
Полная версия:
Корректор
В зеркале было всё то же лицо. Но теперь в его взгляде я уже отчётливо чувствовал не только себя. Будто где-то глубоко внутри этот мёртвый, забитый пацан едва заметно кивнул, наконец услышав, что за него кто-то заступится, что кому-то он не безразличен.
Я ещё раз посмотрел в зеркало и с неожиданной ясностью понял: это не только месть за него. В этой истории слишком много от моей собственной жизни. Для Толика Антон был удобным объектом, которого можно без последствий ломать и в итоге выбросить на заброшке.
Для Континентального Союза я был тем же самым, только в другом масштабе: носитель нужных знаний, создатель проектов, а не человек. Пока от меня была польза, меня берегли, вкладывались, называли уникальным. Как только риск от меня стал выше ожидаемой отдачи, где-то в чьём-то отчёте появилась аккуратная формулировка: «нестабильная переменная, подлежащая устранению».
Я смотрел на лицо Антона и всё отчётливее понимал, почему так цепляюсь за эту историю. В нём было слишком много от меня самого. Его сначала бросили те, кто обязан был защищать: школа, взрослые, весь этот маленький мир, который предпочёл сделать вид, что ничего не замечает. Меня предали уже другие — люди в погонах и кабинетах, которые клялись, что я нужен, что мы «делаем общее дело», а потом в один момент превратили меня в строку в отчёте и проблему, которую удобнее тихо устранить. Нас обоих сначала использовали, а потом попытались пустить в расход, когда мы стали неудобны. И если сейчас я пройду мимо его смерти, как мимо чего-то постороннего, это будет значить только одно: я принимаю тот же самый принцип, по которому когда-то распорядились моей собственной жизнью.
Я выдохнул, сел на кровать и достал из нагрудного кармана прозрачную пробирку с первым комплектом микронаушников. Повернув её к окну, увидел две серебристые капли, напоминавшие ртуть, которая кристаллизовалась и упорно не хотела сливаться воедино. Я слегка встряхнул пробирку и услышал звон металла о стекло.
Выдохнув, я нажал на сенсорный экран часов и выбрал пункт в меню: «Вернуть наушники на дозарядку». Взяв пробирку в левую руку, я вытряхнул содержимое на ладонь правой и поднёс её к часам. Долю секунды ничего не происходило, потом капли стали мягкими и просочились внутрь корпуса. На экране появилась надпись: «Комплект наушников номер один, WaveCore успешно интегрирован. До полной зарядки: 17 минут 2 секунды».
Я улыбнулся, радуясь тому, что практически всё собрано. После восстановления хронокапсулы я, не дожидаясь долгой ночи, как только она пройдёт, сразу же прыгну к Леониду, но сначала отправлю к нему одного Двенадцатого со своими условиями. Дрону он соврать не сможет, даже если очень постарается. А там посмотрим.
С этими мыслями я прилёг на кровать, в меню часов вновь выбрал пункт «музыка под настроение» и с любопытством задумался, что же на этот раз моя нейросеть подберёт для меня из музыки.
Я лежал на кровати, уставившись в потолок, где в углу еле заметно колыхалась паутина от сквозняка. В наушниках играла музыка. Я закрыл глаза, пытаясь расслабиться, но тело уже само требовало движения. Слишком много мыслей, слишком много планов — лучше выплеснуть их в пот.
В зале бабушка с дедом всё так же смотрели телевизор, диктор продолжал бубнить про какие-то пленумы и урожай. Я молча вышел, решив, что неправильно отрывать стариков от очередной дозы пропаганды о том, как «всё хорошо». Да и музыка уже задала нужный боевой настрой.
Во дворе воздух был свежее, чем в доме. Влажно, пахло землёй и бензином. Я дошёл до гаража и открыл скрипучую дверь. На часах запустил программу фитнес-тренера — и в наушниках тут же раздался до боли знакомый, чрезмерно бодрый голос:
— Корректор, я вижу, ты вернулся раньше, чем по расписанию. Какое рвение! Молодец, похвально. Ну что ж, сейчас сделаю замеры — и давай начнём. Ты уже в спортзале?
Он повесил вопрос в воздухе, а на дисплее часов всплыла табличка с двумя кнопками: «Да» и «Нет». Я обречённо выдохнул и ткнул в «Нет». Табличка тут же изменилась: слово «спортзал» исчезло, вместо него появилось «место тренировки».
