Индиго. Последняя надежда

Афея вдруг поняла, что не хочет оставлять её одну наверху, пока в доме всё начинает трещать по швам. И, наверное, впервые за долгое время ей просто нужно было, чтобы рядом был кто-то свой.

Она наклонилась и тронула Агнес за плечо.

– Проснись.

Агнес приоткрыла глаза. Взгляд у неё ещё был сонный. Она медленно села на кровати и обняла колени.

Снизу хлопнула входная дверь. Родители уже вышли во двор. Голос матери, как всегда, звучал резко и раздражённо:

– Ты вообще понимаешь, что это значит?

Отец глухо ответил:

– Да понимаю я...

Афея спустилась вниз вместе с Агнес. На крыльце было холодно. Дождь уже не лил так сильно, но по-прежнему сыпал мелко и неприятно. Мать стояла возле машины и смотрела на дерево с выражением человека, которого предали. Отец ходил вокруг, трогал ветки, пытался поднять одну.

– Во время грозы упало, – сказал он наконец. – Бывает.

– Бывает, – повторила мать. – У нас всегда всё бывает.

Внутри у Афеи вдруг поднялась странная уверенность, будто эта мысль пришла не от неё самой, а откуда-то глубже, куда разум не дотягивался. Он всеми силами пытался сопротивляться и не мог поверить в случайность. И чем дольше Афея смотрела на смятый металл, тем сильнее становилось это необъяснимое чувство: всё произошло не просто так.

Афея подошла ближе. Она осмотрела ствол, ветви, мокрую землю вокруг и заметила то, на что никто не обратил внимания. На одной из веток, чуть выше места, где дерево навалилось на машину, зацепился лоскут ткани. Небольшой, тёмно-фиолетовый.

Афея протянула руку и сняла его. Ткань была сырой от дождя, но не старой и не выцветшей. Это был не обрывок мешка и не мусор, который могло принести ветром. Обычный кусок одежды, зацепившийся совсем недавно.

– Это не гроза, – сказала она.

Отец обернулся:

– Что?

– Здесь кто-то был.

Мать с раздражением резко повернула голову.

– Афея, не надо.

– Надо, – спокойно ответила она и показала лоскут. – Вот.

Отец взял ткань, повертел в пальцах, словно надеялся, что она сама объяснит своё происхождение. Потом пожал плечами.

– Ветром принесло.

Афея посмотрела на него с недоверием, но поспорить дальше не успела. Мать уже крепко взяла Агнес за руку.

– В дом. Сейчас же.

Они вернулись внутрь. На пороге Афея всё-таки обернулась. Лес стоял неподвижно и мокро темнел за двором.

Афея поднялась наверх. Лоскут она всё ещё держала в руке. Ей не хотелось оставлять его внизу, где любую странность быстро превратят в случайность. В коридоре она услышала шорох и увидела Агнес у окна. Сестра стояла молча и смотрела во двор.

Афея подошла ближе.

– Что ты делаешь?

Агнес медленно подняла руку и указала в сторону леса. Афея сразу напряглась и посмотрела туда же.

– Там никого нет.

Агнес не отвела взгляд. Потом опустила руку, повернулась к сестре и тихо сказала:

– Он был здесь.

Афея замерла.

– Кто – «он»?

Агнес не ответила. Она просто смотрела на неё, и в её взгляде было не упрямство и не испуг, а спокойная уверенность человека, который не сомневается в том, что видел.

Афея сжала фиолетовый лоскут в кулаке так сильно, что ногти впились в кожу.

– Слушай меня, – тихо сказала она. – Если ты что-то увидишь, ты должна сказать мне. Не матери. Не отцу. Мне. Поняла?

Агнес ещё секунду смотрела на неё, потом кивнула.

Всё выглядело так, будто это просто неудачное утро, одна из тех проблем, которые можно решить деньгами или временем. Но Афея уже знала, что дело не в дереве и не в машине. Что-то коснулось их жизни не случайно. И пока взрослые пытались вернуть происходящее в рамки привычного, она ясно почувствовала: если в этом доме кто-то и собирается замечать правду, то, возможно, это будет только она.

Глава 5. Место Энди.

