Индиго. Последняя надежда

Надежда Кнельзен

Индиго. Последняя надежда

Глава 1. Новый дом

1988 год.

Лето уже заметно перевалило за свою яркую, шумную середину. Трава у дороги местами выцвела, листья на деревьях потемнели по краям, и даже солнце светило как-то ленивее, словно тоже знало, что сезон идёт к концу. Воздух ещё держал жару, но в ней было ощущение, что всё хорошее случилось где-то раньше и не здесь.

Дом встречал не скрипом, а молчанием. Старые дома сразу выдают свой возраст: жалуются половицами, ворчат дверными петлями, глухо отзываются трубами. Этот же молчал так, будто выжидал. Внутри было прохладно и сухо, но воздух казался тяжёлым от времени, которое здесь копилось годами и оседало на всём тонким слоем пыли.

Это был бабушкин дом, выцветший, отделённый от города полосой леса, словно нарочно спрятанный от людей. Ещё совсем недавно она жила здесь, но теперь, спустя несколько месяцев после смерти, её образ в памяти Афеи уже начинал распадаться. Зато последний приезд сюда прошлой осенью врезался в память особенно ясно. Тогда бабушка, словно чувствуя близкую смерть, о чём-то долго говорила с отцом. Афея не знала, о чём именно шёл разговор, но была уверена, что бабушка догадывалась, через какие трудные времена проходит их семья.

Отец называл переезд шансом, но Афея не называла его никак. Она вообще редко давала названия тому, что не могла изменить. Так было проще не привязываться. Ведь если ты не даёшь имени, оно будто не становится реальным.

Они только занесли первые коробки, а мать уже начала раскладывать посуду по полкам. Отец возился с телефоном, отходил к окну, возвращался, снова смотрел на номеронабиратель, но так и не решался набрать номер. Его плечи были напряжены так, как бывают напряжены у людей, которые стараются не показывать страх и этим только сильнее выдают его.

Зайдя внутрь, Афея сразу поднялась на второй этаж. Наверху было меньше голосов, меньше чужого движения, меньше ощущения, что ты стоишь у кого-то на пути.

Её новая комната, бывшая спальней бабушки, встретила её запахом пыли. Полки в шкафу были пустыми, а на стенах оставались бледные прямоугольники, следы от картин, снятых несколько лет назад. На подоконнике лежала тонкая полоска пыли, которую не тревожил даже сквозняк. Дом будто удерживал воздух внутри себя.

Афея поставила рюкзак на пол и огляделась. Комната была больше, чем она ожидала, но это не делало её лучше. Пустота в ней не казалась свободой, скорее напоминала о том, что здесь до неё никто не собирался оставаться надолго. У стены стояла узкая кровать с тёмным деревянным изголовьем. Матрас был накрыт старым покрывалом с выцветшим узором. Рядом стояла прикроватная тумбочка с царапинами на углах, словно её годами двигали с места на место. Под окном висели тяжёлые шторы.

Афея подошла к окну и чуть отодвинула одну из штор. Во дворе виднелась неровная площадка с клочками сухой травы, песочницей и старой качелей, цепи которой едва заметно шевелились от ветра. Дальше начинался лес – тёмный, густой, слишком близкий. Возникало ощущение, что дом не просто стоит рядом с лесом, а вдавлен в него со всех сторон.

Ей не нравились такие комнаты. В них всегда приходилось начинать с нуля: заново раскладывать вещи, заново запоминать, где скрипит пол, как закрывается окно, какой угол ночью кажется особенно чужим. В каждом новом доме сначала возникало чувство, будто стены к тебе присматриваются, и только потом уже ты к ним.

Её внимание медленно перешло к мебели, особенно к тому, что обычно хранило забытые вещи. В углу у двери стоял старый комод. Он выглядел не как часть обстановки, а как предмет, который оставляют не из пользы, а потому что «это же бабушкино».

Афея подошла к нему, выдвинула верхний ящик и начала поочерёдно доставать старые вещи. Сначала она вынула салфетки, уже помятые и пожелтевшие от времени, следом перебрала рассыпавшиеся по дну пуговицы, затем взяла в руки баночки с лекарствами и прочитала выцветшие названия на этикетках. После этого Афея достала несколько старых тетрадей и полистала их. Все страницы были исписаны разными записями. Где-то между строк проступали набросанные ручкой очертания лиц, кое-где тянулись длинные столбцы цифр. Какая-то взрослая, непонятная ерунда.

