"Царица, которой не было. Смерть Петра"

Ртищева ещё немного посидела, рассказала о дороге, о домашних, о женщине, которую навестила накануне. Когда собралась уходить, оказалось, что накидка не успела высохнуть. Мавра принесла другую, поплотнее, чтобы прикрыться до кареты.

— Свою вам потом вернут, — сказала Василиса.

— Да у меня дома ещё есть. Только впредь надо заранее знать, кому объявляться.

Она произнесла это уже без прежнего раздражения.

Проводив гостью, Василиса вернулась в комнату. На столе лежала записка о помощи вдовам. Рядом — школьные перечни, оставленные Истоминым.

Она позвала Мавру и велела отправить запись Птицыну.

Говорить с ним самой больше не стала.

После полудня Аксинья принесла список женской половины.

Василиса сперва удивилась: Савва Андреевич не требовал полного перечня дворовых женщин. Он спрашивал о тех, кто помогал школе и лечебной службе без постоянного жалованья.

— Зачем столько? — спросила она.

— Чтобы самим не путаться, кого куда записывать, — объяснила Аксинья. — У нас одна женщина бельём заведует, а иной раз лекарское полотно принимает. Другая при покоях служит, да ещё письма по школьным делам относит. Коли всех по отдельности вспоминать, непременно кого забудем.

Она составляла список с утра, ещё до приезда дьяка. Никто не велел ей переписывать весь женский двор. Аксинья хотела разобраться, кого можно назвать служащим при проверяемых учреждениях, а кто имеет совсем другие обязанности.

Это были её рабочие записи, не предназначенные для передачи государевым людям. Поэтому Аксинья называла обязанности так, как привыкла говорить о них сама, не подбирая осторожных выражений для чужого чтения.

Василиса устроилась у окна. Дневной свет позволял читать без свечи, хотя возле нижнего края листа Аксинья писала мелко.

Список был длинный. Здесь значились женщины, отвечавшие за бельё, одежду, покои, приём посетительниц, сопровождение хозяйки и передачу хозяйственных распоряжений.

Мавра. Маргарита Степановна. Несколько молодых служительниц, принятых в последние годы. Те, кто постоянно жил при дворе, и те, кто появлялся по необходимости.

Возле каждого имени Аксинья отметила обязанности, а там, где женщина помогала школе или лечебной службе, сделала особый знак.

Отдельно перечислила людей, исполнявших поручения без постоянного места при женском дворе. Из этого перечня предстояло выбрать тех, о ком спрашивал Савва Андреевич.

Среди них Василиса увидела Аграфену Никитичну Трифонову.

Против её имени Аксинья написала: «По особым поручениям государыни».

— Что это? — спросила Василиса.

— Аграфена Никитична.

— Я вижу. Почему здесь?

— Вы просили разобраться, кто помогает по вашим делам.

— Она не состоит при женском дворе.

— Постоянно не состоит.

Василиса провела пальцем по строке.

— И жалованья от нас не получает.

— Не получает.

— Тогда зачем ты её внесла?

Аксинья удивилась.

— А Аграфена разве не служит?

Они смотрели друг на друга через стол. За окном гремели тележные колёса, во дворе кто-то перекликался с конюхами.

Аксинья не выглядела смущённой. Она прекрасно понимала, о ком шла речь.

Аграфена не была обычной служительницей. Она приходила с известиями, выполняла поручения, разговаривала с женщинами, к которым Василиса не могла обратиться прямо. Иногда ездила с письмами, иногда привозила сведения о чужих делах. У неё была своя жизнь, свой круг знакомых, и далеко не каждое её появление при дворе имело отношение к хозяйству.

Некоторые поручения касались школы. Другие — людей, которые помогали Евдокии в совершенно иных обстоятельствах.

Аксинья записала то, что знала.

— Убери её, — сказала Василиса.

Аксинья помолчала.

— Из этого перечня?

— Да.

— Как скажете.

Она взяла бумагу, но не сразу свернула.

— Только государевы люди не одним жалованьем интересуются.

— Я слышала.

— И Аграфену Никитичну многие при вас видели.

— Она не относится к твоему ведомству, Аксинья.

— Слушаюсь.

Аксинья аккуратно сложила листы и вышла.

Василиса осталась у окна.

