"Царица, которой не было. Смерть Петра"

— Потом разберёшься, — сказала Василиса.

— Я уже два раза читал.

— Значит, прочтёшь третий.

Алексей покосился на неё.

— У вас на всё найдётся ещё дело.

Василиса рассмеялась.

Мальчик довольно улыбнулся и вытянул ноги, разглядывая носок башмака, на котором Капитошка оставил грязный след.

— Батюшка мне однажды показывал, отчего корабль тонет, — сообщил он.

— Как?

— Взял щепку, проковырял дырку и в воду пустил. Я говорил, что маленькая дырка не страшная.

— А щепка?

— Утонула. Не сразу.

— Значит, батюшка был прав.

— Был. Только он смеялся.

Мальчик произнёс это без обиды, но сразу опустил голову.

— Все смеялись, — добавил он. — А я не знал, что она утонет.

Василиса посмотрела на сына.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. Я потом другую сделал. Без дырки. И она дольше плавала.

— Покажешь?

— Покажу. Только она у Федьки осталась.

Алексей повертел книгу в руках и, будто вспомнив о самом важном, спросил:

— Матушка, а вы про конюшню узнали?

Василиса вспомнила утреннее обещание.

— Пока нет.

Алексей вздохнул.

— Вы утром говорили.

— Помню.

— А Федька сегодня пойдёт.

— Мне нужно было заняться делами. Попозже…

— Вы всегда попозже говорите.

Она повернулась к нему.

— Алексей, я же не запрещаю тебе идти. Надо узнать, кто там будет, и…

— Да я только посмотреть хочу!

Он вскочил со скамьи, отчего Капитошка проснулся и недовольно перебрался в сторону.

— Не кричи.

— Я не кричу.

— Сейчас кричал.

Мальчик насупился и прижал книгу к груди.

— Тогда не надо.

— Алексей…

Но он уже уходил, быстро и сердито ступая по доскам.

Василиса поднялась, собираясь догнать сына, однако на другом конце перехода показалась служительница. Она искала хозяйку по поручению Аксиньи: из лечебного двора принесли записку, просили ответа до вечера.

Василиса взяла бумагу и пошла обратно в свои покои.

Марфа Митрофановна писала о Глаше.

Девушка, узнав о задержке жалованья, собралась уходить. Не отказывалась ни от учения, ни от самой работы, но дома требовали денег, а другое место ей обещали с немедленной платой.

Письмо было коротким. Марфа явно писала второпях: несколько букв слились, в конце остался длинный след от пера, которое, должно быть, положили на бумагу прежде, чем просохли чернила.

Василиса перечитала его дважды.

Птицын предупреждал.

Она отодвинула записку, затем почти сразу притянула обратно. Глаша приступила к работе с её согласия. И теперь могла остаться без денег именно потому, что это согласие никто не оформил.

Василиса придвинула чистый лист и принялась писать Птицыну. Потребовала найти способ рассчитаться за отработанные дни, но вспомнила утренний разговор. Они так и не установили размер отдельной платы.

Можно было велеть выдать деньги из её личных средств.

Несколько мгновений она просидела, разглядывая написанное.

Такая выплата не погасила бы обязательства государевой лечебной службы, зато дала бы Петру ещё один повод обвинить её в том, что она содержит служащих отдельно от казённого порядка.

Василиса сердито зачеркнула строку. Чернила легли густо; бумага размокла под пером.

За дверью раздались быстрые шаги. Вошла Аксинья.

— В лечебном дворе сказали, Марфа занята. Привезли роженицу, дело трудное.

— Глаша там?

— Была днём. Теперь не ведаю.

Василиса вскочила.

— Пошли узнать, кто при Марфе остался. Поповская нынче при больных, Катерину за припасами отправляли.

Аксинья выслушала распоряжение, но с места не двинулась.

— Я человека пошлю, — сказала она. — Только Марфе сейчас, может статься, не до ответов.

— Пусть хотя бы скажет, нужна ли помощь.

— Скажет, коли нужна.

Василиса раздражённо отвернулась к столу.

— Хорошо. Пошли.

Ответ пришёл нескоро. Марфа была занята, но Глаша осталась при ней до конца работы. От завтрашнего ухода девушка пока не отказалась и требовала ответа относительно денег.

