"Царица, которой не было. Смерть Петра"

Надежда Рунова

"Царица, которой не было. Смерть Петра"

Царица, которой не было

Книга третья. Смерть Петра

Глава 1. Чужие руки

Утро пришло раньше, чем Василиса успела решить, чего боится больше.

За окнами ещё держалась синяя темнота. В щель между ставнями тянуло холодом, и пламя свечи, оставленной у образов, время от времени припадало к стене. Печь за ночь остыла. От неё пахло золой, нагретой глиной и яблоневыми поленьями, которыми накануне топили спальню.

Пётр спал — по крайней мере, так казалось. Он лежал на спине, откинув голову, и даже во сне не умел занимать мало места. Одна рука свесилась с постели, другая покоилась поверх одеяла. На запястье темнела старая царапина. Василиса почему-то долго смотрела именно на неё.

Между ними лежал валик.

Вчера эта нелепая граница посреди супружеской постели показалась ей почти смешной. Теперь она была ей благодарна. Можно было лежать рядом с мужем и не касаться его, слушать его дыхание и не притворяться, будто всё осталось по-прежнему.

«Утром».

Всего одно слово, а ночь из-за него растянулась до бесконечности.

Она успела представить, как будет прощаться с Алексеем, кому отдаст ключи от письменного ларца, что скажет Аксинье и успеет ли предупредить Марфу Митрофановну о недостающем полотне. Потом начинала сначала, потому что в каждом придуманном разговоре обнаруживалось что-нибудь, о чём она забыла.

Самым мучительным оказалось не воображать монастырь. Монастырь она уже представляла себе достаточно хорошо. Мучительнее было лежать рядом с человеком, который мог утром решить, увидит ли она сына на следующей неделе.

Пётр пошевелился.

— Не спишь?

Василиса повернула голову. Он смотрел на неё, щурясь от тусклого света свечи.

— Нет.

— Давно?

— Достаточно.

— Всё думала?

— А ты?

Пётр хмыкнул и сел. Одеяло сползло с плеча. Он нашарил ногой сапог, не попал, выругался себе под нос и поднялся босиком.

Василиса наблюдала, как он идёт к умывальнику. Высокий, сутуловатый со сна, в мятой сорочке, он на несколько мгновений показался ей тем Петром, которого она иногда почти умела понимать.

Он плеснул в лицо холодной воды, фыркнул и потребовал полотенце.

— На лавке, — сказала она.

— Вижу.

Но взял его только после того, как ещё раз обернулся.

— За дверью кто?

— Аксинья.

— Знаю, что Аксинья. Спрашиваю, кроме неё кто?

— Не знаю.

Пётр вытер лицо, повесил полотенце на край умывальника.

— Велел вчера не шуметь, а у тебя небось вся женская половина с ночи на ногах.

— Не вся.

— Утешила.

Он подошёл к столу, где с вечера остался лист с именами. Василиса увидела, как Пётр машинально придавил бумагу ладонью, словно она могла улететь.

— Вставай, Дуня. Говорить будем.

Аксинья принесла тёплую воду, чистую сорочку и платье из тёмно-зелёной камки.

На Петра она почти не смотрела. Расставила вещи, прикрыла створку, из которой тянуло холодом, и подошла помочь хозяйке одеться. Обычно в это время она успевала сообщить новости женской половины: кто занемог, кому понадобились новые свечи, где служительницы опять повздорили из-за очередности работ. Сегодня ограничилась тем, что поправила ворот сорочки.

— Алексей Петрович спрашивали о вас, — негромко сказала она. — Ещё затемно. Хотели сами прийти, да я не пустила.

— Правильно.

— С Капитошкой у них нынче хлопоты. У постельничего чулок стащил, весь переход обегали.

Василиса невольно улыбнулась.

— Нашли?

— Чулок-то нашли. Только постельничий теперь требует, чтоб щенка больше в покои не пускали.

— Разумное требование.

— Алексей Петрович с ним не согласны.

Пётр, затягивавший пояс у стола, обернулся:

— Чего там?

— Капитошка отличился, — ответила Василиса.

— Опять? — Он усмехнулся. — Хоть один при твоём дворе не бумаги таскает.

Аксинья опустила глаза.

— Коли более ничего не требуется, государыня…

— Ступай, — сказал Пётр.

