Читать книгу Корректор (Митин Игорь) онлайн бесплатно на Bookz (17-ая страница книги)
Корректор
Корректор
Оценить:

5

Полная версия:

Корректор

— Щедро, — сказал я. — Прямо как то, что твоя голова всё ещё на плечах, а я не гуляю по твоей части, обвешанный черепами твоих солдат, в поисках моей старой тушки. Мы же, вроде, говорим по-взрослому, да? Так что давай не будем меряться членами: у кого длиннее, у кого толще. Остановимся на этом.

Леонид кивнул. Ему явно было непривычно слышать подобное от паренька, который моложе его внука. Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза:

— Я сохраню нейтралитет. Пока. И дам тебе время на раздумье.

Не выдержав, я хмыкнул:

— Опять решил осыпать меня щедростью. Как благородно.

Леонид, проигнорировав мою реплику, продолжил:

— У нас с тобой два исхода. В первом ты соглашаешься со мной сотрудничать, и мы вместе изменим этот мир. Во втором — ты отказываешься, забираешь все улики так, чтобы не осталось ни одной ниточки, но без жертв, и валишь отсюда, куда посчитаешь нужным. И желательно подальше. В обоих случаях ты приходишь и забираешь всё своё. Время пошло. Думай, не Антон.

В доказательство своих слов он снова достал пробирку, посмотрел на неё и вложил мне в ладонь:

— Это твоё. Лишние улики мне не нужны. А про остальное все забудут. Меньше знаешь — крепче спишь. Но учти: если я увижу, что после отказа ты начинаешь играть в свою игру… нейтралитет закончится. Я не смогу отвернуться. Тогда уже или ты меня, или я тебя. У нас по-другому не бывает.

— Понимаю, — кивнул я. — И ты тоже учти: если ты попытаешься использовать то, что знаешь обо мне, против меня или тех, кого я считаю своими, или по какой-то случайности один из твоих идиотов перейдёт мне дорогу… А я, поверь, вижу очень далеко. Я тоже не буду делать вид, что ничего не происходит.

Он хмыкнул:

— Значит, договорились. Абсолютный нейтралитет. И знаешь, я искренне верю, что ты примешь правильное решение. Не только для себя, но и для всех нас.

Леонид достал пачку сигарет, вытащил одну, чиркнул зажигалкой. Увидев, как я поморщился, он остановился, убрал сигарету от рта, повернулся ко мне и сказал:

— Ну что ж… до завтра, не Антон.

Я кивнул и вышел из машины. Леонид всё-таки подкурил, завёл мотор и, разбрызгивая колёсами лужи по сторонам, медленно поехал прочь.

Это же время, машина Леонида:

Машина катит по разбитой улице, двор уже исчез в зеркале, а у меня в пальцах всё ещё чувствуется холодное стекло пробирки. Точнее, чувствовалось. Теперь она у него. У «не Антона».

Риск, конечно, идиотский. Любой нормальный человек сказал бы: улика в руках — держи мёртвой хваткой, пока не приедут люди в погонах пострашнее тебя. Сдать наверх, отгрести премию, орден, а там пусть учёные с особистами сами разбираются, что за чёрт им свалился. И всё было бы по уставу.

Только я слишком хорошо знаю, чем всё заканчивается, когда отдаёшь такую штуку наверх. Сначала они заберут «не Антона», потом заберут у меня часть, а потом спишут на меня всё, что пойдёт не так. А пойдёт не так обязательно. Слишком странный пацан. Слишком опасный.

Я специально отдал ему эти капли. Смотрел, как он на них отреагирует. Взял спокойно, как своё. Ни дёрнулся, ни побелел, ни начал юлить, ни пытаться сделать вид, что впервые видит. Просто принял из рук, будто я ему пачку спичек передал. Это, чёрт побери, важнее любых слов.