После завтрака дом снова стал тем, чем был с самого их приезда. Мать говорила мало, но и её молчание было достаточно выразительным. Отец говорил ещё меньше, чтобы не вызвать новый спор.

Когда Афея вышла на крыльцо, они уже были во дворе. Мать стояла возле смятой машины, крепко сжав локти, словно старалась удержать себя в спокойствии. Отец ходил вокруг капота, то наклоняясь, то выпрямляясь.

– Я увезу её в ремонт. Сегодня же, – сказал Сэм.

Джил посмотрела на него тем взглядом, который Афея слишком хорошо знала.

– На чём ты её увезёшь? – в голосе Джил уже слышалось раздражение. – На руках понесёшь?

– Я позвонил Биллу, – ответил Сэм, не поднимая глаз. – Он поможет.

Он помолчал, потом добавил уже тише:

– Ключи никто не видел? Кажется, были в кармане.

– Кажется, – повторила Джил. – Сэм, ты взрослый человек.

– Перестань, – Сэм резко захлопнул капот. – Как будто проблем с машиной мне мало.

Джил указала в сторону дома.

– На тумбе. Возле телефона.

Сэм молча ушёл внутрь. Его шаги быстро стихли. Джил взяла Агнес за руку и повела к крыльцу. Агнес шла послушно, но всё время оглядывалась на Афею, словно именно старшая сестра должна была понять, что происходит и что делать дальше.

Афея осталась во дворе одна. Её тянуло к дереву не столько любопытство, сколько раздражение. Если это действительно была просто гроза, почему всё выглядело так странно? Она обошла дерево кругом и посмотрела в сторону леса, будто ждала, что между стволами до сих пор кто-то стоит и наблюдает. Но лес молчал.

Афея подошла к остаткам ствола. Дождь размыл землю и почти уничтожил следы, но кое-где мокрая грязь ещё хранила неровные вмятины. Афея присела и провела пальцами по сырой коре, потом по земле. За слишком короткое время вокруг них произошло уже слишком много странного, чтобы поверить в несчастный случай.

В этот момент позади неё шевельнулась листва.

– Что-то потеряла?

Голос прозвучал совсем близко – человеческий, спокойный, чуть ленивый. Афея резко обернулась.

Энди стоял в нескольких шагах от неё. Без мотоцикла и без привычного шума он выглядел иначе. Мокрые кудри прилипли ко лбу, низ куртки был испачкан землёй.

– Если ты опять решил пугать меня внезапным появлением, – сказала Афея, – то зря стараешься.

Энди усмехнулся и, будто подражая ей, присел рядом, рассматривая землю.

– Ну да, – протянул он. – Совершенно ясно. Здесь произошло нечто ужасное.

Он поднялся и отряхнул ладони.

– Ты правда ищешь следы?

Афея молча достала из кармана фиолетовый лоскут ткани и протянула ему.

– Это тоже гроза оставила?

Энди взял ткань, повертел её между пальцев.

– Могло зацепиться когда угодно. Ветер, старые вещи, мусор. В Гринхилле и не такое найдёшь.

Афея быстро забрала лоскут обратно.

– Ты сам говорил, что здесь происходит много странного. Все что-то знают, но никто не говорит прямо.

Энди помолчал. На секунду с его лица слетела обычная лёгкость.

– Я говорил, что тебе не стоит гулять одной, – ответил он наконец. – Но это не значит, что за каждым деревом кто-то прячется.

– А мне всё равно кажется, что кто-то здесь ходит, – сказала Афея тише. – И что он хотел, чтобы мы остались.

Энди перевёл взгляд на дом, стоявший у леса в сыром дворе.

– Тебе надо проветриться, – сказал он. – Пойдём. Я покажу одно место.

– Мне надо домой.

– Именно поэтому, – ответил Энди так, будто это действительно всё объясняло.

Он развернулся и пошёл к лесу, не дожидаясь согласия. Афея постояла ещё секунду, потом всё-таки пошла за ним.

Днём лес выглядел иначе, чем ночью, но легче от этого не становилось. Между деревьями лежал бледный свет, на мокрых ветвях блестела вода, и всё же тишины здесь было больше, чем должно быть в обычном лесу.

