкин не стал оборачиваться.

У ворот его догнал молодой человек из домашних.

Он ждал возле кареты, но, едва увидел хозяина, выступил вперёд.

— Сударь, из дома весть.

Кузьма остановился.

— От сестры?

— Нет. От нашего человека, что утром о царицыном дворе расспрашивал. Ему тогда сказали, будто и Трифоновой несколько дней не видали. Он принялся выяснять, правда ли, а ответ передали только сейчас.

Кузьма нахмурился.

— Я велел прекратить расспросы.

— Он прежде успел, сударь.

Кузьма отошёл ближе к карете, пропуская мимо двух служителей с тяжёлым свёртком.

— Говори.

— Аграфена Никитична вчера вечером уехала из дому. Сказала, будто к родственнице. А карету, похожую на её, видели на дороге к Преображенскому.

— Кто видел?

Человек назвал возчика, знакомого одному из домашних. Тот якобы узнал карету по лошадям и обивке, но самой Трифоновой не разглядел.

— Значит, не знаем, была ли она там, — сказал Кузьма.

— Не знаем, сударь.

— И откуда возчик узнал, к кому она собиралась?

— Из её дома будто говорили.

Кузьма недовольно поморщился.

Слишком много «будто» для одного известия.

Он попытался восстановить время. Если Аграфена уехала вчера вечером, то посыльный Василисы уже мог не застать её дома. Утром царица узнала об этом от Аксиньи. Сообщение не противоречило известному ему, но и ничего не доказывало.

Карету могли спутать. Самой Аграфены никто не видел.

— Больше никого не расспрашивать, — велел он.

— Слушаюсь.

Кузьма собирался садиться, но остановился.

— От сестры вести не было?

— Пока нет.

Это тревожило его сильнее рассказа возчика.

— Как приедем, первым делом узнай, не прислали ли ответа. И если лекарь оттуда вернётся, сразу ко мне.

Он устроился в карете. Молодой человек хотел забраться следом, но Кузьма остановил его.

— Поедешь с кучером. Мне надо подумать.

Карета тронулась.

Преображенское само по себе ничего не доказывало. Туда ездили по разным причинам. Если Аграфена действительно направилась в ту сторону, она могла навещать знакомых, выполнять поручение или заниматься собственными делами.

Кузьма не знал ни причины её отъезда, ни того, кто первым заинтересовался её отсутствием.

У царицы он мог бы оставить короткую записку о слухе. Мог послать человека обратно, пока карета ещё не выехала со двора.

Но тогда пришлось бы объяснять, откуда у него сведения. И почему люди Нарышкина расспрашивают о женщине, которая выполняет поручения Евдокии.

Кузьма достал из-за пояса письмо сестры и перечитал последние строки.

О болезни девочки она написала мало. О придворных слухах — ещё меньше.

Он сложил письмо, убрал обратно и постучал в переднюю стенку кареты.

— Домой, — велел кучеру. — И без остановок.

Говорить о Трифоновой он пока никому не собирался.

Глава 4. Карта

Василиса велела принести два листа бумаги.

Хлебников, вошедший с утренними записями, сперва решил, что она собирается переписывать перечень людей, помогавших школе. Он положил принесённые бумаги на стол, достал из-под них чистый лист и потянулся за пером.

— Не эти, Роман. Два больших листа, — сказала Василиса. — И чернила оставь.

Хлебников оставил чистые листы и вышел.

Она подвинула первый лист и написала наверху: «Надёжные».

На втором — «За Петром».

Перечитала оба слова и отложила перо.

Вчера после ухода Кузьмы Нарышкина она собиралась заняться списком расходов, но вместо этого долго сидела за столом, вспоминая людей, с которыми разговаривала в последние недели. Нарышкин уверял, что стоит на стороне своего рода. Птицын работал как прежде, хотя уже не мог свободно распоряжаться деньгами. Куракин не приезжал. Государевы люди расспрашивали об Аграфене, которой так и не удалось передать записку лично.