Аграфена действительно помогала ей и в делах школы, и за её пределами. Можно было велеть разделить поручения, обозначив только те, которые относились к государевым учреждениям. Тогда сведения соответствовали бы требованию Саввы Андреевича.

Вместо этого Василиса потребовала убрать имя целиком.

К вечеру Глаша всё-таки пришла.

Василиса ожидала увидеть робкую ученицу, которую Марфа когда-то приводила после первых занятий. Вместо неё вошла усталая девушка в простом тёмном платье. Руки были вымыты, но возле ногтей остались следы работы, которую не всегда удаётся смыть одной водой. На щеке виднелась тонкая царапина.

Она поклонилась неловко, задержавшись возле двери.

— Подойди, Глаша.

Девушка приблизилась и села только после повторного приглашения, на самый край скамьи.

— Марфа говорит, ты хорошо работаешь.

— Стараюсь, государыня.

— Вчера при тяжёлых родах была?

Глаша кивнула. От напряжения её лицо сначала стало совсем серьёзным, потом вдруг осветилось улыбкой.

— Мальчик родился. Мы уж думали, не закричит. А он как заорёт…

Она осеклась и смущённо опустила голову.

— Значит, всё хорошо? — спросила Василиса.

— Теперь хорошо. Матери тяжело было, Марфа Митрофановна всю ночь возле неё оставалась.

Глаша заговорила свободнее. Рассказала, как держала младенца, пока Марфа занималась роженицей, как боялась выронить скользкое тёплое тельце. Руки у неё сами показывали движения, которым обучали в лечебной службе.

Потом она заметила, что Василиса смотрит на неё, и снова сложила ладони на коленях.

— Мне сказали, ты собралась уходить.

Улыбка исчезла.

— Да, государыня.

— Работа не нравится?

— Нравится.

— Тогда почему?

Глаша потёрла пальцем шов на рукаве.

— Дома деньги нужны. Мать сказала, коли платы нет, надо другое место искать.

В другом доме ей обещали работу при детях и по хозяйству. За неё готовы были платить сразу. Глаша объясняла это спокойно, без попыток вызвать жалость. Она не спорила с Марфой, не обвиняла Птицына, не требовала у царицы особой милости.

— За прежнюю работу тебе должны заплатить, — сказала Василиса. — Птицын уже готовит выдачу. Но постоянное жалованье пока не утверждено.

— Когда заплатят?

— Не могу обещать сегодня.

Глаша подняла голову.

— А завтра?

— Тоже пока не знаю.

Девушка опустила глаза.

Василисе хотелось объяснить, какие бумаги готовит Хлебников, почему новая проверка требует осторожности и сколько людей зависит от правильного оформления расходов. Она даже начала говорить о разнице между платой за выполненную работу и постоянным содержанием, но остановилась, заметив, что Глаша слушает всё более растерянно.

— Я не хочу уходить, государыня, — сказала девушка.

— Понимаю.

— Я вчера с младенцем была. Он сперва совсем тихий лежал. Марфа велела растирать, я растирала. Я думала, ничего у меня не выйдет.

Она запнулась и улыбнулась — уже не робко, а с гордостью.

— А потом он закричал. И Марфа сказала, что я всё сделала как надобно.

Василиса не сразу ответила.

— Сумела, значит.

— Сумела.

Глаша опустила глаза.

— Только дома за это хлеба не дадут.

После этих слов Василиса больше не стала убеждать её подождать ради будущего дела.

— За прежнюю работу постараемся рассчитаться скорее. А постоянное место обещать сейчас не могу.

Девушка кивнула.

Ни благодарности, ни упрёка не последовало.

— Если решишь уйти, скажи Марфе заранее, — добавила Василиса.

— Скажу.

Глаша поднялась, поклонилась и вышла.

Василиса ещё какое-то время смотрела на закрытую дверь. Потом притянула бумагу Хлебникова и сделала на полях помету, чтобы утром первым делом узнать, что решено с выплатой.

Перед ужином появился Алексей.

Он вошёл спокойно, с книгой под мышкой, и сперва оглядел стол, словно проверяя, найдётся ли для него свободное место.

— Матушка, можно?

— Конечно.

Он сел на скамью, положил книгу на колени и почти сразу сообщил, что сегодня был на конюшне.

Василиса удивилась.

— Кто разрешил?