— Пусть утром придёт ко мне, — сказала Василиса.

— Глаша?

— Да.

— И что ей скажете?

На столе перед Василисой лежали два испорченных черновика, записка Марфы и раскрытая книга расходов.

— Пока не знаю.

Аксинья кивнула.

После её ухода Василиса аккуратно сложила письмо Марфы и убрала его отдельно, чтобы не затерялось среди прочих дел.

Вечером Хлебников принёс перечень книг, подготовленных к проверке.

Работы оказалось больше, чем они рассчитывали. Часть листов пришлось разыскивать у переписчиков; возле нескольких денежных выдач не оказалось пометок, кому именно переданы припасы. Роман выложил записи перед Василисой и показал места, которые ещё не успели сверить.

— Эти завтра доделаем, — сказал он. — Коли книги раньше не потребуют.

Вместе с перечнем он передал новое требование государевых людей. Теперь Пётр желал знать, кто из учеников и наставников уже умеет вести счёт, переписывать бумаги и пригоден к дальнейшей службе.

— Истомин знает, кто готов, — сказала Василиса. — Пусть завтра принесёт свои записи.

— Я ему передам.

Хлебников задержался.

— Государыня, там и о переводе людей сказано.

— Куда?

— Не указано. Только ежели лучших заберут, кто младших учить будет?

Василиса перечитала распоряжение. В школе старшие ученики уже помогали наставникам с простыми занятиями. Некоторые действительно были подготовлены к службе, но таких людей пока оставалось немного.

— Учеников завтра не приводить. Пусть Истомин сперва представит сведения. Сам и объяснит, кто к чему способен.

— Слушаюсь.

Хлебников собрал листы. По нему было видно, что распоряжение тревожит его не меньше предстоящей проверки расходов.

— А если государь пожелает людей немедленно взять? — спросил он.

— Тогда и будем решать.

Она произнесла это увереннее, чем чувствовала.

Хлебников ушёл, оставив после себя стопку неразобранных бумаг и запах сырого сукна. К вечеру воздух стал влажным; в комнате тянуло холодом, стоило открыть дверь.

Служительница принесла свечи. Василиса велела поставить их поближе к столу и принялась просматривать перечень Истомина, который хранился отдельно.

Она успела прочитать несколько строк, когда вошла Аксинья.

— Государыня, Алексей Петрович спать ложатся. Спрашивали, придёте ли.

Василиса подняла голову.

— Уже?

— Поздно, государыня. Он сперва книгу читал, потом всё к двери прислушивался. Я велела постель готовить.

— Скажи, что сейчас приду.

Аксинья кивнула, но не уходила.

— Что ещё?

— От государевых людей приходили. Назначили, кому завтра книги сдать.

Она положила возле подсвечника сложенную бумажку с именем дьяка и временем, к которому надлежало представить документы.

Василиса узнала имя, хотя самого человека прежде почти не встречала.

— До полудня? — спросила она.

— Так сказали.

Она взяла перечень Хлебникова. Опись ещё не была закончена, а к нескольким записям прилагались листы, которые предстояло найти у переписчиков.

— Пошли за Хлебниковым.

— Он только ушёл.

— Догони. Пусть возвращается.

Аксинья задержалась у двери.

— Государыня, вы к Алексею обещали.

— Я помню.

— Он вас ждёт.

Василиса положила ладонь на раскрытую книгу.

— Я ненадолго. Передай, что приду, как освобожусь.

Аксинья ещё мгновение постояла, потом поклонилась и вышла.

Василиса попыталась сама составить недостающую часть описи. На второй книге обнаружилась запись без имени получателя, пришлось искать прежнюю ведомость. Она просмотрела несколько листов, всё больше досадуя на собственную усталость, и наконец отложила книгу.

Через некоторое время заглянула Мавра.

— Государыня, Алексей Петрович спрашивают, идти ли вам навстречу.

— Нет. Пусть ложится. Я приду.

Мавра поклонилась.

— Сказать, скоро?

Василиса посмотрела на незаконченный перечень.

— Скажи, как освобожусь.

Когда служительница ушла, Василиса снова раскрыла книгу. Нужная запись оказалась не там, где она её искала. Она уже собралась послать за другим перечнем, когда в коридоре послышались быстрые шаги.