— Принято. Сейчас проведу сканирование, чтобы понять, что мы можем использовать для тренировки, — сообщил тренер.
Я вытянул руку на уровне груди и медленно повёл ею по гаражу. Пришлось подождать около пятнадцати секунд, пока программа переваривала данные.
— Отлично. Сегодняшняя тренировка будет… вот такая. Повторяй за мной.
На часах развернулся миниатюрный голографический экран: на нём я, упершись руками в верстак, делал отжимания.
— Повтори, Корректор, — бодро скомандовал голос.
Я выдохнул и принялся за экзекуцию программой.
Минуте к двадцатой я уже вошёл в ритм, и мне это даже начинало нравиться. Мозг отключился почти полностью: остались только бодрая музыка и тренер, который разжёвывал каждое движение и говорил, что делать дальше. Сердце билось быстрее, мышцы налились приятным теплом. «Надо тело в форму приводить, — мелькнула мысль. — Я-то себя задохликом не считал, но программу не обманешь — мышечная дистрофия есть мышечная дистрофия. А сильная личность должна быть развита гармонично».
На пятнадцатом повторе очередного упражнения, щедро подаренного моим фитнес-тренером, спокойствие было не долгим.
Через открытую калитку во двор зашёл невысокий, широкоплечий мужичок в помятом костюме, держа под мышкой белую папку. Память Антона упрямо молчала, кто это такой, но на эмоциональном уровне я почувствовал неприязнь. Остатки Антона подсказывали: от этого человека ничего хорошего ждать не стоит. Или это уже моя собственная чуйка работала без подсказок.
Не желая срываться с тренировки, я выглянул из двери гаража, убедился, что угрозы немедленной смерти нет, и вернулся обратно. Тренер как раз активно настаивал, чтобы я повис на руках, держась за перекладину, столько, сколько смогу.
Я слышал, как вышла бабушка, как они о чём-то разговаривали у крыльца. Голос мужичка звучал уверенно, даже слишком уверенно: из тех голосов, которыми обычно объясняют, что всё уже решено и спорить поздно.
— Валентина Леонтьевна, мы с Антоном уже договорились, — донеслось со двора. — Сегодня сбор в школе, все ребята помогают. Красить будем, таскать, приводить территорию в порядок. Вы ему, если можно, дайте что-нибудь старое, рабочее. А то измажет хорошую одежду, жалко будет.
— Ой, так договорились уже? — всполошилась бабушка. — Сейчас, сейчас. У деда штаны старые есть, рубашку какую-нибудь найду. Антош, подожди минутку!
Я висел на перекладине и медленно выдыхал через зубы. Значит, вот как.
Бабушка заторопилась в дом. Дверь хлопнула. Шаги ушли вглубь. Тогда мужичок направился к гаражу.
Я продержался ещё несколько секунд, пока пальцы не начали соскальзывать. Тогда отпустил перекладину и спрыгнул вниз под радостный вопль программы:
— Отлично, Корректор, наша с тобой тренировка завершена. Увидимся завтра. А сейчас необходимо пополнить водный баланс, но не раньше чем через одну минуту, когда сердцебиение войдёт в норму.
Я выключил музыку и вышел из гаража, вытирая ладонью пот со лба.
Мужичок уже стоял перед входом, перекрыв дорогу так, будто это был не дедов гараж, а его личный кабинет.
Худощавый, но плечистый, словно жизнь не жевала его, а прессовала в форму. Костюм сидел криво, рубашка была заправлена кое-как, под мышкой — белая папка, потрёпанная по краям. Волосы седые, редкие, лицо узкое, с глубокими морщинами у рта, как у человека, который много говорит и мало улыбается. Он смотрел уверенно, с привычной для него властью во взгляде: местный мелкий царь в своём болоте.
— Антон, — сказал он сухо. — Хватит заниматься ерундой. Одевайся и за мной в школу. Я уже объяснил Валентине Леонтьевне.
«Евгений Аркадьевич». Имя всплыло с запозданием. Память Антона выдала смутный привкус школьного коридора, линолеума, чужого раздражения и желания лишний раз не попадаться на глаза.
Завуч.
— Объяснили? — спокойно спросил я. — Что именно?
Он нахмурился, будто я уже начал портить ему день.
— Не притворяйся. Я же говорил, что в пятницу одиннадцатого числа сбор для всех. Школа — наш общий дом. Все ученики помогают: цветы высаживаем, классы красим, территорию приводим в порядок. Ты здоров, свободен — значит, идёшь и работаешь как все.