Энди шёл впереди уверенно, как человек, давно выучивший здесь каждую тропу. Афея молча следовала за ним, машинально отмечая ориентиры: расколотый пень у поворота, два почти сросшихся ствола, узкую канаву с тёмной водой, поваленную сосну, заросшую мхом.

Наконец деревья расступились, и впереди открылась поляна. Почти круглая, слишком ровная, словно кто-то нарочно расчистил здесь место. По краю теснились сосны, а внутри было особенно тихо, будто даже ветер обходил это место стороной.

Афея подняла голову. К одной из сосен была прибита лестница. Она уходила вверх, к тёмному дощатому силуэту.

Старый домик на дереве.

– Он крепкий, – сказал Энди, запрокинув голову и быстро глянув наверх. – Лезь. Не развалится. По крайней мере, не сразу.

Афея молча взялась за первую перекладину. Доски тихо скрипнули, но выдержали. Она поднялась и забралась внутрь.

В домике было сухо. На полу лежали старые газеты, в углу валялась перевёрнутая жестяная банка, в щелях между досками пробивалась трава, как будто лес пытался вернуть себе то, что у него отняли. У маленького окна висела выцветшая занавеска, и свет проходил через неё тускло, неровными полосами.

– Афея! – крикнул снизу Энди.

– Я здесь, – отозвалась она, выглянув в люк.

Через минуту он поднялся следом. Почти не оглядываясь, прошёл в угол, где стояла маленькая деревянная коробка под толстым слоем пыли. Энди присел, сдул с крышки пыль и открыл её. Внутри лежали старые игральные карты, ржавый складной нож, моток бечёвки, несколько стеклянных шариков, сломанный компас и тетрадь без обложки, распухшая от сырости.

– Клад? – спросила Афея, чуть склонив голову.

– Почти, – ответил Энди, перебирая содержимое коробки. – Всё, что в детстве кажется важнее нормальных вещей.

– Ты часто сюда приходил?

– Раньше – да, – сказал он. – Каждое лето. Отец построил этот домик, когда я был мелким, чтобы я не шатался где попало по лесу.

Он вытащил из коробки шарик, посмотрел на свет и снова бросил обратно.

– Я тогда жил у бабушки всё лето. Делать в Гринхилле особенно нечего, так что мы, как и все местные, таскались по лесу. Играли, лазили куда не надо, пытались что-то выследить. Бабушке это не нравилось. Тогда про лес слухов было ещё больше.

– Например? – спросила Афея, прислонившись плечом к стене.

– Например, что здесь пропадали дети. Когда приют ещё работал.

Афея нахмурилась.

– И вы всё равно сюда лезли? Глупо, не думаешь?

Энди коротко хмыкнул и сел на пол, вытянув ноги.

– Я был ребёнком. – Он пожал плечами. – Мне было любопытно.

Её взгляд снова скользнул по стенам домика.

– Но домик всё равно в лесу, – сказала она после паузы. – Почему это считалось безопаснее?

– Не знаю, – Энди повёл плечом. – Бабушке казалось, что, если я сижу в одной точке, а не шляюсь по чаще, это уже лучше. Поэтому отец и построил его для меня.

Он запнулся на секунду, потом поправил себя:

– Для нас с братом.

Афея перевела взгляд на него.

– У тебя есть брат?

– Двоюродный, – ответил Энди, проводя пальцами по краю коробки. – Том. Но почти всё детство он прожил с нами, так что я считаю его братом. Хотя он вряд ли тоже так думает.

– Почему он жил с вами? – спросила Афея.

Энди на мгновение замолчал, потом поднял на неё взгляд.

– Его родители умерли, когда ему было семь, – сказал он. – В день моего рождения.

Афея смотрела на него молча. Вид у Энди был совсем не тот, к которому она уже начала привыкать.

– Отец не мог сам забрать маму из больницы, – продолжил Энди, опустив глаза. – За ней поехали родители Тома. В тот день в больнице случился пожар.

Он говорил спокойно, как будто много раз пересказывал это.

– Почти все, кто был внутри, сгорели. Спаслись немногие. Меня успела вынести какая-то женщина – у неё тоже был ребёнок. А остальные не успели.

У Афеи неприятно сжалось внутри.