Она поклонилась и вышла, осторожно придерживая дверь, чтобы та не стукнула о косяк.

Василиса застегнула последний крючок у ворота.

— Хорошая у тебя баба, — заметил Пётр. — Верная.

— Да.

— Только верность бывает разная.

— Если хочешь говорить об Аксинье, говори о ней. Если обо мне — обо мне.

— Вот видишь. Ещё не начал, а ты уж оборону держишь.

— Я всю ночь ждала, что ты начнёшь.

Пётр отодвинул стул.

— Сядь.

На вчерашнем листе имена были выведены неровно, кое-где перо продавило бумагу. Возле слова «Глебов» остался длинный чернильный росчерк. Пётр сложил лист пополам, потом передумал и снова расправил.

— В монастырь не поедешь.

Василиса так долго ждала этих слов, что не сразу сумела ответить.

— Это окончательно?

Он нахмурился.

— Ты и милость мою допросить желаешь?

— Я хочу знать, проснусь ли через неделю с тем же ответом.

— Отчего с тобой нельзя по-человечески?

Василиса устало провела рукой по лицу.

— Говори, Пётр.

Он помолчал. За стеной стукнула дверь, послышались голоса служителей. Пётр дождался, пока они стихнут, и придвинул к себе лист.

— Школу твою не трону. Лечебное дело тоже оставлю. Людей учили не затем, чтоб теперь разогнать. И больным от вашего труда польза есть.

Василиса наконец смогла глубоко вдохнуть.

— Спасибо.

— Погодь благодарить.

Пётр вынул из-за пояса сложенную бумагу и расправил её на столе.

— Только отныне всё это будет под государевым надзором. Не на словах, а как положено. Расходы предъявлять, людей переписать, новые места и жалованье без моего ведома не назначать.

Он говорил коротко, поглядывая на приготовленные записи, но последнее произнёс уже без подсказки.

— Сколько у тебя при школе людей на содержании?

— Наставники, переписчики, помощники. Часть жалованье получает постоянно, другим платят за сделанную работу.

— И всё у Птицына записано?

— Всё, что касается денег. Хлебников помогает с бумагами.

— Вот пусть и приготовят книги. Я укажу, кому смотреть.

Василиса придвинула к себе бумагу. Требования были изложены не полностью: несколько строк Пётр явно собирался дополнить после разговора.

— Надобно сразу определить, кто примет отчёты, — сказала она. — Иначе книги станут носить из одного приказа в другой.

— Определю.

— А до того работа не останавливается?

— С чего ей останавливаться?

— Если новые назначения запрещены, Марфа не сможет взять помощницу, даже когда в лечебной службе людей не хватает.

— Пусть объяснит, зачем ей ещё одна. Не с потолка же жалованье брать.

— При родах иной раз ждать некогда.

— Больных лечите, кого учили — учите. А новое жалованье и должности — через приказ. Не выворачивай мои слова, Дуня.

Пётр взял бумагу обратно. На мгновение Василисе показалось, что он устал не меньше её. Под глазами у него залегли тени; он рассеянно потёр переносицу, прежде чем продолжить.

— Ты ведь сама требуешь, чтоб всякий расход записывали. Почему же мне нельзя потребовать того же?

— Можно. Я никогда не скрывала от тебя книг.

— Когда попрошу?

— Когда пожелаешь.

— А я не хочу просить.

Василиса посмотрела на него. Потом на бумагу, которую он продолжал придерживать ладонью.

— Школа объявлена государевой по твоему же решению, — сказала она. — И лечебная служба тоже.

— На бумаге государева, а люди всё к тебе бегут. Сегодня человек приходит за жалованьем, завтра ты ему место даёшь. Послезавтра он уже твой человек, потому как от тебя добро получил. Потом к нему другой идёт, третий. Ты сама знаешь, что из этого выходит.

— Знаю. Люди работают.

— Не только работают.

— За каждого, кто служит тебе, ты тоже не поручишься.

— Потому и спрашиваю с них.

— Так спрашивай с моих за сделанное.

Пётр долго смотрел на неё, опершись обеими ладонями о стол. Под правой рукой смялся край листа.

— С книг и начнём, — сказал он наконец.

Василиса хотела возразить, что книги не расскажут ему всего о людях, но удержалась. На столе лежал перечень, по которому Пётр собирался проверять их дела. Когда проверка начнётся, придётся объяснять каждую строчку.