Каждый случай по отдельности ещё можно было объяснить. Вместе они складывались в порядок, которого Василиса пока не понимала.

Она вновь взяла перо.

Первым написала имя Аксиньи Самохваловой.

Потом задержалась.

Аксинья служила ей давно. Знала её привычки, могла возразить без страха и не нуждалась в постоянных объяснениях. Недавно она предупредила, что исключение Аграфены из списка может обернуться неприятностями. А затем выполнила распоряжение, с которым была не согласна.

Разве не так поступает надёжный человек?

Василиса оставила имя.

Следом записала Птицына и Хлебникова. Против каждого хотелось сделать помету. Птицын отвечал за деньги и людей; если государь окончательно переподчинит учреждения, Ивану придётся выбирать не столько между Петром и Евдокией, сколько между прежним способом работы и возможностью продолжить дело. Хлебников же скорее поссорится с любым начальником, чем согласится переписать неверную цифру.

Она усмехнулась.

Трудно было представить Романа участником политического заговора. А вот человеком, который в самый неподходящий момент предъявит подлинную запись, — очень легко.

Василиса окунула перо в чернильницу, намереваясь дописать его имя, когда за дверью послышались шаги.

Аксинья появилась прежде, чем Василиса успела закончить.

Она принесла ответ из дома Аграфены Трифоновой. Посыльного снова приняли домашние, но самой хозяйки по-прежнему не оказалось.

— Записку передали? — спросила Василиса.

— Первую оставили ещё вчера. Нынче сказали, что лежит у неё в комнате.

— Значит, Аграфена домой не возвращалась.

— Может, и возвращалась, государыня. Мне этого не сказали.

Аксинья расстегнула тёплую накидку. По подолу тянулась узкая полоска грязи — должно быть, пришлось пересекать двор после дождя.

— Кто ездил?

Она назвала человека из прислуги.

Василиса знала его давно. Он не был особенно разговорчив и редко приносил известия сверх порученного.

— Больше не посылай его одного. Пусть с кем-нибудь из знакомых Аграфены поговорят. Только не у дверей и не при посторонних.

Аксинья выслушала распоряжение, затем заметила лежавшие на столе листы.

— Что это у вас?

— Людей разбираю.

— Каких?

Василиса подвинула бумаги.

Аксинья прочла заголовки.

— «Надёжные», — произнесла она. — «За Петром». И куда же меня положили?

— В надёжные.

— Благодарствую.

Она сказала это настолько сухо, что Василиса подняла голову.

— Не нравится?

— Мне-то что. Только странная выходит запись.

— Почему?

— Да вот Роман Хлебников. Он вам верно служит. А коли государь ему велит верную книгу составить, он и государю так же верно составит. И что теперь, в два списка его писать?

Василиса не ответила.

Аксинья прочла имена внимательнее.

— А Головин где?

— Ещё не дошла.

— Дойдёте — тоже подумайте. Он государев человек, а не ваш. Только ведь и вас не всякому в обиду даст.

— Ты считаешь, это одно другому не мешает?

— Когда как.

Аксинья подошла к окну, поправила зацепившуюся за гвоздь занавеску.

— Иное дело — человек вас любит. Иное — за вас перед государем спорить станет. А иное — исполнит ваше слово, пока государь другого не приказал.

Василиса посмотрела на исписанный лист.

— Знаю.

— Тогда зачем всех вместе собирать?

— Чтобы видеть, на кого могу положиться.

— В каком деле?

Василиса открыла рот и закрыла его.

Действительно, в каком?

Она могла доверить Птицыну хозяйство, но не всякую тайну. Хлебникову — документы, но едва ли разговор с человеком, от которого нужно скрыть истинную причину просьбы. Кузьме Нарышкину — семейное поручение, однако вчера он достаточно ясно объяснил, что не собирается принимать на себя политические обязательства ради неё.