Ей не было свойственно жалеть людей. Жалость казалась ей разновидностью слабости. Большинство человеческих бед вырастало из самих людей: из их глупости, слепоты, трусости, беспомощных надежд, из привычки сначала разрушать, а потом страдать, будто это случилось само собой. Люди принимали плохие решения, цеплялись не за то, игнорировали очевидное, а после называли последствия несправедливостью. Афея не видела смысла сочувствовать тому, в чём человек хотя бы частично был виноват сам.

Но смерть не всегда спрашивала, кто заслужил её, а кто нет. В этом было что-то особенно раздражающее: полное отсутствие логики, справедливости, системы. Невозможно было даже обвинить – некого, кроме самого мира.

Поэтому в случае с Энди всё было иначе. Здесь не было ни ошибки, ни слабости, ни глупого самообмана. Только случайность, которая искалечила сразу несколько судеб.

– Мама умерла, – сказал Энди тише. – Так что нас всегда было трое: отец, Том и я. Отец, если честно, старался. Насколько умел. Но я всё равно знаю: если бы не тот пожар, всё сложилось бы иначе. У меня хотя бы была мать. А так я просто знаю, что она когда-то существовала. До меня.

Некоторое время Афея молчала.

– Мне жаль, – сказала она наконец, тихо и сухо, будто слова сами по себе были для неё непривычны.

Энди пожал плечами.

– Я даже не всегда понимаю, по кому именно скучаю, – признался он, глядя в окно. – По ней или по тому, чего у меня никогда не было. Иногда кажется, что у тебя внутри есть место, сделанное под кого-то конкретного. Даже если ты этого человека ни разу не видел. И всю жизнь ты сравниваешь реальность не с тем, что было, а с тем, чего не случилось.

Афея молчала. Она смотрела куда-то в сторону и думала, что Энди невольно произнёс вслух и часть её собственных мыслей. Может, и у неё внутри тоже было такое место, не заполнявшееся ничьим присутствием. И какая, на самом деле, разница, что её родители были живы, если это ничего не меняло? Бывают утраты не от смерти, а от невозможности быть по-настоящему нужной, понятой, увиденной. И в этом они с Энди, наверное, были куда больше похожи, чем ей казалось.

– Ну ладно, не будем о грустном. Думаю, тебе и своих проблем хватает, – сказал Энди, стараясь сменить тему. Он потянулся к коробке, немного порылся в её содержимом и вытащил размокшую тетрадь. – Если хочешь, можешь посмотреть, чем я обычно занимался в детстве.

Афея взяла протянутую тетрадь и осторожно раскрыла её. Листы были сырыми, волнистыми. На полях тянулись детские рисунки: деревья, лестницы, перекошенные домики, круги, похожие то ли на солнце, то ли на мишени.

– Это ты рисовал? – спросила она, не поднимая глаз.

– А кто ещё? – отозвался Энди, усевшись рядом. – Видишь этот дом с крышей? Я был уверен, что когда-нибудь построю себе в лесу целый лагерь с башней и тайным ходом.

– Выглядит скорее как место, где находят труп, – заметила Афея, перелистывая страницу.

Энди фыркнул. Он достал из коробки ржавый нож и щёлкнул лезвием.

– Это отец подарил. Лет в девять, кажется. Сказал: «Нож – не игрушка», а потом всё равно подарил нож ребёнку. Вот это логика.

Афея протянула руку. Энди, чуть помедлив, положил нож ей на ладонь рукоятью вперёд.

Она повертела его в пальцах.

– Значит, доверял тебе.

– Или слишком уставал, чтобы долго сомневаться, – сказал Энди, откинувшись спиной на стену. – Он всё делал быстро. Работал быстро, ел быстро, жил быстро. Если уж решал что-то, то сразу.

– И домик построил тоже быстро?

– За два дня, – ответил он, и в голосе появилась заметная теплота. – Я тогда ходил за ним по пятам и мешал. Спрашивал без остановки: «А это зачем? А это?» В какой-то момент он сказал, что ещё немного – и прибьёт меня вместе с лестницей.

– Мило, – сухо сказала Афея.

Она перевернула ещё страницу.

– А это что? – спросила она, задержав палец на круге, внутри которого были нарисованы три лестницы и тёмная точка наверху.

Энди бросил взгляд в тетрадь.