Если бы он начал отказываться — мол, оставьте себе, это вам нужнее, — я бы сделал пометку: боится, хочет дистанцироваться, рвёт связь. Если бы вырвал, спрятал, завёл глаза — ещё хуже: нервничает, не контролирует ситуацию, может сорваться в любую сторону. А он спокоен. Значит, решение у него в голове уже есть. Значит, тест прошёл.

Скорее всего, он не будет помогать. Слишком уж уверенно говорил про свой Союз, про избранных, про клетки. Слышно было, как у него это внутри болит. Такое существо не отдаст в чужие руки то, что считает корнем зла. Даже если ему пообещать золотые горы и отдельный кабинет с флажком.

Но и просто свалить он не готов, это тоже видно. Если бы собирался бросить нас к чёртовой матери, не стал бы вообще разговаривать. Нашёл бы способ исчезнуть тихо, пока никто не смотрит. А он сидел, спорил, аргументировал, объяснял, как будто ему важно, чтобы я понял. Не просто отстал — а понял. Это, кстати, тоже показатель: не зверь, не болван, не фанатик. Игрок. Со своей логикой.

Руль в руках тяжелеет, я давлю сигарету в пепельнице, даже толком не затянувшись. Курить рядом с ним не стал — было не до того. Забавно: существо, которое наверняка видело такие вещи, про которые мои учёные только сны видят, морщится от обычной сигареты. Значит, всё-таки живой. Не робот, чувства есть.

Я мог его подставить. Сказать пару лишних слов при бабке — и он был бы в таком положении, что деваться некуда. Но я не идиот. Загнанный зверь бросается куда больнее, чем свободный. А этот, если бросится, я не уверен, успею ли вообще понять, что случилось. Таких лучше не загонять, а вести переговоры.

Два исхода. Я ему их честно озвучил. Для него это вроде бы выбор. Для меня — ещё одна проверка. Если завтра придёт в часть — значит, готов хотя бы слушать, готов обсуждать, что можно, а что нельзя. С таким можно иметь дело, даже если он меня ненавидит и мою систему заодно.

Если не придёт, а просто заметёт следы, ну что ж. Тогда картинка складывается: существо с другими возможностями, с головой, набитой знаниями, и с личной войной против любых «верхов». Это уже не гость, это потенциальная угроза. И тогда мне придётся выбирать между присягой и тем самым здравым смыслом, который сейчас шепчет: «Не трогай, пока не трогает тебя».

Я, конечно, сказал ему про «абсолютный нейтралитет». Звучит красиво. На деле никакого абсолютного не бывает. Нейтралитет держится до тех пор, пока никто не делает ход. Завтра ход будет за ним. Если согласится — прикрою его, насколько смогу. Если откажется и начнёт свою игру — буду обязан прикрыть уже своих. И плевать, с какой он там планеты.

Интересно только вот что. Когда он говорил про «избранных», про крохи для народа, он, по сути, описывал то, как вижу мир я. И то, чего боится он. Мы смотрим на одно и то же, но стоим по разные стороны. Я думаю: без сильной руки всё развалится. Он думает: из сильной руки вырастают цепи.

Может, оба правы. Может, оба идиоты.

Я прибавляю газ, машина глухо рычит. Завтра он придёт — и мы узнаем, кто из нас двоих ошибается сильнее. А если не придёт… тогда придётся вспомнить, что я не дедушка с рынка, а офицер.

После отъезда машины Леонида, двор Антона:

Волга скрылась за поворотом, звук мотора ещё пару секунд тянулся по улице и затих. Двор снова стал обычным: дом, калитка, лавочка, где-то там за стеной шуршит бабушка. Только внутри всё было далеко не «как обычно».

Часы на запястье коротко завибрировали. Я опустил взгляд — на экране мигнул значок входящего файла.

— Макс, — сказал Двенадцатый ровным голосом, — передаю видеофрагмент. Заснято тридцать секунд назад. Объекты: Маша и Рыжий.

— Давай, дружочек, удиви меня, — пробормотал я и коснулся экрана.