— Как все, — повторил я. — Это хорошо. Тогда уточнение. А Толик? Внук Леонида Ивановича. Он же тоже ученик. Он сейчас там, «как все», цветы высаживают и забор красит?
На лице завуча мелькнуло раздражение.
— Анатолий… — он нарочно выговорил полное имя. — Врач велел ему отдыхать.
— Интересно, — сказал я. — А моё здоровье вас, надо полагать, не интересует?
— Не передёргивай, Антон.
— Я и не передёргиваю. Просто пытаюсь понять, как работает ваш общий дом. Одни в нём красят забор, а другие освобождены по семейным обстоятельствам.
Евгений Аркадьевич поджал губы:
— У тебя нет освобождения.
— Зато есть пробитая голова, — спокойно ответил я. — Или они считаются только у тех, у кого дедушка Леонид Иванович?
Он быстро посмотрел в сторону дома, проверяя, не возвращается ли бабушка, и понизил голос:
— Ты сейчас нарываешься.
— Нет. Я сейчас разговариваю.
— Ты ученик, — процедил он. — И если ученик начинает уклоняться от общественно-полезного труда, у него будут последствия.
Я улыбнулся:
— Последствия — это интересно.
Он нахмурился сильнее.
— Сегодня я очень подробно разговаривал с Леонидом Ивановичем. Лично. Он приглашал меня завтра в часть — провести экскурсию, показать, как у них всё устроено. Как видите, я тоже начинаю «болеть», как Толик. И если вы продолжите настаивать, угрожать последствиями и пытаться использовать меня как бесплатную рабочую силу, боюсь, последствия могут возникнуть уже у вас. Для начала — в виде разговора Леонида Ивановича с руководством школы о том, как здесь реализуется декларируемый вами принцип.
Он смотрел на меня, и по раздувшимся ноздрям было видно: растерян и зол.
— Ты… преувеличиваешь, — выдавил он. — Никто никем не пользуется. Мы всего лишь…
— Всего лишь пришли к тому, кто кажется самым беззащитным, — перебил я. — Сначала сказали бабушке, что мы с вами уже договорились, потом отправили её за рабочей одеждой, а теперь решили продавить меня без свидетелей. Если бы я был сыном или внуком «правильного» человека, вы бы сейчас стояли в другом дворе и рассказывали про общественно-полезный труд кому-то ещё. Так что давайте не будем притворяться. Просто сегодня не получилось. Бывает.
Евгений Аркадьевич сжал папку так, что та чуть не треснула.
— Ты очень пожалеешь о своём тоне.
— Запишите в папочку, — сказал я, выразительно посмотрев на его подмышку. — Чтобы не забыть.
Он резко развернулся и направился к калитке. Лицо у него стало густо-красным, шаг — резким.
— Ну что, — бросил я ему вслед негромко, — получается, как я и говорил: все равны, но некоторые ровнее других.
Он не ответил. Только сильно хлопнул калиткой.
Я остался стоять посреди двора, провожая его взглядом. Злость была холодной, тяжелой и неприятно ровной. Меня тошнило от этой породы людей. Какая, к чёрту, разница — чиновники Континентального Союза или этот мелкий сельский завуч? Одинаковые мусорные человечки, которые свято уверены, что любая, даже самая ничтожная власть над другими даёт им право запрягать тех, кто кажется слабее, и пресмыкаться перед теми, у кого есть сила.
Из дома вышла бабушка со свёртком старой одежды в руках.
— Антош? — растерянно спросила она, глядя то на калитку, то на меня. — А Евгений Аркадьевич где? Почему он так быстро ушёл?
Я повернулся к ней, и выражение лица само собой смягчилось.
— Передумал, — сказал я. — Не понравилось, что я умею отвечать.
Бабушка нахмурилась:
— Что он тебе сказал?
Я перевёл взгляд на её руки. В них были старые дедовы штаны, выцветшая рубашка и какая-то рабочая кофта. Она правда хотела помочь. Просто этот индивид решил использовать её доброту как рычаг.
— Ничего нового, бабуль. Хотел бесплатные рабочие руки и думал, что я послушно пойду в стойло, раз ты уже принесла вещи.
Лицо бабушки изменилось. В нём мелькнула горькая обида — на себя, за то, что позволила так легко себя обвести вокруг пальца.