Она вспомнила вчерашний разговор.

— А сын?

Пётр перестал поправлять лист.

— Что сын?

— Ты вчера говорил и о нём.

— Говорил.

— Что решил?

— Пока ничего.

У Василисы похолодели руки.

— Пётр…

— Не начинай. У Алексея отец есть, не одна мать.

— Я не спорю.

— Споришь. Ты ему людей подбираешь, учителей, книги. Всякий раз выходит, что лучше тебя никто не знает, чему наследника учить.

— Я не против других наставников.

— Пока их выбираешь ты.

— Смотря кого ты ему приведёшь.

Пётр коротко засмеялся.

— Вот она, моя Дуня.

Он встал, сложил вчерашний перечень и убрал за пояс. Затем поискал взглядом шапку, обнаружил её на лавке возле двери и, уже надевая, добавил:

— С Лопухиными поосторожнее. Не всякий родственник добро тебе желает.

Василиса хотела спросить, о ком именно он говорит, но Пётр не дал ей времени.

— И Глебову передай: без нужды возле тебя не вертеться. Есть служба — пусть служит. Нет — найду другую.

Она невольно сжала край скатерти.

Пётр заметил.

— Ты собираешься его наказать? — спросила Василиса.

Он задержался у двери.

— За что?

Вопрос прозвучал спокойно, и от этого стало хуже.

— Вот и я не знаю, — добавил он после паузы. — Покуда.

Дверь закрылась.

Василиса ещё некоторое время сидела неподвижно. Затем подошла к умывальнику и долго мыла руки, хотя они были чистыми.

Аксинья вошла после осторожного вопроса из-за двери.

— Что приказал?

— В монастырь не отправляет.

Она остановилась, медленно перекрестилась.

— Слава Богу.

— Пока.

— Всё равно слава Богу.

Аксинья заглянула хозяйке в лицо. Не получив ни улыбки, ни продолжения, сняла со стола вчерашнюю пустую чашу и поставила её на поднос.

— Есть будете?

— Нет.

— Будете. С вечера ничего во рту не было. Яиц подать или кашу?

— Аксинья, мне сейчас не до каши.

— Государю вашему тоже было не до сна, однако ж поспал.

Василиса невольно улыбнулась.

— Ты его защищаешь?

— Себя берегу. С голодной вами толку не добиться.

Пока служительницы готовили завтрак, Василиса рассказала Аксинье о новых распоряжениях. Та выслушала, не перебивая, только при упоминании расходных книг нахмурилась.

— Птицына надобно звать, — решила она.

— И Хлебникова.

— Обоих пошлю. А бабам при лечебном деле что сказать? Они уже спрашивают.

Слухи успели пройти по двору раньше государевых распоряжений. Одни говорили, что школу закроют, другие — что царицу отправляют прочь, третьи уверяли, будто всякая служительница, получавшая жалованье через Птицына, теперь обязана явиться на допрос.

— Я велела не слушать глупости, — сказала Аксинья. — Да разве им запретишь? У каждой дом, семья, иные от этого жалованья кормятся.

— Пусть работают. Никого не отстранили.

— Передам.

Она собралась уходить, но задержалась у ларца с перепиской.

— А личные бумаги куда девать?

— Оставь на месте. К проверке расходов они отношения не имеют.

— Государевы люди могут и не спросить, имеют или нет.

— Никто им личные письма не отдаст.

Аксинья повернулась к хозяйке.

— Вы не всякого чужого человека знаете, государыня. И я не всякого. Пока он книгу читает, иной успеет рядом заглянуть, да после не узнаешь, кто ему дозволил.

Василиса некоторое время рассматривала ларец. Здесь хранилась личная переписка, которую не следовало смешивать со школьными и лечебными делами. После вчерашнего разговора с Петром ей меньше всего хотелось, чтобы посторонние принялись разбирать её письма.

— Расходные книги подготовим отдельно, — сказала она. — Ничего скрывать не станем.

— А личные?

— Личные останутся здесь.

Аксинья кивнула. По выражению её лица Василиса поняла, что женщина не уверена, удастся ли провести эту границу, когда проверяющие явятся за бумагами.