– Это я пытался нарисовать место из сна. В детстве часто снилось, что в лесу есть ещё один дом.

У Афеи внутри испуганно мелькнула мысль: а что, если этот странный дом во сне видела не только она? Но спрашивать она не стала. Вряд ли Энди вспомнил бы что-то полезное из своих детских снов. Да и есть ли разница, если это всего лишь сон?

Некоторое время они сидели молча. Потом Энди взял тетрадь из её рук, быстро полистал, нашёл страницу с особенно кривым рисунком лестницы и показал ей.

– Вот тут, кажется, я пытался нарисовать себя великим исследователем, – сказал он. – Видишь? Это, по идее, я.

Афея прищурилась.

– Это палка с волосами.

Энди рассмеялся. Афея едва заметно улыбнулась.

– Это всё равно лучше того, что обычно черкает моя сестра, – добавила Афея.

– Не спеши делать выводы, – сказал Энди. – Я думаю, она тебе ещё покажет.

Афея тихо хмыкнула.

– Младшая? – спросил Энди.

– К сожалению, да, – ответила Афея. – Агнес.

Энди покосился на неё.

– Звучит так, будто ты её не очень любишь.

– Я бы, может, и обменяла её на собаку, – сказала Афея с совершенно серьёзным видом. – Я люблю животных гораздо больше, чем людей. И мне их жалко в отличие от людей.

Энди фыркнул.

– А сестру, значит, не жалко?

Афея опустила взгляд на тетрадь.

– Агнес – это другое, – сказала она уже тише. – Она раздражает меня всё время, но это не значит, что я правда готова её на кого-то менять.

Энди коротко кивнул, словно услышал то, что хотел, и они продолжили листать тетрадь. За стенами домика тихо шуршали ветки. Где-то вдалеке стукнула птица. Несколько раз Афее казалось, что в лесу снова есть тот самый шёпот, но здесь он уже не пробирался под кожу так, как раньше.

– А ты когда-нибудь хотел просто уехать? – спросила Афея, сама не сразу понимая, почему решила спросить именно это.

– Часто, – ответил Энди, глядя куда-то в сторону окна. – А потом думаю: если уеду, всё здешнее так и останется недосказанным. Значит, я проиграл.

– То есть у тебя соревнование с городом? – уточнила Афея, чуть подняв бровь.

– С лесом, – поправил он. – Город слишком обычный.

– Самоуверенно.

– Зато честно, – сказал Энди и усмехнулся. – И красиво звучит.

Афея медленно провела пальцем по размокшему краю тетради.

– Иногда мне кажется, что если всё время уезжать, то в итоге нигде не останется места, которое можно считать своим, – сказала она после паузы. – А иногда – что место вообще ничего не значит, потому что человек всё равно тащит себя с собой.

– И какая версия тебе ближе? – спросил Энди, повернувшись к ней.

Она задумалась лишь на секунду.

– Вторая. К сожалению.

– Почему к сожалению?

– Потому что это неудобная версия, – ответила Афея, опуская взгляд. – Было бы проще свалить всё на дома, улицы, города. Но если проблема едет вместе с тобой, значит, от неё нельзя отделаться сменой места.

Энди немного помолчал, обдумывая её слова, потом качнул головой.

– Да, от себя не уедешь, – сказал он. – Но это не значит, что человек обречён таскать всё как есть. Обстоятельства задают стартовые условия, но не итог. Если всё сводить к тому, что тебя сформировало, то получается очень удобная теория беспомощности. Мол, вот причина, вот следствие, все свободны.

Афея подняла на него взгляд.

– Есть обстоятельства, над которыми мы не властны, – сказала она серьёзно. – Ты не мог предотвратить смерть матери. И всё же это определило часть твоей жизни.

– Определило часть – не значит всё, – сразу ответил Энди. – Иначе какой вообще смысл в человеке, если он только сумма того, что с ним случилось?

– Смысл не в этом, – сказала Афея, чуть нахмурившись. – Просто отрицать влияние событий – глупо. Не всё можно переработать.

– А я и не отрицаю. Я говорю, что опираться надо не на обстоятельства, а на то, что ты с ними делаешь.

Афея помолчала.

– Да ты оптимист, – сказала она с насмешкой.

– Это не оптимизм, – отозвался он. – Это факт.