Картинка вспыхнула. Двор Толика: сарай, дом из красного кирпича, выглядящий так, будто его только что построили, полностью асфальтированная площадка, аккуратная белая лавочка. Казалось, весь двор не то что жилой, а сделанный напоказ — как образцовый двор зажиточного человека этого времени. Дрон снимает сверху, чуть сбоку — типичный угол Двенадцатого, когда он висит повыше и делает вид, что его нет.

Маша стоит посреди двора, тяжело дышит после, судя по всему, недавней пробежки, уже второй за сутки. Я мысленно ухмыльнулся: неплохой из меня тренер, благотворно влияю на её физическое развитие. В руке у неё сложенный пополам лист — я знаю, что там.

Толик выходит из дома, хлопнув дверью. Он в майке, босиком, рыжая башка дыбом, лицо помятое, злое.

— Ну чё тебе? — бросает он с порога. — Меня дед уже задолбал с этими отжиманиями, а ты…

Маша молча разворачивает лист и протягивает ему. Так, чтобы в объектив Двенадцатого попал только край, но мне не нужно видеть целиком — я и так знаю, какой там «шедевр».

Толик берёт, лениво опускает взгляд… и плечи у него на секунду каменеют. Лист дрожит в руках. По лицу видно: сначала не верит, потом пытается не верить, потом краснеет и выпучивает глаза от ярости.

— Это… что за херня? — хрипло выдавливает он.

Маша смотрит на него снизу вверх, губы побелели.

— Это то, что он сфотографировал, — говорит она. — У озера. Вчера.

— Кто «он»? Кто, блядь?! — рычит Толик, стиснув зубы.

— Ржавые ворота, — отвечает Маша. — Который Антон…

Она глотает воздух:

— Он сказал, что если ты не решишь вопрос окончательно, он всё это засветит. Всем. Твоему деду, родителям, в школу унесёт. В сельсовет. Куда только можно.

Толик смотрит на фото ещё секунду, потом резко рвёт лист пополам, потом ещё и ещё раз, пока в пальцах не остаются мелкие клочки. Швыряет их в грязь, пинает.

— Убью, — говорит он тихо. Голос такой, что даже по записи чувствуется, как у него внутри что-то лопнуло. — Сука… я его просто убью.

Он хватает Машу за плечо, трясёт:

— Где он? Где он, блядь?!

Потом, стиснув зубы, явно пытается привести мысли в порядок, выдыхает и спрашивает уже спокойнее:

— Он сказал, что он хочет? И где, и когда хочет встретиться?

— На заброшку, — шепчет Маша. — Сказал… если ты не придёшь, чтобы решить ваш конфликт окончательно, он сделает всё, чем угрожал.

Толик отпускает её, разворачивается, ходит по двору, задумчиво размышляя.

— Значит так, — выдыхает он. — Когда и во сколько он тебе сказал?

— Сегодня в два часа дня, — кивает она.

Маша подходит ближе и жалобно смотрит Толику в глаза. На глазах начинают наворачиваться слёзы. Дрон разворачивается, снимая уже чуть ниже, с другого ракурса, как настоящий оператор, подглядывающий за актёрами. По крайней мере, один актёр там точно есть. Точнее, актриса.

Видно, как она начинает шмыгать носом — дыхание после марафона уже успокоилось, и можно снова играть роль ни в чём не повинной жертвы на полную. Жалобным голосом с хрипотцой и стекающими слезами она смотрит на Толика:

— Толь, пожалуйста, я боюсь. Забери у него фотографии и плёнку.

— И это… — он бросает взгляд туда, где валяются клочки. Похоже, до Маши доходит, что Толик, как и она, просчитался, решив, будто фотографии существуют без плёнки. Она сжимает руки в кулаки, но молчит. Камера чуть дёргается — Двенадцатый снова меняет ракурс.