Наконец она взяла альбом, лежавший под стопкой тетрадей. Перелистывая страницы, Афея разглядывала фотографии, о которых раньше никто никогда не говорил. На большинстве снимков была изображена молодая пара с ребёнком. Где-то они были в компании множества людей, где-то мужчина качал маленького сына на качелях, где-то пара с ребёнком стояла на фоне леса.

«Отец», – подумала Афея, глядя на маленького мальчика. Она очень редко видела его смеющимся или хотя бы просто улыбающимся. На этих же фотографиях он улыбался всегда. Афея многое бы отдала, чтобы отец снова мог так же смеяться в кругу семьи.

Её удивило, что на всех снимках отцу было не больше трёх-четырёх лет. Будто после этого в семье пропал всякий смысл делать семейные фотографии.

Перелистнув ещё несколько страниц, Афея вдруг заметила, что одна из них легла как-то неестественно. Она остановилась, вернулась назад и присмотрелась внимательнее. К фотографии, на которой был изображён дедушка Афеи, скотчем был прикреплён маленький свёрток бумаги. Афея осторожно отлепила скотч и развернула лист.

«Чудеса в сердцах».

Фраза выглядела странно. К листу была прикреплена тонкая цепочка с кулоном.

Афея вытянула её и замерла. На ладони лежал кулон в виде совы, выполненный с неожиданной тщательностью: чёткие крылья, маленький клюв, круглая голова. В глаза были вставлены чёрные камни. На грудке ещё несколько, уложенных так ровно, будто эту вещь делали не на продажу, а для кого-то конкретного. Кулон оказался тяжелее, чем должен был быть.

Афея повертела его в пальцах. Камни не сияли ярко, но давали плотный, тускловатый отблеск. В украшении было слишком много веса, слишком много внимания к деталям, слишком много ощущения, что оно не случайно оказалось именно здесь.

Она поднесла кулон ближе к лицу. Металл был холодным, словно его только что вынесли из тени. Афея снова посмотрела на лист.

«Чудеса в сердцах».

Слова неприятно цеплялись за мысль. В чудеса она не верила. Чудеса это то, о чём любят говорить, когда не хотят смотреть на вещи прямо. А реальность Афеи была простой: если тебе что-то обещают, значит, чего-то от тебя хотят; если тебе улыбаются, значит, ждут, что ты поверишь; если тебе говорят «всё будет хорошо», значит, будет плохо, просто не сейчас.

И всё же кулон лежал на её ладони так, будто давно её ждал.

Она надела цепочку на шею, и металл коснулся кожи. Холод скользнул по ключицам и ушёл ниже, оставив под рёбрами неприятное ощущение. Афея резко вдохнула, но кулон не сняла. Упрямство было её самой надёжной привычкой: если вещь пытается её напугать, она не доставит ей этого удовольствия.

Она сложила записку, сунула её в карман джинсов и вышла из комнаты. Если не показать родителям сейчас, потом обязательно скажут, что она снова что-то скрыла. В этом доме, как и в предыдущих, обвинения обычно находили её быстрее, чем помощь.

На первом этаже шумела кухня: мать переставляла тарелки, открывала и закрывала дверцы шкафов. Отец говорил по телефону вполголоса. Он стоял у окна, отвернувшись так, словно сам разговор нельзя было видеть.

Афея остановилась на пороге кухни.

– Я нашла кое-что в комнате.

Мать не обернулась.

– Афея, не сейчас, – сказала она.

– Это бабушкино, – добавила Афея. – И там была записка.

Отец на секунду замолчал, но потом снова заговорил. Значит, это не было важно. Всё, что приносила Афея, оказывалось неважным, если не решало проблемы отца.

Мать наконец повернулась. Лицо у неё было собранное, усталое, с тем выражением, которое не располагает к разговору, а заранее готово его прекратить.

– Что ты нашла? – спросила мать.

Афея подняла кулон, чтобы его было видно. Мать скользнула взглядом по сове и сразу потеряла интерес.

– Украшение? – сухо сказала она. – Положи в коробку. Потом разберёмся.