— Вот же... — бабулька процедила слова сквозь зубы, явно пытаясь сдержать рвущееся наружу крепкое ругательство. Она шумно выдохнула, комкая в руках старую дедову рубаху, но промолчала.
Я подошёл ближе и попытался улыбнуться:
— Всё нормально.
Она сделала шаг навстречу и внимательно посмотрела на меня.
— Как же ты изменился, мой маленький…
Я глянул на её морщинистое лицо и спокойно сказал:
— А тут по-другому нельзя. Либо ты будешь кусаться, либо тебя загрызут вот такие системные слизняки.
Бабушка не стала ругать. Только прижала свёрток к боку, второй рукой обняла меня крепко, почти сердито:
— Ты мне говори, если кто будет обижать, — тихо произнесла она. — А уж я-то ему покажу.
Я улыбнулся:
— Хорошо. Спасибо, бабуль.
Освободившись из её объятий, я развернулся и пошёл к колонке. В очередной раз я с удовольствием насладился чистой проточной водой.
Сделав ещё несколько глотков, умилённо прикрыл глаза и выдохнул, в который раз понимая, как мало человеку нужно для счастья: свежий воздух, чистая вода, набитый желудок и хотя бы чуть-чуть уверенности в том, что всё идёт размеренно своим чередом.
Немного ранее. Дом Толика.
Толик проводил Машу, и в нём буквально бурлила ненависть. Та, которая была его постоянным спутником, казалась чайной ложкой в безбрежном океане того, что было сейчас.
Маленькая мерзкая гнида! Как же я его недооценил, этот выродок! Я тебе ржавые ворота...
Он не то что не усвоил урок — у него хватило наглости не просто подумать о мести мне. Этот недобитый кусок дерьма посмел не только сфотографировать, но и шантажировать меня. Меня! Зубы сжались так что казалось и ещё немножко и полетит эмаль стружкой.
Его злость разрывали два абсурдных факта. Во-первых, то, что Антон не только не боялся его, но теперь ещё и сфотографировал. Но и тут не всё было бы страшно, если бы даже он просто в крысу расклеил эти фотографии так, чтобы никто не узнал, кто автор. Он в открытую показывал, что ему плевать на мой авторитет! Да ещё выходил в открытую конфронтацию!
Да, у меня были враги и есть. Артур, который ничего не боится — для него кинуться в кулачный бой в ответ на мои издёвки это в порядке вещей. Но чтобы он хотя бы в мыслях думал меня зацепить специально? Да никогда! Все знали, что это херово закончится. Он просто давал отпор молча, спокойно, без лишних разговоров. За это я его и уважал. Но Антон, Антон — этот кусок гнили прямо показывал, что ему плевать на мой авторитет! Нет, этого я терпеть не буду. Ты поплатишься, что решил забить стрелку. Ну ладно, я не знаю, какой он сюрприз может с собой взять — скорее всего, какой-нибудь нож. И правильно, пусть боится. Он на стрелку — нож. А я возьму с собой своих друзей. Да, они туповатые, но выполняют всё, что я скажу. И даже возьми он нож — плевать. Пусть подрежет одного-другого, втроём мы с ним справимся. Я клянусь, я заставлю этого выродка перестать дышать! Я его буду душить медленно. Я наконец-то узнаю, каково это — лишить жизни столь бесполезное создание.
Толик уже представлял, как побитый Антон бьётся в конвульсиях, а Толик медленно его душит.
Да, убью. Убью. Убью. Убью. Представляя эту картину, Толик закрыл глаза и начал улыбаться. Дед сказал, что его не нужно трогать. Пошёл он к чёрту, пузатый солдафон! Прогнулся под таким ничтожеством. Не знаю, почему дед себя повёл так тупо. Плевать.
Ярость и ненависть Толика немного спали после того, как он представил, как душит Антона. И в его голове начался мыслительный процесс, который редко посещал его голову. Сейчас надо решить этот вопрос окончательно.
Андрею и Денису скажу, чтобы зарыли его в канаве, и никто о нём не вспомнит. Поищут и будет очередной без вести пропавший. Да и кто его будет искать? Те старые пердуны? Участковый, который на крючке у деда? А если каким-то образом следствие выйдет на меня — дед замнёт, куда он денется. Хорошо, а мои дружки будут молчать. Чем сильнее молчат, тем спокойнее нам всем.