Маша отворачивается от Толика, шмыгая носом, показывая, какая она маленькая несчастная жертва. Но, отвернувшись, улыбается всё той же ехидной улыбкой. Только зная, что её не видят. Видео обрывается.

Экран гаснет, остаётся только моё отражение в чёрном стекле. Я ещё пару секунд стою, глядя на тёмный циферблат. Потом не выдерживаю и улыбаюсь.

— Какая умная девочка, — вслух говорю я. — Про то, что отрабатывать только ей, она, конечно, очень деликатно промолчала перед рыжим долбоёбом. Браво, браво. Как я уже говорил, теперь мои руки развязаны. И для тебя, блондиночка, тоже.

— Двенадцатый, помнишь твою замечательную идею со стенгазетой? — продолжаю я. — Сделай всё в лучшем варианте. Но не просто расклей фотки, а придумай ей какое-нибудь прозвище или девиз её задних потрахушек. Что-нибудь запоминающееся, чтобы это прозвище стало для неё вторым именем.

— Принято, Макс. Ориентировочно это займёт не более полутора часов.

Я глянул на часы: 10:34. Время есть.

— Хорошо, делай, дружок.

— Макс, — добавил он, — оценил вероятность того, что Рыжий придёт на заброшенный объект. Приближается к девяносто восьми процентам. Это удовлетворительный результат?

— Вполне, — сказал я. — Работаешь, как всегда, безупречно, дружочек.

Я сидел на лавочке, и задумался. Леонид уже уехал, однако ощущение его присутствия всё ещё висело в воздухе, как запах табака. Мысли начали оформляться, но застыли на полпути — вмешался Двенадцатый.

— Макс, — продолжил он, — пока объект «Леонид» находится вне визуального контакта, предлагаю вернуться к предыдущей рекомендации.

— Уже страшно интересно, — вздохнул я. — Напомни, какой из твоих трёхсот сорока пунктов мы не успели обсудить.

— Пункт один, — без тени иронии ответил он. — Устранение Леонида до того, как он примет решение, противоречащее твоим интересам.

Я фыркнул:

— Ты даже не пытаешься завуалировать формулировку, да?

— Считать объект «Леонид» нейтральным — логическая ошибка, — продолжил Двенадцатый. — У него есть люди, оружие, связи и достаточно информации о тебе, чтобы создать проблемы. Теперь он ещё и пытается выстроить прямой канал общения и навязать свои условия. Вероятность того, что со временем он решит использовать тебя в интересах своей структуры, превышает семьдесят четыре процента.

— Слышал уже, — сказал я. — Ты ещё в гараже это вещал, когда мы обсуждали полётопригодность этой троицы.

— С тех пор ситуация усложнилась.

— А если не оставлять? — спросил я.

— Тогда мы устраняем наиболее опасную на данный момент нестабильную переменную, — без колебаний ответил он. — Чем раньше, тем меньше последствий. Сейчас его смерть можно списать на несчастный случай, бытовой конфликт, дорожное происшествие. Позже, если он успеет задействовать свои связи, отследить цепочку причинно-следственных связей станет сложнее и дороже.

Я усмехнулся:

— Ты сейчас говоришь как тот самый «избранный», которого так боится моя бедная травмированная психика.

— Я говорю как система, обученная минимизировать риски, — спокойно ответил Двенадцатый. — Ты сам дал мне приоритеты: безопасность тебя, Хроноса, ноль-реактора и остальных ключевых технологий выше безопасности местных индивидов, не входящих в твой круг. Леонид угрожает первому набору, следовательно, моя рекомендация логична.

Я помолчал, глядя на дверь дома. Там, за стеной, дед с бабкой — люди, которых у меня по-хорошему быть не должно, но которых я уже умудрился записать в «своих». И этот военный, который так красиво расписал нейтралитет, выбор, сотрудничество… и одновременно держал в голове пару способов сдать меня и не испачкаться.