— Наставник. Я спросил, можно ли с Федькой и его человеком.

Алексей говорил быстро и с удовольствием. У гнедой кобылы, оказывается, ещё не родился жеребёнок, зато конюх позволил посмотреть, как чистят копыта. Мальчик уверял, что совсем не боялся стоять рядом, хотя кобыла всё время переступала ногами.

— И не лез к ней? — спросила Василиса.

— Я же не глупый.

Он рассказал ещё о старом конюхе, который обещал показать жеребёнка, когда тот родится, и уже собирался перейти к следующему событию, когда вспомнил:

— А батюшка сегодня велел мне прийти.

Василиса отложила бумагу.

Пётр говорил с сыном о кораблях, мастерах и людях, которые умеют работать руками. Алексей пересказывал услышанное с неожиданным воодушевлением. Особенно ему понравилось, что отец пообещал научить его вырезать маленькую лодку из дерева.

— Он мне нож дал, — сообщил мальчик.

— Какой нож?

— Маленький. И сказал без него не трогать.

Василиса представила острое лезвие в детских руках.

— Надеюсь, послушаешься.

— Конечно. Он же сам покажет.

Алексей помолчал, затем подвигал книгу по коленям.

— Матушка, а вы вчера почему не пришли?

Она посмотрела на сына.

— Задержалась с бумагами.

— Я ждал.

— Знаю.

— Аксинья сказала, вы заняты.

— Так и было. Прости, я обещала и не пришла.

Он пожал плечами.

— Я потом уснул.

Алексей произнёс это без жалобы. Василиса предложила после ужина посидеть вместе, но мальчик посмотрел на лежавшие перед ней бумаги.

— У вас ещё работа?

— Есть немного.

— Тогда лучше завтра.

— Мы можем и сегодня.

— А Федька обещал показать нож, который ему отец подарил.

Он уже собирался встать, но задержался, ожидая её разрешения.

— Иди, — сказала Василиса.

— А вы не сердитесь?

— За что?

— Что я с Федькой пойду.

Она улыбнулась.

— Не сержусь.

Алексей вскочил, но у двери остановился и обернулся:

— Матушка, вы ведь тоже можете посмотреть, когда жеребёнок родится.

— Могу.

— Только надо у конюха спросить. Он лучше знает.

Василиса засмеялась.

— Договорились.

Мальчик убежал.

Она вернулась к бумагам, но ещё долго слышала его оживлённый голос в переходе. Алексей что-то рассказывал одному из служителей, явно повторяя историю о подаренном ноже.

Поздно вечером Аксинья принесла исправленный список женской половины.

Переписала его набело, аккуратно разделила женщин по обязанностям и приложила отдельный лист с теми, кто помогал школе и лечебной службе не постоянно.

Первоначальный черновик она оставила среди своих рабочих бумаг. Составляя новый перечень, Аксинья не привыкла уничтожать старые записи: иной раз именно по ним приходилось вспоминать, почему имя внесли в одну ведомость, а не в другую.

Теперь перед Василисой лежал чистовой вариант.

Аграфены Трифоновой в нём не было.

Василиса просмотрела запись, затем спросила, отправили ли к ней человека.

— Отправили. Завтра придёт, коли дома будет.

— Хорошо.

Аксинья не уходила.

— Что ещё?

— Государевы люди нынче о ней спрашивали.

Василиса подняла голову.

— Об Аграфене?

— Да. Тот подьячий, что вчера бумагу приносил. Спросил, бывает ли Аграфена Никитична у вас и по какому делу.

— И что ты ответила?

— Что бывает. По разным делам. Коли им подробнее надобно, пусть у неё самой спросят.

— Он что?

— Записал.

Василиса медленно положила список на стол.

— Имя сам назвал?

— Сам.

— Откуда он о ней знает?

— Не спрашивала.

Аксинья произнесла это без всякой насмешки.

— Может, кто видел, как она приезжала. Может, уже прежде о ней справлялись. Не ведаю.

Василиса перечитала ту часть списка, где оставались непостоянные помощницы. Аграфены среди них не было, и теперь её отсутствие нельзя было объяснить случайной забывчивостью.

— Когда придёт, сразу проведи ко мне, — велела она. — Без ожидания с остальными посетительницами.

Аксинья кивнула.

— Слушаюсь.