Завтрак принесли на маленьком подносе. Аксинья сама переставила миску ближе к хозяйке и подождала, пока та возьмётся за ложку.

Только тогда ушла распоряжаться вызовом Птицына и Хлебникова.

Алексей появился, когда каша ещё стояла на столе.

Он вбежал в комнату, но у самого порога вспомнил, что возле горячей посуды носиться нельзя, и остановился так резко, что чуть не наступил на Капитошку.

Щенок проскользнул мимо и скрылся под скамьёй.

— Матушка!

— Подойди.

Мальчик подошёл, ещё раз оглянувшись на щенка.

Василиса поправила плохо завязанную тесёмку у него на вороте. Волосы после сна стояли вихрами, один чулок сполз почти к башмаку.

— Умывался?

— Да.

Она провела пальцем по тёмной полоске возле его уха.

— А это?

— Не знаю.

— В следующий раз спроси у воды.

Алексей фыркнул и потянулся за хлебом.

Василиса остановила его руку.

— Сядь сперва.

Он послушался.

Некоторое время они ели молча. Алексей старательно подбирал ложкой масло, растаявшее возле края миски, потом отложил ложку и спросил, не собирается ли мать сегодня уезжать.

Василиса объяснила, что остаётся. Он уточнил про завтра, затем про следующую неделю и, не получив столь же определённого ответа, сердито раскрошил хлеб.

— Говорили, будто вас увезут.

— Кто?

— Не помню.

— Алексей.

— Да не помню я! В переходе говорили. Я не слушал.

Последнее прозвучало настолько неубедительно, что Василиса решила не настаивать.

— Мы с батюшкой поговорили. Меня не увозят.

— Он сердился?

— Сердился.

— А теперь?

— Думаю, ещё сердится.

Алексей вздохнул с видом человека, которому прекрасно знакомы подобные обстоятельства.

— Когда он сердится, лучше ничего не спрашивать.

— Иногда спросить всё-таки приходится.

— Он тогда ещё больше сердится.

Василиса не удержалась от улыбки.

— Бывает.

Мальчик поковырял кашу. Потом, не поднимая глаз, спросил, не отошлют ли его самого. Ему уже говорили, что скоро будут другие наставники и что наследнику следует чаще находиться при отце.

— Другие наставники ещё не означают, что тебя куда-то отошлют, — сказала Василиса.

— А жить где буду?

Она не ответила сразу.

Алексей заметил.

— Батюшка решит?

— Мы ещё будем об этом говорить.

— Значит, решит батюшка.

Он отодвинул миску.

Василиса протянула руку, хотела поправить ему волосы, но мальчик увернулся.

— Я не маленький.

— Знаю.

— Тогда зачем меня всё время куда-нибудь водят? Сегодня туда, завтра сюда. Я сам могу дойти.

— До наставника, разумеется, можешь.

— И до батюшки.

— Можешь.

— А на конюшню не пускают.

Василиса удивлённо посмотрела на него.

— При чём тут конюшня?

— Говорят, без человека нельзя. А Федька туда ходит.

— Федька старше.

— На год всего!

Алексей произнёс это с таким возмущением, что спорить о разнице в возрасте было бесполезно.

— Там лошади, — напомнила Василиса. — Не всякая смирная.

— Я знаю. Я же не стану к ним под хвост лезть.

— Надеюсь.

— Федька говорит, у гнедой кобылы жеребёнок будет. Я хочу посмотреть.

Василиса представила тесный конюшенный проход, беспокойную кобылу, мальчишек, которым непременно захочется подойти поближе. Потом вспомнила, как сама в его возрасте обижалась, когда взрослые начинали перечислять опасности вместо того, чтобы ответить на простой вопрос.

— После занятий велю узнать, можно ли тебе пойти.

— Сегодня?

— Сегодня.

Алексей немедленно повеселел.

Из-под скамьи высунулся Капитошка. Мальчик украдкой опустил ему кусочек хлеба.

— Алексей.

— Он сам взял.

— Конечно.

Щенок проглотил хлеб и сел возле хозяйского башмака с видом полной невиновности.

Василиса забрала миску сына.

— Доедай и иди на занятия.

Он послушно взял ложку, однако, съев ещё немного, вдруг перегнулся через стол и обнял её за шею.

— Хорошо, что вы не уезжаете.