— Смотри, дружочек, — сказал я. — Ты рассуждаешь с точки зрения чистой математики. Есть переменная, есть риск, есть простое решение — убрать переменную. Но жизнь немного сложнее твоих процентов.

— Уточни, — попросил он. Просто запрос на данные.

— Во-первых, если мы сейчас убираем Леонида, это не решает проблему, а создаёт новую. Человек такого уровня не исчезает в тишине. Его начнут искать. Приедут люди, гораздо более параноидальные и менее склонные к беседам во дворе. И у них тоже будут ресурсы. И вопросы. Очень неприятные.

— Можно имитировать обстоятельства… — начал он.

— Любые обстоятельства, в которых гибнет командир части, — перебил я, — поднимают шум. Даже если ты устроишь ему «аварию», даже если он якобы сам напьётся и упадёт под поезд — всё равно будет разбор. И чем больше суеты, тем выше шанс, что кто-то где-то нароет следы, которые нам не нужны. Ты сам говорил: чем меньше связей, тем лучше. Устранение Леонида — это сразу десяток лишних веток в дереве событий.

Двенадцатый на секунду замолчал, переваривая.

— Во-вторых, — продолжил я, — человек, который знает много и при этом молчит, гораздо полезнее, чем человек, который ничего не знает, но мёртв. Леонид сейчас балансирует между страхом и интересом. Он боится меня. И в то же время его жрёт изнутри желание «вытащить страну вперёд». Да, он мыслит опасно, видит в людях ресурс, а в себе — избранного распределителя. Но это не делает его автоматическим врагом. Это делает его потенциальным инструментом.

— Ты хочешь использовать его, — констатировал Двенадцатый, — несмотря на риск.

— Я хочу иметь в этом времени хоть какое-то прикрытие, — поправил я. — Мы уже обсуждали, что это место практически идеально, чтобы сделать здесь перевалочную базу: по ресурсам, по логистике, по всему остальному. Для этого нужны люди, которые знают местную систему. Знают, как она дышит, где у неё слабые места. Леонид как раз такой. Он может быть точкой входа. Даже если мы не будем прямо сотрудничать, его нейтралитет уже золото.

Я поглядел на часы.

— В-третьих, ты забыл один важный пункт. Я не наш Континентальный Союз. Я не собираюсь выстраивать мир по принципу «увидел потенциальную угрозу — сразу в расход». Для этого у меня слишком свежо в памяти, как это выглядит с другой стороны.

— Ты уже устранял людей превентивно, — напомнил Двенадцатый. — Сейчас практически Толик и его шайка мертвы, теоретически — с переломанными ногами. В чём разница?

— Устранял, — согласился я. — И буду устранять тех, кто уже сделал то, что противоречит человеческим законам и человеческой натуре. Толика его садистские желания сделали не человеком, а бешеным зверем в человеческом обличье. А с бешеным зверем не договариваются, бешеных зверей отстреливают.

Я сжал кулак.

— К тому же, дружочек, вся эта история с Машей и Рыжим — это не про то, чтобы поиграть в местного бога и упиваться властью, — сказал я.

— Я вообще не из тех, кому нужно самоутверждаться за счёт деревенских подростков. Тут другое. Леонид, в отличие от своего внука, человек думающий, с ним можно вести игру. А Толик… на таких даже запугивание не сработает — его просто переклинит от ущемлённого эго. Он спокойно может стащить нож с кухни и полезть добивать со спины, просто чтобы вернуть себе иллюзию власти. С такими персонажами договариваться бесполезно. Леонид сделал первый ход: не сдал меня, не потащил к учёным, не вызвал службу безопасности. Вернул мне часть моего же оборудования. Да, с расчётом, да, с планом, но всё же.

— Некоторым нужно давать шанс, — сказал я. — Хоть иногда. Иначе мы ничем от «них» не отличаемся.

— Шанс на что? — уточнил Двенадцатый.