– Там написано, – Афея достала записку и развернула. – «Чудеса в сердцах».

– Господи, Афея, ты серьёзно? – Мать устало вздохнула. – Мне сейчас не до твоих находок. Не мешай.

Слова «не мешай» звучали в её жизни чаще, чем «как ты».

– Иди лучше к Агнес, – продолжила мать, и голос стал жёстче. – Она сидит одна, а ты тут с бумажками.

Агнес. Та, которую можно было вписать в любой разговор, даже если он начинался с Афеи.

– Я просто хотела показать, – сказала Афея. – Это было спрятано. Не просто валялось.

Но мать уже отвернулась.

– Афея, хватит. Помоги сестре. И не начинай.

«Не начинай» означало не задавай лишних вопросов, не заставляй взрослых чувствовать себя виноватыми, не требуй внимания, не усложняй.

Афея стиснула зубы и вышла в коридор. По дороге к комнате сестры она поймала своё отражение в зеркале прихожей. Рыжая, веснушчатая, худощавая, с короткими взлохмаченными волосами, будто её только что заставили подняться с пола. Лицо спокойное, без выражения. На фотографиях, которые родители делали «на память», она всегда получалась одинаково, будто не жила внутри жизнью.

Собственная внешность ей не нравилась. Слишком заметные волосы, слишком яркие веснушки, вечно торчащий вихор, который не брала ни одна расчёска. В школе это замечали сразу. Там вообще быстро находили, за что зацепиться. Шептали «морковка», хихикали про «рыжую бестию», спрашивали, не сгорела ли она на солнце. Кто-то однажды сказал при всех, что она похожа на тыкву, и после этого Афея научилась держать лицо ещё серьёзнее.

Не то чтобы её задевали сами слова. Слова были слишком мелкими, чтобы иметь вес. Её раздражало другое: то, с какой лёгкостью эта толпа посредственностей позволяла себе судить о ней. Стоило ей войти в класс, как у каждого находился повод посмеяться над её внешностью, над её спокойствием, над тем, что она не пыталась влиться в их глупую, шумную стаю. Но стоило начаться контрольной или задать что-то сложнее примитивной зубрёжки, как те же самые люди мгновенно меняли тон, начинали улыбаться, лезть с разговорами, делать вид, будто они с ней на равных. Это было особенно омерзительно. Они смеялись над ней только до тех пор, пока не вспоминали, что сами слишком тупы, чтобы справиться без её помощи.

Поэтому Афея ненавидела постоянные переезды семьи. Каждый новый город, каждая новая школа означали одно и то же: сначала любопытные взгляды, потом насмешки, потом неизбежное осознание, что среди этих людей ей снова нет никого равного. Обычная подростковая масса: шумная, жестокая и поразительно примитивная.

Мать, как всегда, находила для них оправдания. Говорила, что они просто подростки, что это возраст, что всё пройдёт. Афее было четырнадцать, столько же, сколько и им, но она давно перестала верить в разговоры про возраст, трудный период и прочие удобные объяснения. А взрослые цеплялись за эти объяснения с готовностью трусов, лишь бы не признавать очевидное: дело не в возрасте. Большинство людей мелочны, жестоки и глупы. И от того, что они однажды вырастут, умнее они вряд ли станут. Взрослые часто называют это возрастом, лишь бы не признавать, что они тоже виноваты.

Афея вошла в комнату Агнес. Сестра сидела на полу рядом с коробкой игрушек и держала в руке сорванный цветок. В чём-то она уже сейчас была похожа на мать: такие же тёмные глаза, тонкие черты лица, внимательный неподвижный взгляд. Только в этом лице ещё не было взрослой усталости.

В пять лет Агнес не говорила. Родители объясняли это осторожными, удобными фразами: «Она всё понимает», «Она просто по-другому выражает себя», «Врачи сказали, надо время». Никто не произносил вслух ничего определённого. Афея давно поняла, почему. Если болезнь назвать прямо, придётся признать, что она реальна. А если признать, значит, уже нельзя будет делать вид, будто всё под контролем.

Агнес подняла глаза и уставилась на кулон у Афеи на шее. Взгляд был долгим и слишком сосредоточенным для ребёнка, которого обычно считают занятым только собой. Афея снова почувствовала холодок у ключиц.