Хлебников вернулся, запыхавшийся, с бумагами под мышкой.

— Что, много ещё? — спросил он, увидев стол.

— Опись не готова. И здесь листов не хватает.

Роман придвинул книгу ближе и быстро просмотрел записи.

— Не листов не хватает, государыня. Их дважды сочли. Вот этот вложен позднее, а приписка относится к прежнему расходу.

Он показал маленькую помету у края. Василиса почувствовала досаду: она успела потратить на поиски столько времени, а Хлебников нашёл причину почти сразу.

— Сможем закончить к утру?

— Коли никто больше не придёт, сможем.

Он сказал это без улыбки.

Василиса велела принести ещё свечей, а затем отправила служительниц спать. Оставила только одну в соседней комнате, чтобы было кому принести воды и позвать людей, если понадобится.

Роман снял кафтан, аккуратно сложил его на лавке и сел к столу. Проверил очиненное перо, разложил чистые листы и придвинул к себе первую книгу.

Работали медленно. Чернила на старых страницах кое-где расплылись, приходилось сопоставлять записи и осторожно разбирать исправления. Хлебников привык к такому труду. Он сидел, низко склонившись над бумагой, и почти не поднимал головы, только время от времени подсыпал песок на свежие строки.

Василиса сверяла написанное с перечнем. Через некоторое время у неё заболела шея, а пальцы стали плохо слушаться. Пришлось отложить перо и размять руку.

В коридоре скрипнула доска.

Она подняла голову, ожидая увидеть Аксинью или Мавру, но за дверью никто не появился.

Василиса вспомнила, что так и не зашла к Алексею.

Его покои были недалеко. Можно было пройти по переходу, посмотреть, спит ли он, поправить одеяло, если сбросил. Роман занимался очередной записью и едва ли заметил бы её отсутствие.

Она посидела ещё немного, прислушиваясь к тишине за дверью. Затем придвинула к себе следующую книгу и открыла её на странице, которую предстояло сверить.

Хлебников закончил переписывать строку, подсыпал на неё песок и попросил показать прежнюю ведомость.

Василиса нашла нужное место. Одну запись сделали при получении полотна со склада, другую — когда его передали в лечебную службу.

— Так и напиши, — сказала она.

Роман потянулся за чистым листом.

За стеной давно стихли разговоры. Только изредка доносились шаги ночного служителя, да потрескивал фитиль в подсвечнике.

Василиса придвинула к себе очередную книгу. Несколько строк удалось сверить быстро, затем обнаружилась ещё одна неясная помета. Роман поднял глаза, дождался, пока она найдёт нужное место, и продолжил переписывать.

Когда ближайшая свеча догорела, Василиса зажгла от неё новую, подтянула к себе очередную книгу и продолжила сверку.

Глава 2. Вопросы

Утром Василису разбудили не сразу.

Сначала она услышала голоса за дверью. Одна женщина просила подождать, другая отвечала, что люди уже прибыли и требуют книги. Потом что-то упало, раздалось приглушённое ругательство, и голоса стихли.

Василиса открыла глаза.

За ставнями было светло. На соседнем столике стояла нетронутая чаша с водой, рядом лежала сложенная накануне шаль. Она не помнила, как добралась до постели. Ночью Хлебников ушёл лишь после того, как они закончили опись, а она ещё какое-то время проверяла записи, хотя цифры уже расплывались перед глазами.

Дверь осторожно приоткрылась.

— Государыня?

— Входи, Аксинья.

Аксинья Тимофеевна внесла одежду и поставила её на лавку. Вид у неё был такой, словно утро началось с чужой глупости, которую пришлось терпеть исключительно из уважения к государевой службе.

— Птицын приехал. Хлебников с ним. И за книгами явились.

— Давно?

— Достаточно, чтобы один подьячий успел дважды потребовать вас разбудить.

— И что ты?

— Объяснила, что на женской половине он распоряжаться не станет.

Василиса села, спустила ноги на холодные доски.

— Аксинья, он ведь за книгами пришёл.

— Вот пусть книги и принимает. Государыню будить я сама умею.