— Шанс остаться человеком, — ответил я. — В его системе координат. Если он воспользуется этим шансом и останется в рамках нейтралитета — отлично, у нас будет молчаливый союзник. Не друг, не партнёр, но человек, который хотя бы не станет ставить нам подножку. Если нет…

Я на мгновение задумался и договорил уже жёстче:

— Если нет, мы всегда успеем его убрать. Поверь, я не настолько сентиментален, как иногда кажется. Просто труп офицера, который ещё ничего не сделал прямо сейчас, — это лишний шум. А живой офицер, который боится и при этом хочет быть полезным, — это ресурс.

Некоторое время Двенадцатый молчал. В тишине было слышно далёкий лай собаки и голос бабушки из дома.

— Принято, — сказал он наконец. — Фиксирую: твой текущий статус по объекту «Леонид» — «условный нейтралитет с наблюдением». Рекомендация об устранении переносится в категорию резервных сценариев.

Он сделал ещё паузу и добавил:

— И всё же я обязан предупредить. Статистически большинство таких «шансов» заканчиваются одинаково: объект использует доверие, а не меняет поведение.

— Статистика штука полезная, — сказал я, поднимаясь с лавочки и двигаясь к крыльцу. — Но я тот самый идиот, который иногда проверяет, что будет, если сделать не по вероятности. К тому же…

Я остановился, глянув на уже знакомый двор, на лавочку, где обычно сидит дед.

— К тому же, дружочек, если я начну заранее отстреливать всех, кто может стать проблемой, мы очень быстро построим здесь ту же систему что нас не взлюбила.

— Аргумент зафиксирован, — сказал Двенадцатый. — Перехожу к мониторингу объектов «Рыжий», «Маша», «заброшенный объект». До появления Хроноса остаётся…

— Не надо, — перебил я. — Время я и сам чувствую.

Я поднялся на крыльцо и взялся за дверную ручку.

— А пока давай представим, что у меня действительно спокойный сельский день. Хотя бы пару часов. А ты подготовь хорошую стенгазету и раскидай фотографии так, чтобы прозвище к ней на всю жизнь прилипло.

— Сделаю, Макс. Отдохни, а я постараюсь тебя развеселить своим креативом.

Я улыбнулся и кивнул, зная, что даже без прямого визуального контакта Двенадцатый всё равно зафиксирует этот жест.

Я зашёл в дом и прошмыгнул в зал. Бабушка с дедушкой сидели перед телевизором, почти зачарованные: диктор в больших квадратных очках что-то так выразительно рассказывал, что ему прямо хотелось верить. Заметив меня, они синхронно повернули головы. Я улыбнулся и показал большой палец вверх, давая понять, что всё в порядке. Похоже, передача их настолько затянула, что отвлекаться им не хотелось: они так же синхронно кивнули и вернулись к зомбоящику. По тому, что, когда я вошёл во двор, деда на лавочке уже не было, стало ясно — он смекнул: будь я настроен против Леонида или просто опасался его, в машину я бы не сел. В этой ситуации одного моего кивка оказалось достаточно, чтобы показать: у меня всё хорошо.

Я прикрыл за собой дверь зала, сделал пару шагов и вошёл в спальню — она была прямо рядом. Здесь было тише: только скрип пола да глухое бубнение диктора из телевизора в соседней комнате.

Шкаф стоял у стены, как всегда. На нём висело зеркало, чуть потемневшее по краям. Я встал напротив и уставился на своё отражение. Обычное лицо, к которому я начал привыкать. Спокойное, почти без эмоций.

Я поднял руку и положил ладонь на холодное стекло. Мысль, которая ещё на лавочке только крутилась в голове, здесь стала чёткой. Может, ну его всё к чёрту? Плюнуть на Леонида со всеми его ультиматумами. Оставить Толика, Машу, весь этот цирк. Отозвать Двенадцатого, дождаться, когда появится Хронос, починить его… и свалить. Не в своё будущее, а в спокойное прошлое, ещё дальше, куда-нибудь в глушь, где можно пару дней просто выдохнуть, не оглядываясь.