Аксинья, должно быть, заметила её замешательство, но ничего не сказала.

— Оставь меня, — попросила Василиса.

— Слушаюсь.

У двери Аксинья задержалась.

— Аграфене ещё раз передам, что вы зовёте. Только если она по своим делам уехала, не думаю, что стоит весь двор поднимать.

— Не поднимай.

Аксинья вышла.

Василиса перечитала написанное.

На первом листе стояли три имени. Второй оставался пустым.

Она зачеркнула оба заголовка, положила листы под стопку старых писем и взяла чистую бумагу.

К полудню на новом листе появилось несколько столбцов.

Василиса не стала придумывать им названия сразу. Сперва выписала дела, с которыми ей предстояло разбираться: школа, лечебная служба, деньги, назначения, переписка, люди при дворе. Под каждым оставила место для имён.

Постепенно обнаружилась неудобная вещь: одни и те же люди попадали сразу в несколько столбцов.

Птицын занимался расходами, но через него проходили поставщики, учителя, помощницы Марфы Митрофановны. К нему же обращалась Ртищева, когда требовалось разобраться с частной помощью вдовам. Хлебников вёл книги, составлял выписки и мог подтвердить, какое распоряжение было отдано, но сам не решал, на что тратить деньги.

Истомин отвечал за школу и учеников, однако теперь его сведения интересовали не только Василису. Государь хотел знать, кого из воспитанников можно определить к службе.

Василиса соединила имена Птицына и Хлебникова тонкой чертой. Возле неё написала: «Расходы. Описи».

От Истомина провела линию к школе, а рядом отметила: «Подготовка учеников. Государев запрос».

Потом взялась за дворянские фамилии.

Нарышкины. Голицыны. Куракины. Долгоруковы. Шереметевы. Апраксины. Головины.

О Нарышкиных — достаточно, чтобы не считать их единым целым. Кузьма прямо говорил о собственных интересах. У него были родственники, имущество, обязательства перед домашними. Некоторые люди его дома участвовали в сборе денег и полотна для лечебной службы. Это было делом, за которое он отвечал, но не обещанием выступать на стороне царицы при любом споре с Петром.

От имени Кузьмы провела линию к Птицыну: тот должен был разобраться, как учитывать пожертвования. Рядом поставила небольшой вопросительный знак. Прежние средства собирались для больных, но новый порядок их оформления ещё не был определён.

Следом записала Бориса Куракина.

С ним было сложнее. Его прежняя семейная связь с Лопухиными через Ксению Фёдоровну была ей известна, однако после смерти Ксении отношения не могли оставаться прежними. Куракин не приезжал и не высказывался ни за неё, ни против. Вносить его в число сторонников только из-за родства было бы неразумно.

Головин занимал другое положение. Он был близок к государевым делам, а значит, через него проходили сведения и решения, к которым у Василисы не было прямого доступа. Но она знала его не только как человека Петра и не собиралась приписывать ему враждебность за одну лишь службу государю.

Голицыных было много. Долгоруковы не составляли единого двора. Апраксины и Шереметевы имели собственные служебные связи. Где-то отношения определялись браком, где-то — давней дружбой, где-то — подчинением и полученным назначением.

На старых географических картах, которые ей доводилось видеть, города соединяли дорогами и реками. Здесь вместо дорог были браки, жалованье, служебные назначения, письма и просьбы.

После обеда пришёл Птицын.

Он появился без обычной своей оживлённости, положил на стол несколько записей и попросил прежде всего посмотреть дело Глаши.

— Марфа всё подтвердила. За прежнюю работу расчёт готов. Только выдачу пока задерживают.

— Девушке сказали?

— Сказали. Сегодня она ещё была при Марфе, завтра обещала прийти. А дальше не знаю. Ей в другом доме место держат недолго.

Василиса вспомнила Глашу, сидевшую на самом краю скамьи и рассказывавшую о младенце, который наконец закричал.