Она прижала его к себе. От волос мальчика пахло чистым полотном, от рубахи — теплом постели, которую он покинул совсем недавно.

— Иди, — сказала она, когда он отпустил её. — А то наставник опять скажет, что я тебя задерживаю.

— Он и так скажет.

— Вот пусть хоть не зря.

Алексей засмеялся и убежал.

Василиса проводила его взглядом, пока в переходе не стихли быстрые шаги.

Капитошка остался возле стола, внимательно обследуя пол в поисках новых крошек.

Иван Птицын приехал торопливо, с растрёпанными волосами и шапкой под мышкой. За ним вошёл Роман Хлебников, неся стопку бумаг, перетянутую шнуром.

Птицын ещё по дороге услышал, будто расходные книги велено немедленно представить государевым людям. Он уже начал собирать записи, но, выяснив, что никто не знает, куда их относить, решил сперва ехать к Василисе.

— Надобно было хотя бы списки снять, — возразил Хлебников, когда Птицын принялся рассказывать об утренней суматохе. — Подлинные книги отдадим, а после сами не узнаем, где какой расход записан.

— Когда снимать? — сердито спросил Птицын. — У меня люди по всему двору бегают, а ты хочешь переписчиков на три дня посадить.

— Не на три. Да и без списков отдавать нельзя.

Василиса выслушала обоих. После бессонной ночи голова болела, а за разговорами о разных книгах она с трудом удерживала нить. Хотелось велеть им самим разобраться с записями и оставить её наконец в покое.

Но затем Птицын заговорил о лечебной службе.

— С Марфиной помощницей плохо выходит, государыня.

Речь шла о Глаше, девушке, которую Марфа Митрофановна недавно взяла учиться при роженицах. Василиса хорошо её помнила: невысокая, с широкими красными от работы ладонями, поначалу боявшаяся одного вида крови. Во время первых занятий она так побледнела, что Поповская вывела её во двор и велела посидеть на воздухе. Глаша тогда обиделась, вернулась и попросила разрешения смотреть дальше, хотя руки у неё ещё дрожали.

С тех пор девушка изменилась. Марфа хвалила её за терпение и ловкость, а после нескольких тяжёлых случаев настояла, чтобы помощницу оставили при лечебной службе с жалованьем.

Василиса согласилась.

Теперь выяснилось, что Глаша уже вторую неделю помогает повитухам, но денег не получила. Птицын предусмотрел сумму в предстоящих расходах, однако письменное распоряжение о назначении так и не составили: собирались уточнить размер платы и оформить всё вместе с очередными изменениями в лечебном деле.

— Кто велел ей приступать к работе? — спросила Василиса.

Птицын удивился.

— Вы, государыня. Марфа её приводила, помните?

Конечно, она помнила. Девушка стояла возле двери, стиснув руки, и отвечала так тихо, что приходилось переспрашивать. Василиса тогда похвалила её и сказала Марфе не упускать способную помощницу.

— Значит, назначение уже было, — сказала она.

Хлебников покачал головой.

— На словах. Я записал, что жалованье предполагается, а распоряжения о выдаче нет.

Василиса потребовала показать записи. В книге сумма числилась среди намеченных расходов лечебной службы, но не была проведена как положенное содержание.

— Она уже работает, — возразила Василиса. — За работу положено платить. Разовую плату за прежние дни ведь можно выдать отдельно от нового назначения?

— Можно, коли известно, сколько обещано за ту работу, — ответил Птицын. — А мы тогда о месячном жалованье говорили. За отдельные дни платы не устанавливали.

— Так сосчитай по дням.

— Сосчитаю. Только кто подтвердит, что именно столько ей обещали?

Хлебников подвинул запись ближе к Василисе.

— Марфа подтвердит, сколько Глаша работала. Это верно. А вот размер платы пока нигде не записан. Перед проверкой я самовольно сумму в расход не внесу.

— Я обещала ей жалованье.

— Обещали, государыня. А сколько именно — ещё не решили.

Василиса раздражённо посмотрела на него. Ей казалось, что Хлебников нарочно цепляется к словам, когда речь идёт о небольшой плате девушке, уже приносящей пользу.

Птицын тем временем сообщил, что у Глаши дома ждут денег. На её заработок рассчитывали мать, младшие братья и сёстры, а в другом доме девушке обещали место с немедленной платой. Работу менее интересную, зато оплачиваемую.