А потом уже действовать по плану. Забрать своих родителей прямо из-под носа у Союза, пока они живы. Украсть нужные детали, перетащить всё это в прошлое, починить Янус. Потом ещё раз прыгнуть вперёд, в своё время, и уже там стащить синтетические тела для бабушки, деда и родителей. Раздать всем новые оболочки, спрятать их в безопасном месте и наконец заняться своей жизнью. Разгромить Союз, вывернув на свет всю её гниль, вскрыв каждый обман, предательство, ложь и убийства. И в финале показать, что я сделал для человечества, чтобы у них даже мысли не возникло списать меня как ненужный мусор.

План был красивый. Логичный.

Я смотрел на отражение и понимал: да, это сейчас моё тело. Но чем дольше всматривался, тем сильнее казалось, что из глубины на меня смотрит уже не я. А Антон. Тот самый забитый парень, которого здесь все успели принять за удобного мальчика для битья.

Его родители были репортёрами. Лезли в самые дыры, куда обычные люди не сунутся. В какой-то момент их история для окружающих просто закончилась. Для Антона тоже: вчера у него были родители, сегодня их нет.

После этого он оказался здесь, в этой деревне, у деда с бабушкой. Новый дом, новая школа, новые «доброжелатели». Толик и его шайка очень быстро поняли, кто самый удобный объект. Сирота, тихий, без защиты. Толкнуть, пнуть, ударить, забрать. Для них это было развлечением. Для него — ещё одна глава из серии «жизнь пнула, терпи».

Учителей это не волновало. Дома он молчал, чтобы не нагружать стариков. У него и так хорошего было — кот наплакал: эти двое, которые хоть как-то пытались о нём заботиться, да редкие моменты, когда его не трогали. Всё. А потом появилась заброшка, Толик, которому просто было скучно, и финал, где Антон лежит на холодном бетоне, с последней мыслью, не понимая «за что», и ни один взрослый даже не знает, что он умирает.

Я смотрел на своё лицо в зеркале. Внешне оно оставалось всё таким же спокойным. Но в глубине глаз мне уже не мерещилось — я чувствовал: оттуда смотрит тот самый пацан. Не обвиняя. Просто как человек, у которого уже ничего не осталось, кроме немой просьбы: не бросай.

Если я сейчас сделаю вид, что это «не моя история», я ничем не отличусь от тех, кто его туда и загнал. Для меня он станет просто телом, которым я пользуюсь. Для бабушки с дедом он мог бы остаться мёртвым внуком, о котором будут вспоминать шёпотом.

Я чуть наклонился к зеркалу.

— Слушай, брат, — тихо сказал я своему отражению. — Хочешь ты того или нет, но ты отдал мне своё тело. Я живу у твоих стариков. Они сейчас сидят в зале, смотрят телевизор и думают, что с их внуком всё в порядке.

Я почувствовал, как пальцы сильнее прижались к стеклу.

— Я тебе должен, — сказал я.

— За всё дерьмо, что на тебя свалилось. За то, что все вокруг только пользовались тобой, брали с тебя, что хотели, а ты в ответ только отдавал, даже когда был против. В итоге ты умер один на заброшке, как мусор, с проломленной башкой, захлёбываясь собственной кровью и соплями только потому, что кому-то в очередной раз что-то от тебя понадобилось. И даже тогда, уже умирая, ты, пусть и не по своей воле, сделал последний подарок… отдал самое последнее, что у тебя было, своё тело, в котором теперь хожу я.

— Я всё равно свалю, — продолжил я уже спокойнее. — В своё время, туда, где смогу вытащить родителей, починить Янус, забрать всех, кого нужно, и дать им новые тела. Но не сейчас. Сначала я закончу то, что начато здесь. С Толиком. С его дружками. С теми, кто думает, что чужая жизнь — это просто удобный расходник.

bannerbanner