Она направилась к двери, но остановилась.

— Государыня, вы ведь сами велели её убрать.

Василиса выдержала её взгляд.

— Помню.

— Я только хочу, чтобы вы знали: ежели спросят, отчего её нет в списке, мне придётся ответить.

— Ответишь, что она не состоит при женском дворе.

Аксинья поклонилась и ушла.

Василиса осталась за столом. Исправленный список лежал перед ней, чистый, аккуратный, без единой помарки.

Она взяла другой лист и написала Аграфене короткую записку, попросив прийти завтра как можно раньше. Не стала объяснять причину.

Сложила бумагу, запечатала и велела Мавре передать Аксинье для отправки с надёжным человеком.

На этот раз ждать до утра не стала.

Следующим утром Аграфена Никитична не пришла.

За завтраком Аксинья сообщила, что посыльный вернулся поздно. Дома Аграфены не оказалось, а когда она вернётся, никто не сумел сказать.

Василиса слушала, держа ложку над миской.

Посыльного приняли домашние, записку обещали передать, но ни времени возвращения, ни места, куда уехала хозяйка, назвать не смогли.

— Пошли ещё раз после полудня, — сказала Василиса. — Только без шума.

Аксинья кивнула.

Аграфена могла уехать по собственным делам. У неё имелись знакомые и родственники; иногда она пропадала на день-другой, не считая нужным объяснять свои поездки.

Но обычно, если Василиса просила её прийти, ответ передавали достаточно быстро.

— И государевым людям об этом не говори, — добавила Василиса.

Аксинья задержала на ней взгляд.

— Они не спрашивали, где она нынче, государыня.

— Вот и хорошо.

Василиса взяла ложку.

Каша успела остыть.

Глава 3. Кузьма Нарышкин

Кузьма Нарышкин не любил приезжать ко двору без приглашения.

Не потому, что боялся отказа. В его положении можно было пережить и отказ, и недовольство, и даже дурное расположение государя. Хуже было другое: оказаться там, где тебя уже ждали с вопросом, на который ты ещё не придумал ответа.

Утром он получил письмо от сестры.

Она писала о нездоровье младшей дочери. Девочка второй день лежала с горячкой, почти не ела и плакала, когда мать пыталась поднять её с постели. Сестра просила прислать хорошего лекаря, а ещё лучше — приехать самому. В конце, уже после обычных поклонов домашним, интересовалась, правда ли, что государь велел переписать всех людей при царицыной школе.

Последний вопрос занимал всего две строки.

Кузьма перечитал их трижды.

Сестра жила не при дворе. Если распоряжение успело дойти до неё, значит, по Москве уже рассказывали нечто гораздо более занимательное, чем проверка расходных книг.

Он позвал своего человека, велел разыскать лекаря, которому доверял, и отправить к сестре с запиской. В ней потребовал немедленно сообщить, стало ли девочке лучше и нет ли других заболевших в доме. Потом распорядился узнать, кто в последние дни приезжал к Евдокии Фёдоровне и что говорят о новом порядке на женской половине.

Пока посыльные собирались, Кузьма занялся обычными домашними делами. Подписал две бумаги, выслушал жалобу приказчика на задержанные платежи и отказал дальнему родственнику, который в очередной раз просил поручиться за его долг.

Родственник обиделся.

— К другим-то вы добрее, сударь.

— Другие мне четырежды не обещали рассчитаться к осени.

— Нынче обстоятельства переменились.

— У тебя они всякую осень меняются.

Кузьма велел проводить его, после чего приказал принести счётную книгу. Долги родственника оказались больше, чем тот признавал. Отказывать было неприятно, но поручительство могло обернуться расплатой для всей семьи.

К полудню вернулся человек, отправленный за дворцовыми новостями.

При государыне, по его словам, появлялись служители, подьячие, люди из школы и лечебного дела. Приезжала Татьяна Ртищева. Расходные книги государевы люди уже приняли. По переходам теперь ходили не совсем так, как прежде: иной раз спрашивали имя и причину посещения.

При расспросах о людях, бывавших у царицы, кто-то из знакомых служителей упомянул и Аграфену Трифонову: её несколько дней не видели. Человек Кузьмы не придал этому особого значения, но всё же попытался узнать, не уехала ли она из Москвы. Определённого ответа тогда не получил.