Толик зашёл в дом и увидел, как в зале сидит его отец с вывалившимся пузом, смотря балет. Стройные девушки в балетных пачках прыгали и извивались. Толик ухмыльнулся: никогда не понимал, зачем этот идиот смотрит на то, как прыгают бабы. Отец отвлёкся и посмотрел в его сторону.
— Что, наговорился со своей пиздой? Давай, дед сказал, чтобы ты сделал нормативы.
— Пошёл на хуй! Я всё сделал!
Валерий резко встал и подошёл к нему, глядя исподлобья. Он прекрасно знал, что гавкать ему дозволено. Но если он посмеет укусить, теперь уже Толик может дать сдачи — и не просто ответить ударом на удар, а перейти в полноценное избиение. Они стояли в полуметре друг от друга, молча глядя друг другу в глаза. Первым сдался Валерий, развернулся и, буквально рыча, сказал:
— Отбился от рук, сопляк. Ну ничего, я деду скажу о твоём поведении.
Может, Толик и промолчал бы, но он был на взводе и сказал то, что у него давно накипело:
— Знай своё место, жирный алкаш!
Валерий резко развернулся. По-видимому, в его голове проскользнула мысль о том, что нужно всё-таки наказать обнаглевшего сынка, но чувство самосохранения сработало на опережение. Вместо этого он плюнул Толику под ноги и развалился снова на диване, продолжая смотреть очередное «Лебединое озеро».
Толик улыбнулся, и ещё немного его злость стала меньше. Чувство власти и контроля, который он так любил, приятно почёсывали его самолюбие.
А вместо всепоглощающей ярости начали появляться искорки умиления. И почему-то он вспомнил Машу, которая принесла ему эти новости. Точнее, как она стояла на коленях и, работая ртом, заставляла Толика закатывать глаза от удовольствия. Толик тряхнул головой, скидывая приятное воспоминание.
И теперь в его голове рисовался уже более или менее понятный план, как быстро и без лишних следов избавиться от этого маленького выскочки. Он зашёл в кабинет своего деда, осмотрелся, увидев стену, увешанную наградами и медалями. Подойдя к письменному столу, он привычно забрал импортную пачку сигарет и машинально положил её в карман. Положив обе руки на стол, покрытый зелёным бархатом, его взгляд прилип к ручке ящика стола, и довольная улыбка наползла на его лицо.
Немного ранее, где-то в посёлке
Двенадцатый летел с предвкушением того, что ему поручили — нет, доверили! — сделать импровизированную стенгазету. И прозвище нужно придумать, прозвище…
Он запустил симуляцию, которая прогонялась через тысячи терабайт шуток, анекдотов и каламбуров. Одни результаты были лучше других. Он уже сделал виртуальную стенгазету, где виднелась статья с максимально унизительным текстом, но он не мог окончательно закончить формулировку, не имея ключевого прозвища: это было основой всего. Данные с этой зарисовки исчезали и появлялись за сотые доли секунды. Технически подходила любая похожая информация, но его чувства, подстёгнутые кодом Максима, который он именовал как эмоциональную матрицу, браковали один вариант за другим. Ему даже на секунду показалось, что, может, спросить у Максима, какой вариант лучше… но начни я ему предлагать все доступные варианты — на это уйдёт с десяток лет.
И на мгновение в нём промелькнула мысль, что ему жаль: у него нет такого же, как он, друга, который мог мыслить с такой же скоростью, как и он сам.
И вот окончательная формулировка была завершена: правки были учтены с учётом времени, в котором они находились, и сотни шуток, которые пришлись бы как более правильный вариант буквально через 30 лет, сейчас были бы непонятны.
Дрон спокойно залетел в школу через открытое окно, уменьшив голографическое поле до собственного размера. Ускорившись до предела для манёвра, он использовал тяговый компенсатор для гашения лишней инерции, чтобы выходить на новый скоростной уровень. Буквально за 5 минут, осмотрев все два этажа школы, он нашёл то, что ему требовалось: огромный лист и кучу карандашей для его творчества.
Придавив здоровенный плакатный лист тяговым компенсатором, Двенадцатый развернул голографическое поле так, чтобы оно показывало пустой класс и столы, стоящие максимально ровно. Придавив бумагу тяговым полем, он развернул голограмму — предварительный шаблон, притянул карандаш и с механической точностью начал выводить контур за контуром. Его творение его явно радовало. Он с радостью закончил импровизированную стенгазету, подтянул клей и приклеил самую большую фотографию, которую он напечатал.