– Тебе нравится? – спросила она не столько из интереса, сколько потому, что не знала, что ещё сказать.

Агнес не ответила. Она перевела взгляд с кулона на цветок в своей ладони, потом снова на Афею и после короткой паузы молча протянула ей этот цветок. Стебель был неровный, лепестки слегка помятые, белые, с желтоватой сердцевиной.

Афея посмотрела сначала на цветок, потом на сестру.

– Оставь себе, – сказала она сухо.

Агнес не убрала руку. Тогда Афея раздражённо выдохнула и отвела её ладонь в сторону.

– Цветы приносят мёртвым, – сказала она. – Мне эти сорняки не нужны.

Лицо Агнес едва заметно дрогнуло. Она опустила глаза на цветок, будто не поняла, чем он провинился, затем медленно сжала стебель в кулаке и продолжила сидеть на полу, уже не глядя на Афею.

Афея сильнее стиснула край футболки и отвернулась к окну. Снаружи тянулся лес: тёмный, густой, безлюдный. Гринхилл казался не городом, а точкой на карте, куда люди приезжают не жить, а прятаться. В каком-то смысле так и было.

Отец Афеи всю жизнь занимался автомобилями: перекупкой, продажей, «выгодными сделками». Раньше он говорил о машинах так, будто действительно понимал в них больше остальных. Потом рынок, по его словам, изменился: появились новые марки, другие требования, новые правила, и он начал проигрывать. Не в споре и не в отдельной сделке, а в жизни.

Долги не пахнут бензином. Они пахнут страхом. Его выдают бессонные разговоры ночью, слишком тихие голоса за закрытой дверью, привычка вздрагивать от звонков. Банк, кредит, имя «Блэйд Дэвел», которое время от времени всплывало в разговорах родителей, когда они думали, что дети спят. Афея не знала всех подробностей, но знала достаточно: долг – это повод отнять у тебя всё.

Мать Афеи была худощавой женщиной с длинными пальцами человека, привыкшего держать списки, документы и ситуацию под контролем. Она ненавидела неожиданности. У неё всегда должен был быть план на случай неприятностей, даже тех, которые невозможно предсказать. Её спокойствие держалось только на последовательности действий. Когда последовательность рушилась, вместе с ней трещало и всё остальное.

Афея не любила их обоих. Не так, как дети иногда говорят, что не любят родителей после ссоры. Это было другое чувство, более старое и более твёрдое. Она не любила их за годы привычного равнодушия, за то, как легко они замечали её только тогда, когда она становилась неудобной.

О детстве Афея старалась не вспоминать. Оно было невыносимо именно своей пустотой, своей унизительной недосказанностью. В её памяти оно не складывалось в цельную историю, а распадалось на отдельные сцены. И в каждой из них она видела не себя, а лишь отражение чужих ожиданий.

Вот отец, уже в пальто, уже на пороге, уже смотрящий мимо неё, обещает прийти на школьное выступление. Тогда Афея ещё умела ждать. Стоя за кулисами вместе с остальными детьми, она снова и снова выглядывала в зал, пытаясь найти его лицо среди чужих лиц, чужих шарфов, чужих улыбок. Но его место так и осталось пустым.

Вот мать берёт в руки очередную размазню Агнес и с улыбкой говорит: «Молодец». Слово, о котором Афея могла только мечтать. Для Агнес у матери всегда находилось доброе слово, всегда находилось время. Но дело было даже не в Агнес. Ещё до её появления мать словно уже не любила Афею. И в этом было что-то особенно унизительное: человек, который должен был быть самым близким, становился самым чужим.

Такое детство не оставляло ей права быть маленькой. Ни беспомощности, ни лишней нежности, ни чувств. Ей казалось неприличным вспоминать себя ребёнком: мысль о собственной детской уязвимости вызывала физическое раздражение. Хотелось отвернуться от той девочки, которая всё ещё смотрела в зал на пустое место, всё ещё ловила редкие интонации одобрения, всё ещё верила, что любовь можно заслужить.

Гораздо проще было думать, что она всегда была такой, собранной, самостоятельной, недоступной. Проще было презирать слабость, чем признать, как отчаянно ей когда-то хотелось самого простого: чтобы на неё посмотрели, остались рядом, сказали: «Я горжусь тобой». Не за что-то. Просто потому, что она есть. Но именно этого ей так и не сказали.