Она подала сорочку и помогла разобраться с завязками. По двору уже тянуло кухонным дымом, где-то скрипели колёса, ругались возчики. Служительницы за дверью переговаривались вполголоса, но, едва Аксинья окликнула их, заговорили громче и поспешили по своим делам.

— Алексей встал? — спросила Василиса.

— Давно. У наставника.

— Вчера сердился?

Аксинья разгладила складку на рукаве.

— Ждал вас. Я сказала, что с бумагами задержались.

— А он?

— Книгу под подушку убрал и лёг. Не сразу уснул.

Василиса потянулась за поясом.

— Сегодня надо с ним поговорить.

— Поговорите, — согласилась Аксинья.

Она ничего не прибавила и занялась воротом платья.

Назначенный принимать книги дьяк оказался невысоким мужчиной с узким лицом и тщательно подстриженной бородой. Звали его Савва Андреевич. Фамилию Василиса прежде слышала, но вспомнить, при каком деле, не сумела.

Он ожидал в комнате, куда обычно допускали людей с хозяйственными просьбами. Возле стола стояли Птицын и Хлебников. Двое подьячих расположились ближе к двери, положив между собой кожаный мешок для бумаг.

Книги приготовили ещё ночью. Переплёты были потёрты, у одной из книг пришлось укрепить отстававший корешок. На столе лежала отдельная опись; возле названий Хлебников указал число листов и отметил приложенные записи.

Савва Андреевич поклонился.

— По государеву указу велено принять расходные книги школы и лечебного дела, а также сведения о состоящих при них людях.

Он говорил ровно, не повышая голоса и не изображая особой строгости. Осмотрел стол, попросил опись и передал её подьячему. Тот принялся сверять названия и число листов.

Хлебников стоял рядом, наблюдая, как чужие руки перелистывают книгу, которую он сам не раз разбирал после небрежных переписчиков.

Один подьячий слишком резко потянул страницу.

— Осторожнее, — не выдержал Роман. — Переплёт слабый.

— Я бумаги не впервые держу.

— Вижу.

Птицын кашлянул, отвернувшись к окну.

Савва Андреевич поднял голову, но ограничился тем, что велел подьячему не торопиться. Затем спокойно согласился принять книги по описи и выдать подтверждение. Василиса ожидала, что за каждую отметку придётся спорить, а дьяк даже не спросил, зачем им понадобилось столько переписывать.

Пока готовили запись о приёме, он просмотрел приложенный перечень служащих.

— Здесь наставники, лекарские люди, переписчики. А кто ещё по вашим поручениям ходит?

Птицын, до того следивший за книгами, обернулся.

— По каким поручениям?

— Что до школы и лечебного дела касается. Кто людей приводит, деньги собирает, припасы принимает, бумаги относит.

— Это всё у нас записано.

— Не всё, — возразил Савва Андреевич. — Здесь названы те, кому содержание положено. А я спрашиваю и о тех, кто без постоянного жалованья помогает.

Василиса протянула руку за перечнем.

— Например?

— К примеру, женщина, которая ездит по домам договариваться об обучении. Или человек, через которого вы велите привезти припасы. Коли они дело исполняют, надобно знать, к кому обращаться.

— Не каждый, кто приносит просьбу, состоит при учреждении.

— Верно, государыня. Потому и прошу различить.

Дьяк говорил так, будто обсуждал обычный недостаток записей. Ни недовольства, ни подозрения в голосе не было.

Он даже не требовал немедленного ответа. Сделал отметку возле перечня и продолжил работу с книгами.

Василиса ещё раз посмотрела на имена.

Список составляли по жалованью и постоянным обязанностям. Но школа давно не ограничивалась только наставниками и учениками, а лечебная служба — повитухами и помощницами. Были женщины, которые приводили новых учениц, находили семьи, готовые принять лекарскую помощь, передавали просьбы из домов, куда Василиса сама не могла приехать.

Некоторым она поручала дела лично. Другие действовали через знакомых, и порой Василиса узнавала об их участии только после того, как работа была сделана.

— По делу школы и лечебной службы дополнительные сведения представим отдельно, — сказала она.

Савва Андреевич кивнул.

— Коли так, государыня.

Он сложил перечень и убрал к принятым книгам.

Когда подьячие закончили сверку, Савва Андреевич велел составить расписку с перечислением принятых документов. Подьячий записал названия книг, сверил их с описью и передал лист Хлебникову.