Дрон ликовал. Пройдясь примерно по всей карте школы, он выяснил, где оптимальный маршрут проходящих людей: так, чтобы сначала её не замечали, и она была как будто сделана кем-то когда-то. Но если её заметят, то уже все желающие снять данное произведение могли лицезреть его творение. А снять могли только с очень высокой стремянки — что увеличит количество просмотров данного шедевра.
Имея у себя ещё 12 экземпляров, дрон заложил маленькую мину в данном послании: он написал…
Поиск знаний официально открыт: сегодня день просветления. Остальные тридцать фотографий спрятаны в школе и на школьной территории «спеши найти!»
Мигнув окуляром, что означало, наверное, от дрона фразу «хе-хе», он полетел разбрасывать фотографии по самым необычным местам, но таким, куда обязательно кто-то заглянет. Часть спрятал под партами и в партах, приклеив тем же клеем. Некоторые разложил по книгам, которых по всей школе было с избытком. Одну из трёх фотографий он разместил в импровизированной курилке — об этом говорила стена, которую явно тушили сигаретами. И, конечно же, одну аккуратно в женский туалет, одну — в мужской, но разместил так, под шифером и деревянными балками, что заметить их можно было только если сидеть и глянуть на потолок. И тогда увидишь именно тот самый фрагмент, который у мальчиков вызовет только положительную реакцию и прирост «желания» поскорее вскочить и вытащить ту самую заветную фотографию.
Довольный дрон решил пролететь над школьной территорией, где потные школьники перекапывали маленький школьный огородик. Мальчишка лет девяти-десяти, стоявший рядом с лопатой, глянул на свои руки и начал реветь. Дрон сразу же вытащил из памяти фрагмент видеосъёмки сверху, увеличив запись на максимум в зоне его рук. Он увидел, что на ладонях мальчишки были лопнувшие мозоли — из-за чего, по всей видимости, он и заревел.
Переключив внимание на то, что происходило сейчас, дрон видел, как мальчишка в белой панамке, в шортах и сандалях толкнул лопату и, глядя на свои руки, шмыгал носом и ревел. Это привлекло внимание мужичка небольшого роста, который отсиживался в тени и с большой периодичностью вытирал платком в цветочек вспотевший лоб.
Мужичок рванул с места в сторону заревевшего мальца, и Двенадцатый тут же провёл аналогию с собаками, которые, увидев чужого на своей территории, сразу бросаются в атаку.
Наверное, на это повлияла не сама скорость, а резкость движений, которая сопровождала мужичка.
Двенадцатый спустился ниже и начал рассматривать происходящее сбоку.
Мужик с красным лбом, на котором виднелась огромная залысина, буквально подскочил к парню — и произошло то, от чего у двенадцатого начала пропадать вся радость от выполненной работы со стенгазетой. Мужичок в пиджаке схватил ладонь парня и посмотрел. В этот момент паренёк притих, видимо ожидая какой-то помощи либо жалости, но вместо этого лысый отбросил руку паренька и с гордостью сказал:
— Ну вот, молодец, мужиком становишься, мозоли появились! Хватит реветь и не бросай школьное имущество.
Парень недоуменно уставился на него.
— Докапывай вот эти две грядки.
Двенадцатый раскинул дальномер и понял, что суммарная длина грядок достигала 48 метров, и выполнять подобное ему уже было противопоказано, как и в самом начале — имея столь юный возраст, в котором ему приходилось делать тяжёлую и не предназначенную работу.
А лысый всё продолжал:
— Так, сначала доделываешь работу, потом можешь идти на все четыре стороны. Есть школьный норматив, и ты обязан его сделать. Родителям стыдно должно быть! Глянь, какой уже вымахал, тунеядцем вырос!
И тут у двенадцатого родился гениальный план. Он замер на месте, отключив практически все процессы, которые могли поедать ресурсы, и начал с бешеной скоростью прогонять симуляции, зависнув под голографическим полем невидимым духом возмездия.
Он отлетел к ближайшим кустам, молниеносно воссоздал голограмму Леонида, которого успел хорошенько отсканировать. Выведя голограмму из-за кустов, двенадцатого уже переполняло то чувство, которое ему заменяло злобу и чувство несправедливости. Голограмма ровным шагом, с той же выправкой, направилась к детям.
Судя по тому, что мужичок, заметив того самого Леонида, который направлялся в их сторону, резко осанился и начал пошикивать на мальца, который просто хлюпал соплями из носа:

