
Полная версия:
Корректор
Двенадцатый сразу переспросил в наушнике:
— Макс, есть какие-нибудь поручения для меня?
Я громко кашлянул, давая понять дрону, что вопрос хороший, но ответить на него прямо сейчас я не могу.
Развернувшись, я сказал бабушке, что пока буду в гараже. Она довольно кивнула и продолжила возиться на кухне.
Гараж встретил привычным запахом моторного масла и остатками дыма от мотоцикла. Запах держался на грани восприятия, но уже стал родным. Я закрыл за собой дверь, чуть расслабился и обратился к дрону:
— Ну что, дружочек, какие вопросы ты хотел со мной решить?
Двенадцатый плавно выскользнул из проёма чердака, подлетел к мотоциклу. Я сел на пенёк рядом, вопросительно глядя на него.
Двенадцатый начал первым:
— Макс, у меня есть для тебя очень интересное видео. Посмотри, пожалуйста.
Он вывел на часы запись, как ночью залетал «в гости» к наглой Валерии. Я смотрел происходящее с широкой ухмылкой, но когда бабка, выругавшись на «чёрта», заорала «свят-свят», а Двенадцатый в идеально выбранный момент «уронил» перед ней голографического дьявола, я не выдержал и расхохотался.
Отсмеявшись, спросил:
— Так в чём проблема, дружок?
Двенадцатый ответил с такой серьёзностью, которой я от него явно не ожидал:
— Макс, я не понимаю, почему. И тут на самом деле два вопроса. С большой вероятностью можно сказать, что я решил её напугать как месть за то, что она пыталась причинить тебе дискомфорт. Тут более или менее понятно. Но отчасти я воспринял это не как месть, а как калибровку эмоциональной матрицы.
Я поднял бровь, примерно понимая, к чему он клонит.
— Дружочек, эмоции — это не всегда однозначная штука. Иногда мы, да, наверное, даже не «иногда», а довольно часто, прикрываем свои чувства — месть, любовь, обиду — какой-то логикой, чтобы это не казалось нам самим абсурдом. В этом нет ничего страшного. Ты мыслишь логично и в то же время эмоционально. У людей всё то же самое. Так что в этом проблемы я не вижу. Иногда под эмоциями мы совершаем откровенно глупые поступки. Думаю, наблюдая за текущими событиями и вообще за историей человечества, ты увидишь кучу несостыковок между логикой и поступками, которые люди потом пытаются прикрыть чем-то «разумным».
Я пожал плечами.
— Мы часто оправдываем эмоциональные действия логикой — иногда для себя, иногда для окружающих, чтобы не выглядеть идиотами в глазах общества. А то, что тебе не всё понятно, неудивительно: по сути твоя матрица была запущена меньше недели назад. В этом смысле ты как ребёнок. А дети, как ты знаешь, частенько совершают ошибки. В этом нет ничего плохого. Так какой у тебя второй вопрос?
Окуляр дрона на долю секунды мигнул синим, потом жёлтым, а затем засветился мягким зелёным и медленно погас. Похоже, у него начал складываться хоть какой-то конструкт понимания.
— Спасибо, Макс. Я подумаю над этим. Тогда второй вопрос.
— Давай, дружок, — кивнул я.
— Вчера после вылазки я залетел в вашу спальню, — начал Двенадцатый. — То, что я проверил твоё состояние, — в этом нет никаких проблем. Но я не понимаю, почему я решил проверить состояние Валентины и Петра. Я не должен о них заботиться, ты не отдавал такого приказа. Но я… — он сделал паузу, явно подбирая слова, — как будто получил от тебя прямой приказ, что о них нужно заботиться, и что они теперь тоже наша часть. Но ведь это не так?
Голос дрона звучал то ли с досадой, то ли с удивлением, и металлические оттенки полностью исчезли. Эмоции у него сейчас бурлили на максимум.
— А ещё я где-то подсознательно переживаю, Макс, — продолжил он, — что ты можешь приказать сократить уровень эмоциональной матрицы. И меня пугает, что я могу даже не понять, нужно мне это или нет.
Я выдохнул и почесал почти зажившую рану на голове.
— Ну что ж, дружок, давай с самого простого. Понижать уровень эмоций я у тебя не буду, если только ты сам не попросишь. Никаких приказов. Помнишь, мы семья. К тому же это может сильно ударить по твоему обучению. Так что плевать на тот случай с Валерией: если ты счёл это нужным, значит, так было нужно. Можешь просто закрыть эту тему для себя. Матрица делает из тебя полноценную личность, и вырывать у тебя её часть — а она уже стала для тебя частью мозга — или грубо в неё вмешиваться… согласись, с моей стороны это было бы очень подло.
Я посмотрел на окуляр дрона.
— Привыкай к ответственности за свои действия. Ты самостоятельная личность, и каждый твой поступок — это твой выбор. Всё нормально. Просто тебе непривычно. Нужна практика и время. А время у тебя, поверь, есть.
Я на секунду замолчал, потом добавил:
— Теперь про «стариков». У тебя тот же сумбур, что и у меня: коктейль из эмоций и предположений. По факту эти люди нам никто. Но они неплохие, и считают меня своим внуком. Для меня причинить им вред или просто бросить их было бы предательством. Пусть я не их настоящий внук, но они-то думают иначе. Вот и у тебя то же самое. Ты заботишься о них, потому что видишь нашу эмоциональную связь, пусть и неформальную. Ты, как и я, считаешь их частью нас.
Двенадцатый, как будто копируя мой недавний жест, щупальцем почесал вмятину на своём корпусе сзади.