Роман немедленно принялся проверять запись.

Савва Андреевич не торопил его. Дождался, пока тот закончит, после чего поклонился и отправился к выходу.

Ни о монастыре, ни о вчерашнем разговоре супругов, ни о чьём-либо особом положении дьяк не упомянул ни словом.

Птицын проводил его взглядом.

— Вот и отдали.

Он сказал это с таким видом, будто книги увезли навсегда.

Хлебников ещё раз посмотрел на расписку.

— Сколько можно смотреть? — не выдержал Птицын.

— Пока ошибки не найду.

— А если не найдёшь?

— Тогда уберу.

Василиса слушала их вполуха.

На столе остался перечень, который Савва Андреевич велел дополнить. Она провела пальцем по последней строке, затем сложила лист.

После ухода государевых людей комната быстро вернулась к обычному виду, только на столе остались светлые прямоугольники там, где ещё утром лежали книги.

Птицына ждали поставщики полотна. Он торопливо собирал оставшиеся записи, попутно ворча, что теперь для сверки каждого прежнего расхода придётся обращаться к выпискам.

Хлебников возражал: выписки на то и сделаны, чтобы без подлинных книг не останавливать работу. Но сам он всё время проверял расписку, будто опасался обнаружить пропущенное название.

О Глаше вспомнили уже у двери.

Марфа Митрофановна подтвердила дни, отработанные девушкой. Птицын подготовил расчёт возможной разовой платы, а Хлебников — запись, отделявшую прежнюю работу от ещё не утверждённого постоянного жалованья.

— Девка ждать не обещала, — сказал Птицын, укладывая бумаги.

— Я с ней поговорю.

Этого оказалось достаточно. Птицын ушёл заниматься поставщиками, а Хлебников забрал выписки.

Василиса задержалась возле стола. Рядом с перечнем служащих лежал чистый лист, предназначенный для тех, кто помогал учреждениям без жалованья.

Она взяла перо, но не успела написать ни одного имени.

Пришёл Истомин.

Он привёл с собой мальчика, который нёс две тяжёлые папки, перевязанные шнуром. Пока наставник раскладывал записи, ученик стоял у двери, стараясь держать спину прямо. Василиса узнала одного из старших воспитанников, часто помогавшего переписывать учебные листы.

— Отнеси остальное обратно, — велел Истомин, забрав у него последнюю папку. — И скажи, чтоб без меня не начинали новое упражнение.

Мальчик поклонился и поспешил прочь.

Истомин заметил, что Василиса смотрит ему вслед.

— Способный, — сказал он. — Только торопится.

— Считать умеет?

— Умеет. Пока ошибётся, успеет три раза уверить, что всё сделал верно.

Василиса улыбнулась.

Наставник принёс сведения об учениках, которые уже могли помогать с перепиской, счетами и обучением младших. Он разложил записи не по возрасту и не по тому, сколько лет каждый посещал занятия. Возле имён стояли замечания об успехах и недостатках.

— Здесь написано, что Наталья Сезинцева может разбирать сложные записи, — заметила Василиса.

— Может. Но пока лучше рядом с наставником. Ей иной раз кажется, что она уже всё поняла, и тогда начинает исправлять чужое прежде, чем дочитает.

— А Юлия Борисова?

— Та осторожнее. Сначала всё переспросит, зато потом делает без ошибки.

Истомин хорошо помнил своих учеников. Одну девушку хвалил за терпение с младшими, другую пока не советовал допускать к переписке важных бумаг, хотя почерк у неё был едва ли не лучше всех.

Про мальчика, который только что унёс папки, он сказал особенно строго:

— В приказ его сейчас возьмут — через неделю станут жаловаться, что ошибки делает. А он у меня ещё учится. Год спустя, может, лучшего счётчика не сыскать.

— Государю нужны сведения о тех, кого можно определить к службе.

Истомин отложил свой список.

— Тогда пусть знают и то, к чему человек ещё не готов. Написать имя нетрудно. После за него спрашивать станут с другого.

Василиса прочла замечание возле имени мальчика.

«Продолжать обучение».

— Оставь, как написал, — сказала она.

Наставник удовлетворённо собрал бумаги.