На секунду между ними повисла тишина. Афея первой отвела взгляд. Она снова взяла тетрадь, полистала несколько страниц, потом вдруг спросила:

– А ты почему сегодня вообще пришёл? Не говори, что случайно.

Энди чуть помедлил, потом пожал плечами.

– Не случайно, – сказал он уже без привычной лёгкости. – Я думал о тебе.

Афея замерла и медленно подняла на него взгляд.

– Почему?

Энди тоже будто понял, как это прозвучало, но отступать не стал.

– С тобой здорово, – сказал он, глядя прямо на неё. Потом, как будто не удержавшись, добавил:

– Даже несмотря на то, что ты девчонка.

Афея сразу нахмурилась и повернулась к нему.

– А с девчонками, по-твоему, не может быть здорово? – спросила она с явным нажимом.

– Я хотел сказать, что ты первая девчонка, с которой мне не скучно, – быстро сказал Энди. – Не то, чтобы я с многими общался, но ты самая крутая.

Афея ничего не ответила.

– И ты не похожа на большинство, – добавил Энди. – Это, знаешь, редкое качество.

На секунду Афея не нашла слов. Слишком непривычно было слышать это без скрытой насмешки. Она опустила взгляд на свои руки.

– Ты тоже крутой, Энди.

Сказав это, она сразу отвернулась к окну, словно фраза оказалась слишком личной уже в момент, когда сорвалась с губ. Энди ничего не ответил, но его улыбка стала заметнее.

Они просидели в домике ещё долго. Свет за занавеской постепенно смягчился, потом начал тускнеть. Афея уже не чувствовала того напряжения, с которым шла сюда. Домик по-прежнему оставался тесным, старым и пыльным, но здесь было спокойно, и этого пока хватало.

Когда она наконец посмотрела в сторону окна, то с удивлением заметила, как сильно изменился свет. День незаметно сдвинулся к вечеру. Ветки за стеной домика темнели, воздух становился холоднее, а внутри снова возникло то странное ощущение времени, которое замечаешь только тогда, когда его почти не осталось.

Афея закрыла тетрадь и осторожно положила её обратно в коробку.

– Мне пора.

Энди тоже поднялся, чуть пригнувшись под низким потолком.

– Здесь будешь завтра? – спросил он, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно.

– Нет, – быстро ответила Афея. – Мне не до этого.

Она тут же запнулась: фраза вышла резче, чем ей хотелось.

Энди, впрочем, только кивнул.

– Ладно, – сказал он без обиды. – Тогда на следующей неделе. Если захочешь, ищи меня здесь.

Обратно они шли молча.

Когда впереди показался дом, Энди остановился чуть поодаль от двора, будто не хотел подходить ближе. Он помолчал, потом будто что-то вспомнил, сунул руку в карман куртки и достал складной нож.

– Возьми, – сказал он, протягивая его Афее. – На всякий случай.

Она помедлила.

– Я не умею с ним обращаться, – сказала она.

– Надеюсь, тебе не придётся этому учиться. Просто пускай будет на память.

Афея уже хотела убрать его в карман, но задержалась.

– Спасибо.

Энди только кивнул.

– Не гуляй одна, – сказал он на прощание, глядя не на неё, а в сторону леса.

Потом развернулся и ушёл обратно между деревьями. Посмотрев ещё раз на ветки, за которыми скрылся Энди, Афея развернулась и направилась к дому. Лес за спиной постепенно стихал, и вместе с шагами возвращалось обычное чувство настороженности. Едва она поднялась на крыльцо, стало ясно: внутри что-то изменилось.

Афея открыла дверь. Она ещё не знала, кто именно сидит у них в гостиной, но почему-то уже чувствовала: дом, молчавший неделями, наконец дождался того, ради чего так долго выжидал.

Глава 6. Гость.

Афея зашла в дом и услышала, как мать с кем-то смеётся. На мгновение мелькнула нелепая мысль: неужели с отцом? Но он должен был уехать.

Смех был не тот, к которому она привыкла. Не короткий и колючий, как у Джил, когда та смеялась скорее от усталости или раздражения, чем от радости. Этот смех звучал мягко, по-девичьи, и оттого казался в собственном доме ещё более чужим.