— Марфа просила решить нынче, — добавил он. — Девку мы обучили, теперь сами же и отпустим.

Василиса велела подготовить отдельную запись о выполненной работе: пусть Марфа подтвердит дни, Птицын рассчитает возможную плату, а Хлебников укажет, на каком основании её собираются выдать. С постоянным жалованьем придётся обращаться к государю.

— Пока всё это оформим, она уйдёт, — сказал Птицын.

— А что ты предлагаешь? Выдать из казны сумму, которую мы сами ещё не установили?

Он сжал губы.

Хлебников не вмешивался. Лишь когда Василиса велела ему подготовить записи, заметил, что девушке придётся объяснить задержку.

— Пусть Марфа сама ей объяснит, — резко ответила Василиса. — Она помощницу просила.

Хлебников опустил голову.

Птицын отвёл взгляд и принялся укладывать раскрытые листы один на другой.

Василиса поняла, как это прозвучало. Марфа занималась больными, обучала девушек, дежурила ночами и теперь должна была ещё объяснять собственной помощнице, почему обещанное жалованье оказалось недоступно.

Но возвращаться к сказанному не стала.

— Что с книгами? — спросила она.

Деловая часть разговора заняла меньше времени, чем опасался Птицын. Василиса велела готовить опись подлинников, а Хлебников предложил снять списки с главных страниц, чтобы при проверке было с чем сверяться. Птицын сначала возражал из-за нехватки переписчиков, потом сам назвал двух людей, которых можно на день освободить от другой работы.

Он не скрывал недовольства. Даже когда решение было принято, продолжал ворчать, что на всякую новую бумагу приходится снимать человека с настоящего дела.

Они уже собирались уходить, когда появился государев подьячий.

Молодой человек в добротном кафтане принёс письменное подтверждение утреннего распоряжения. От его сапог тянуло уличной сыростью; возле двери он долго вытирал подошвы, опасаясь испачкать пол.

Василиса прочла бумагу. Ничего существенного к словам Петра она не добавляла.

Подьячий, однако, не ушёл после вручения.

— Мне велено спросить, государыня, не были ли после вчерашнего дня новые люди приняты на жалованье.

Василиса увидела, как Птицын перестал складывать листы.

— Новых выплат не было, — ответила она.

— А назначений?

Хлебников неподвижно стоял возле стола.

— Окончательных распоряжений не было.

Подьячий удовлетворённо кивнул. У него не нашлось больше вопросов, и он поспешил уйти, пообещав передать ответ.

Когда дверь закрылась, Птицын тихо выругался.

— Ещё книги не приняли, а уже спрашивают, кому денег дать успели.

Василиса взяла запись о Глаше и придвинула её к Хлебникову.

— Это сегодня закончите. Пусть Марфа подтвердит, что помощница ей необходима.

— А самой девке что говорить? — спросил Птицын.

— Пока пусть остаётся при службе.

— А если не захочет?

— Значит, не захочет. Насильно удерживать не станем.

Птицын больше не спорил. Забрал свою шапку и первым вышел из комнаты.

Хлебников задержался, чтобы подобрать упавший со стола лист. Василиса заметила, как тщательно он расправляет загнутый угол, но ничего ему не сказала.

К полудню над Москвой разошлись тучи.

Василиса вышла в крытый переход, соединявший женские покои с соседними комнатами. Возле одного окна кто-то оставил пучки сушёных трав. Нижние листья отсырели, потемнели и липли к подоконнику.

Она остановилась, потрогала один пучок и велела Мавре передать, чтобы травы убрали. Та сразу побежала искать служительницу, отвечавшую за сушку.

У дальнего окна сидел Алексей.

Он держал раскрытую книгу, но смотрел во двор. Рядом, положив морду ему на башмак, дремал Капитошка.

— Почему не на занятиях? — спросила Василиса.

— Наставника позвали.

Она села рядом.

Во дворе тащили длинную доску. Двое служителей ругались из-за оставленных поперёк прохода саней; от кухни тянуло печёным луком, а за стеной кто-то мерно стучал топором.

— Что читаешь?

Алексей показал страницу.

— Про старых государей. Только имена всё время путаются.

Он попытался прочитать одну строку вслух, сбился на незнакомом слове и с досадой захлопнул книгу.