И вся её дальнейшая сила выросла не из уверенности, а из раны, которую никто не заметил. Молчание было единственным, что она научилась по-настоящему удерживать при себе.

И вот теперь бабушкин дом. Чужой, тихий, отрезанный от города полосой леса. В нём всё казалось одновременно заброшенным и слишком живым, словно здесь долго никто не жил, но что-то всё равно оставалось на своих местах и никуда не исчезало. Даже тишина в этом доме не успокаивала, а только сильнее подчёркивала, что они здесь чужие.

Афея смотрела в окно и впервые за весь день подумала без раздражения и злости: переезд ничего не изменил. Они не оставили прошлое позади, только привезли его с собой. И почему-то именно здесь, в этом доме, это чувствовалось особенно ясно.

Глава 2. Гринхилл

Дождь здесь не начинался, он просто был. Утром висел в воздухе мелкой взвесью, днём превращался в серую стену, а ночью бил по крыше так, будто хотел расшатать весь дом.

С каждым прожитым днём Афея всё больше убеждалась: дом бабушки не выглядел новым началом. Скорее он походил на последний вариант, к которому обращаются, когда все остальные уже отпали.

Раньше у них был другой дом, светлый, удобный, с нормальной плитой, ванной без ржавого налёта и машиной, которая заводилась без долгих уговоров. Афея хорошо помнила ту жизнь. Тогда деньги воспринимались чем-то таким же естественным, как свет на кухне или вода из крана.

Теперь всё изменилось. Экономия стала привычкой. Отец называл это временными трудностями и говорил так уверенно, что, возможно, сам себе верил. Афея называла проще: они стали бедными. И вместе с деньгами из их жизни исчезло ощущение безопасности.

В этом доме ей сразу начали сниться кошмары. Прежде Афея бы лишь усмехнулась, скажи ей кто-нибудь, что место может пугать. Она привыкла думать, что страха в ней нет, что испуг – это удел слабых, впечатлительных, тех, кто придумывает опасность там, где её нет. Но новый дом упрямо ломал это убеждение.

Лучше всего ей запомнился один повторяющийся сон. Ей снился лес, но не тот, что виден днём из окна, а другой, более тесный и бесконечный. Ветки цеплялись за волосы и рукава, а земля под ногами была холодной и вязкой.

Ей казалось, что за ней кто-то идёт, хотя она никого не видела. Слышался шёпот, будто лес переговаривался сам с собой и не замечал, что она слушает.

Потом во сне среди деревьев появлялся дом. Он стоял там, где стоять не мог, посреди чащи, тёмный, перекошенный, с провалами вместо окон. Дверь была приоткрыта.

Афея знала, что входить не нужно. Она пыталась кричать, пыталась остановиться, но тело не слушалось, и каждый раз ноги всё равно тащили её к крыльцу, будто сам сон не оставлял ей другого выбора.

Внутри дом оказывался больше, чем снаружи. Коридоры вытягивались, как кишки. Лестницы уводили в темноту, где не было второго этажа. За закрытыми дверьми слышалось тяжёлое, терпеливое дыхание, будто кто-то ждал, когда она подойдёт ближе и коснётся ручки.

Штукатурка на стенах осыпалась, в углах висели клочья паутины, на полу валялись щепки и стекло. Мебель была сломана. Внутри чувствовался запах плесени.

В тёмном углу сидела старуха, сжавшись в комок. Лица её видно не было, только силуэт: острые плечи, тонкая спина, узловатые пальцы, вцепившиеся в ткань ночной рубахи. Волосы спутанными прядями спадали ей на грудь. Казалось, она дрожит.

Старуха что-то шептала. Голос у неё был хриплый, надтреснутый, и в нём звучало такое отчаяние, что у Афеи внутри всё стыло. Сначала слова было трудно разобрать. Старуха бормотала слишком быстро, захлёбываясь воздухом, иногда переходя на беззвучное шевеление губ. Но затем шёпот стал яснее.

– Господь… Господь, услышь меня… – шептала она, закрывая лицо руками. – Они здесь… демоны окружили меня… я не могу… я больше не могу одна…

Её плечи затряслись.