Он уже собирался уходить, когда в переходе раздались повышенные голоса.

Женский голос Василиса узнала сразу.

— Я не впервые к государыне приезжаю. А вы меня у дверей держите, будто имени моего не слыхали!

Истомин задержался у порога.

Василиса вышла следом за ним.

У дальнего конца перехода стояла Татьяна Александровна Ртищева. Накидка её была влажной после дороги, лицо раскраснелось от холода и раздражения. Перед ней находился государев служитель, которого Василиса уже видела возле Петра.

Рядом стоял ещё один человек, державший запись тех, кто проходил по хозяйственным делам.

Накануне сюда свободно пропускали знакомых женщин. Сегодня порядок изменился: после начала проверки велели отмечать посетителей, приходивших с денежными и иными просьбами по делам школы и лечебной службы.

Служитель не имел права задерживать всякого гостя царицы, но Татьяна Александровна сама сказала, что приехала разбираться с денежными выдачами. Этого ему оказалось достаточно, чтобы потребовать подтверждения от хозяйки.

— Что случилось? — спросила Василиса.

Ртищева повернулась к ней с облегчением.

— Государыня, я уж думала, до вечера здесь простою.

Служитель поклонился.

— Велено объявлять тех, кто по вашим делам проходит. После нынешнего указа.

— Она ко мне приехала.

— Сказывают, с бумагами о денежных выдачах.

Ртищева вскинула голову.

— А вам до моих бумаг какое дело?

— Мне велено спрашивать.

Служитель не пытался отнять бумаги и не требовал, чтобы посетительница уехала. Он просто ждал подтверждения, что её следует пропустить.

— Пропускай, — сказала Василиса.

— Записать, что по вашему слову?

Она посмотрела на запись у него в руках.

— Записывай.

Служитель отошёл в сторону. Ртищева подобрала полы накидки и прошла мимо него, больше не удостоив взглядом.

Уже в комнате она шумно выдохнула.

— Вот ведь придумали! Я к вам по делу еду, а там разбирают, можно ли мне с вами говорить.

— Проходите, Татьяна Александровна. Согрейтесь сначала.

Ртищева присела возле печи и сняла перчатки. Пальцы у неё покраснели от холода. Мавра принесла воды, предложила тёплого питья; гостья сперва отказалась, но потом попросила чашу.

Пока она отогревалась, Василиса успела отправить Истомина со списками и велеть передать их Хлебникову.

Татьяна Александровна приехала по просьбе двух женщин из служилых семей. Через знакомых Евдокии им уже обещали помощь, но человек, который прежде передавал деньги, теперь отказывался делать это без нового разрешения. Средства были собраны частным образом, однако он опасался, что государевы люди начнут спрашивать и о них.

— Я ему так и сказала: деньги-то не его, — сердито рассказывала Ртищева. — Люди дали вдовам. К чему теперь удерживать?

Она привезла не только записи. Одной женщине сама передала часть необходимого из собственных средств, другой обещала найти помощь до конца недели. Но собственных денег не хватало, а человек, державший остаток, требовал подтверждения прежнего распоряжения.

— Он, видно, решил, что проще никому ничего не давать, — сказала Ртищева. — Тогда и спрашивать не за что.

Василиса взяла привезённую записку. На одном листе было всё, что требовалось для проверки обещаний. Она знала эти семьи, помнила, почему им помогали, и без труда могла подтвердить прежнее решение.

— Пусть Птицын разберёт, где хранятся деньги. Если они собраны для этих женщин, не нужно ждать разрешения по школьным расходам.

Ртищева заметно оживилась.

— Так ему и передать?

— Передай. Только попроси не смешивать эти суммы с казёнными.

— И прежде не смешивали.

— Знаю. Но теперь придётся показывать особенно тщательно.

Татьяна Александровна покачала головой.

— Я к вам прежде могла приехать, всё рассказать, вы бы велели, и дело пошло. А нынче и на пороге спрашивают, и деньги не дают, и Птицын занят. Вы уж извините, государыня, но людям от этого не легче.

Василиса не нашла возражения.

Она подтвердила прежнее назначение помощи и попросила Ртищеву передать запись человеку, у которого оставались деньги. Но заранее обещать, что тот немедленно их выдаст, не стала.