Один из служителей сообщил и другое: будто царицу собирались отправлять в монастырь, но государь передумал.

— Кто сказал? — спросил Кузьма.

Человек назвал знакомого служителя. Тот слышал от другого, а дальше след терялся.

— Значит, про монастырь ты ничего не знаешь.

— Сам не знаю, сударь. Так люди говорят.

— Вот и говори впредь, что люди болтают, а не что государь распорядился.

Он велел оставить прочие расспросы. Узнать, кто приезжал к Евдокии, было полезно; добиваться от дворцовых людей тайных сведений о её делах — совсем другое. Если государю донесут, будто Нарышкины уже собирают вокруг царицы собственных соглядатаев, объясняться придётся не одному Кузьме.

Он развернул письмо сестры.

Лекаря отправили, но ответа о девочке ещё не было. Теперь можно было ехать ко двору.

Кузьма распорядился готовить карету.

Дорога оказалась скверной.

Ночью подморозило, к утру отпустило, и колёса то вязли в размокшей грязи, то подпрыгивали на жёстких колеях. Возле торговых рядов пришлось задержаться: два воза с дровами сцепились осями, возчики ругались, а прохожие протискивались между лошадьми, стараясь не замарать подолы.

Кузьма отдёрнул занавеску.

Впереди мальчишка лет десяти тащил длинную жердь. Другой, постарше, пытался помочь, но больше мешал. Из лавки вышел торговец, крикнул на обоих и едва не поскользнулся на обледеневшем крыльце.

Кузьма усмехнулся.

Пока возчики возились с телегами, он вспомнил утреннего родственника. Тот наверняка уже рассказывал кому-нибудь, что Нарышкин зазнался и отказывает своим. Через несколько дней просьба вернётся от другого лица, возможно, такого, которому отказать окажется труднее.

С дворцовыми делами часто выходило похоже. Сначала человек приходил с просьбой, затем находил того, кто согласится за него похлопотать, а к концу недели первоначальный отказ начинал выглядеть оскорблением целого семейства.

Только при дворе за подобные обиды расплачивались дороже.

Наконец дровяные возы развели, и карета тронулась.

У ворот царских покоев Кузьму узнали не сразу. Молодой служитель спросил имя и велел подождать, пока доложит старшему.

Кузьма не спорил.

Вернувшись, служитель поклонился гораздо ниже прежнего.

— Пожалуйте, сударь.

Кузьма выбрался из кареты. Парень старательно отводил глаза — должно быть, уже получил выговор.

— Ты недавно здесь? — спросил Нарышкин.

— Третью неделю, сударь.

— Тогда выучи тех, кто часто бывает при дворе. Люди не любят, когда их заставляют дважды представляться.

— Слушаюсь.

Кузьма пошёл дальше.

Служитель не сделал ничего дурного. Исполнил обязанность, и всё же за одну лишнюю остановку уже успел попасть в неприятность. Кузьма знал немало знатных людей, которые принялись бы бранить его с порога. От такого выговора парень запомнил бы лицо обидчика, но вряд ли научился бы лучше служить.

Во дворе он встретил Бориса Куракина.

Тот выходил из бокового перехода, сопровождаемый молодым родственником. Оба были одеты для поездки; Куракин держал перчатки в руке и явно собирался уезжать.

Увидев Нарышкина, остановился.

— Кузьма Иванович.

— Борис Иванович.

Они поклонились друг другу.

Разговор начался с дороги и погоды. Куракин пожаловался на грязь возле рядов, Кузьма рассказал о дровяных возах. Потом осторожно спросил, часто ли Борис Иванович нынче бывает при дворе.

— По надобности, — ответил тот.

— А у царицы?

Куракин не сразу натянул перчатку.

— Давно не был.

Кузьма знал, что после смерти Ксении Фёдоровны прежняя семейная близость Куракина с домом Лопухиных уже не могла оставаться такой же простой. Но Борис Иванович не был человеком, который отказывался бы от полезных связей только потому, что переменились домашние обстоятельства.

— Государыня, говорят, занята проверкой своих дел, — сказал Кузьма.

— Приходилось слышать.

— Как полагаете, надолго?

Куракин пожал плечами.

— Пока государю будет угодно.

— Удобный ответ.

— Верный.

Он наконец надел перчатку.