– Эти мысли… ядовитые мысли… они лезут в голову, как черви… они топят меня… Господь, не оставляй меня… не оставляй меня одну с дьяволом… не оставляй… не оставляй… Господь, запри двери… Господь, не дай ему войти…

Она повторяла это снова и снова, как молитву, которую страшно забыть. Афея хотела окликнуть её, спросить, кто она и что здесь произошло, но горло будто сжала ледяная рука.

Старуха вдруг затихла. Тишина стала такой полной, что в ней можно было услышать, как где-то внутри стен скребётся что-то маленькое и настойчивое. Потом старуха отдёрнула руки от лица и развернулась к Афее. Это движение было слишком резким для её возраста.

Лицо старухи было словно разрезано на множество частей. Не порезано случайно, а именно разделено, как если бы кто-то взял тупой нож и медленно, с чудовищной терпеливостью, кромсал кожу, щёки, лоб, губы, пока лицо не превратилось в страшную, рваную маску. Из этих разрезов сочилась густая чёрная жидкость, не кровь, а что-то темнее и плотнее, как смола. Она стекала по морщинам, собиралась на подбородке и капала на грудь тяжёлыми каплями.

Один глаз был широко распахнут, мутный, налитый красными прожилками, другой утонул в распухшей рассечённой плоти. Губы были лопнувшими, неровно распоротыми в углах, и изо рта тонкой струйкой текла кровь, смешиваясь с чёрной жижей. Когда старуха открыла рот, Афея увидела, что нескольких зубов нет.

Но хуже всего было выражение лица. На изуродованном лице застыло безобразное, невозможное выражение: смесь мольбы, ужаса, боли и какой-то безумной, судорожной радости, будто в последнюю секунду перед смертью старуха увидела нечто, что одновременно свело её с ума и заставило улыбнуться.

Улыбка эта разорвала раны на щеках шире. Чёрная жидкость потекла сильнее. Старуха хрипло втянула воздух и заговорила уже другим голосом, глубже, как будто кто-то ещё шептал вместе с ней из самой её глотки:

– Ты тоже его слышишь?

Афея не могла пошевелиться. Старуха подалась вперёд. Кости в её теле затрещали так громко, словно она ломалась изнутри. С пола вокруг неё медленно растекалась чёрная лужа.

– Здесь никто не ходит один, – шептала она, и теперь её голос уже раздавался будто со всех сторон. – Здесь никто не остаётся собой.

А затем её рот открылся слишком широко, намного шире, чем может человеческий. Кровь хлынула на подбородок. Из глотки раздался сдавленный смех, переходящий в плач. Старуха протянула к Афее руку, длинную, иссохшую, с ногтями, почерневшими и загнутыми, как крючья.

– Он уже видел тебя.

И, прежде чем сон успевал пойти дальше, Афея просыпалась. Она вскакивала в темноте, с тяжёлым дыханием и влажными от пота ладонями, несколько секунд просто сидела в кровати и смотрела по сторонам, проверяя, где шкаф, где стул, где окно. Потом ложилась снова, но уснуть уже не могла.

Но дело было не только в снах. Само место не нравилось ей с первого дня, и это ощущение не ослабевало. Афея ловила себя на том, что ей действительно слышалось, будто лес шумит не так, как должен. Порыв ветра проходил между деревьями, и в этом гуле на секунду проступало что-то похожее на речь.

– Они здесь.

Она резко оборачивалась, но, конечно, никого не было. Только неподвижные тёмные деревья за стеклом.

Но ещё больше Афея встревожилась, когда через несколько дней поехала с отцом в город.

Если Гринхилл и считался городом, то только по привычке. После мест, где они жили раньше, он выглядел небольшим и разрозненным. Дома тянулись вдоль улиц неровными рядами, будто каждый когда-то поставили отдельно, не думая о соседних.

Детские площадки больше напоминали пустыри. Качели были перекошены, песок в песочницах потемнел от дождей, металлическая горка покрылась ржавчиной. По улицам медленно ходили старики в выцветшей одежде, работали в огородах, сидели у заборов, подметали крыльцо и смотрели на проезжающие машины.

Сэм остановил машину у небольшого магазина с потускневшей вывеской.