— Говорят, государь взялся разбирать царицыны дела. Не грех проверить, куда деньги идут.

— Не грех, — согласился Куракин. — Только после разбора иной раз вещи уже по-другому складывают.

— Вы чего опасаетесь?

— Я? Ничего.

Кузьма не поверил.

— Тогда отчего к государыне не заходите?

Куракин посмотрел на него внимательнее.

— А вы всякого, кто к ней не заходит, станете спрашивать?

— Не всякого.

— Ну вот.

Куракин слегка улыбнулся, но веселья в улыбке не было.

— Мне нынче собственные дела надобно устроить. Довольно с меня чужих.

Он поклонился на прощание и направился к карете.

Кузьма проводил его взглядом.

Борис Иванович прежде не упускал случая напомнить о своих связях с царской семьёй. Теперь предпочитал, чтобы его не видели слишком часто возле Евдокии. Возможно, дело заключалось всего лишь в собственных хлопотах. Кузьма знал о них недостаточно и не собирался угадывать.

Но услышанное помогло ему принять одно решение: просить Куракина выступить вместе с Нарышкиными он не станет. По крайней мере сейчас.

Ни к чему собирать союзников прежде, чем станет ясно, ради чего их собирают.

Петра Кузьма застал за работой.

Государь стоял у большого стола, на котором лежали чертежи, деревянные дощечки и железные детали. Возле него находились двое мастеров. Один объяснял, как следует укрепить соединение, другой держал образец.

— Не так, — сказал Пётр, когда мастер закончил. — Ты мне показываешь, как сделано. А я спрашиваю, отчего ломается.

Мастер принялся объяснять снова.

Кузьма остановился у двери.

Пётр заметил его, но сперва дослушал объяснение, затем сам взял железную деталь, повернул, попробовал согнуть и велел принести другой образец.

Лишь после этого подошёл к гостю.

— Кузьма? Чего приехал?

— С государем повидаться, коли время найдётся.

— Найдётся. Только недолго.

Пётр вернулся к столу. Кузьма последовал за ним.

Он не разбирался в тонкостях мастерового дела, но видел, что края соединения расходятся, а одна заклёпка сидит криво.

— Плохо держится, — заметил он.

Пётр довольно хмыкнул.

— Вот и я говорю.

— А мастер что?

— Мастер уверяет, будто так надобно.

— Тогда пусть собственные деньги на такую работу поставит. Сразу иначе заговорит.

Пётр рассмеялся.

— Тебе бы всё деньгами мерить.

— А чем ещё, государь? Когда железо ломается, кому-то за новое платить.

Пётр отложил деталь. Один из мастеров немедленно взял её обратно, показал товарищу место, на которое царь указал пальцем, и они принялись спорить между собой.

— Говори, чего хотел, — сказал Пётр.

Кузьма не стал начинать с разговоров о монастыре. Слух мог оказаться ложным, и повторять его самому государю значило бы дать тому повод решить, что Нарышкины только этим и заняты.

— По Москве беспокоятся о царицыной школе. Не всякий понимает, кому теперь обращаться за делами.

Пётр поморщился.

— Уже и до тебя дошло?

— Дошло.

— Книги смотрят. И людей переписывают. Давно пора.

Он отвернулся к мастеру, который принёс новый образец. Проверил соединение, велел переделать выступавший край и лишь после этого снова заговорил:

— Я ведь не школу закрыть велел, Кузьма. Другое меня заботит. Сейчас у неё Птицын расходы ведёт, Истомин учит, бабы лекарским делом занимаются. Всё хорошо, пока Дуня за ними смотрит.

— А после?

Пётр положил образец на стол.

— Вот именно.

Он выпрямился.

— А ежели завтра её здесь не станет? Кому они служить будут?

Кузьма не ожидал такого вопроса.

Он приготовился услышать жалобу на царицыну самостоятельность, на родственников Лопухиных, на людей, которые благодарят государыню больше, чем царя. Вместо этого Пётр говорил о том, что останется после неё.

— Люди умеют работать, — ответил Кузьма.

— Умеют. Только кому деньги просить? Кто им жалованье назначит, новых людей поставит, старых спросит? Я хочу, чтоб дело без Дуни стояло. Сегодня она есть, завтра занеможет или уедет, а школа всё равно должна работать.