— Спасибо, Макс, — сказал он. — Это немного проясняет ситуацию.
— А теперь сменим тему, — продолжил я. — Ты говорил, что всё, что нам нужно, уже доставил и плотно утрамбовал в короб Януса.
— Да, дружочек, есть, — я усмехнулся. — Тебе нужно найти ту самую белобрысую дрянь, любящую разгружать вагоны седлом.
— Прости, Макс, я не до конца понял, — искренне удивился дрон.
— Это такая метафора, — пояснил я. — Я про анальный секс, если что. Советую тебе поковыряться в архивах и составить список, где подобные действия описываются завуалированно.
Дрон завис в воздухе и молча «задумался» секунд на пять. Часы на моей руке чуть завибрировали, и он радостно сообщил:
— Я нашёл кучу терминов и даже одну песню. Знаешь, Макс, я создал отдельный плейлист на твоих часах и назвал его «12». Возможно, ты когда-нибудь захочешь послушать что-нибудь из него.
Я улыбнулся и покачал головой:
— Ну спасибо, дружочек. Не знал, что ты начал увлекаться музыкой.
— Да, Макс. Ночью мне было нечем себя занять, и я решил в фоновом режиме проанализировать скачанную из сети музыку за весь двадцатый век.
Я подошёл к дрону, наклонил голову набок и внимательно на него посмотрел. У меня была только одна мысль: «Вот это очень хороший метод для калибровки».
— И как я сам до этого не додумался… — пробормотал я вслух. — Всё отлично, ты на правильном пути. Главное — не зацикливайся на какой-то одной теме.
Я решил перейти к практическому:
— Дружочек, надеюсь, ты распечатал те самые фотографии? Проблем не возникло?
— Нет, Макс, всё прошло отлично, без сучка и задоринки, — довольным тоном ответил Двенадцатый. — Компромат для любительницы кататься на волосатом мотороллере без резины готов.
Окуляр дрона игриво мигнул синим.
— Принести тебе фотографии? Они сейчас в коробе Януса.
Я задумался, нужно ли прямо сейчас таскать их с собой, но затем ответил:
— Да. Достань одну, крупным планом, максимально «сочную». Фотоаппарат и десять комплектов плёнки лежат там же?
— Да, Макс.
— Хорошо. Они сейчас не нужны. Просто поставь фотоаппарат и эту фотографию на краю лаза на чердак, но так, чтобы их не было видно ни под каким углом. На случай, если дед вдруг решит ещё раз наведаться к заначке с вином. А сейчас, как положишь всё необходимое, стартуй и найди эту белобрысую. После похода на рынок у нас будет с ней очень весёлый разговор.
— Да, Макс. И у меня к тебе просьба, — осторожно добавил дрон.
От удивления я поднял брови:
— Эээ… что?
— Мне нужно больше данных о человеческих эмоциях. Позволь мне быть рядом, когда ты начнёшь её шантажировать.
Я фыркнул и улыбнулся:
— Да без проблем, дружок. Я только рад, что ты будешь всегда со мной.
— Спасибо, — с заметным облегчением ответил Двенадцатый и полетел наверх выполнять первую часть моего коварного плана.
Он плавно залетел на чердак, сверху послышались глухие стуки — видимо, открыл короб. Через пару секунд у лаза донёсся лёгкий, едва слышный «тук». Отлично: фотоаппарат на месте, фотография всё на месте.
Дрон вылетел обратно:
— Готово. Приступаю ко второй части.
Его тут же скрыла защитная голограмма, и вскоре входная дверь гаража слегка приоткрылась и хлопнула — Двенадцатый вылетел наружу.
Я решил взглянуть, какую песню он для меня подобрал. Не торопясь, вызвал плейлист на экране часов. Там светилось название. Улыбнувшись, я нажал «Play», и в ушах зазвучала музыка.
С тряпкой в руках я начал протирать мотоцикл, и не успев вытереть несколько крупных пятен, мой процесс чистки прервал голос дрона.
— Макс, я обнаружил её даже не путешествуя по посёлку. Она сейчас с какой-то женщиной движется в нашу сторону, находится буквально в двадцати трёх домах от нас. Судя по возрасту, эта женщина её бабушка, слишком стара для её матери, — сообщил Двенадцатый.
День нравился мне всё больше и больше.
— Отлично, значит, сейчас будем устраивать засаду, — обрадовался я.
Выйдя из гаража, я направился к калитке. Бегло оглядел двор — чувство, что это всё ещё чужое пространство, никуда не делось. И в то же время я почти насильно ставил себе в голове галочку: теперь это мой двор. Моя территория. Мой тыл.
За калиткой я остановился и осмотрел улицу. Вроде никого. Полголоса спросил:
— Дружочек, ты со мной?
— Да, Макс.
— Ну вот и хорошо, — ответил я.
Пройдя несколько шагов, я устроился на лавочке у забора. Уже собирался сказать дрону, чтобы он быстро слетал и принёс мне фотографию, но Двенадцатый, как оказалось, предусмотрел это раньше меня: лёгким толчком в плечо он привлёк внимание и, используя тяговый компенсатор, вложил в мою ладонь ту самую фотографию, вынырнувшую из завесы голографического поля почти как по волшебству.
Я взглянул на снимок бегло и ухмыльнулся содержимому. Может, во мне и бурлила кровь подростка, но человеку, который видел вещи куда более откровенные и, честно говоря, гораздо более жёсткие, этим меня было трудно впечатлить. А вот на ту, для кого эта картинка предназначалась, эффект должен был быть колоссальный — в этом я почти не сомневался. Я довольно хмыкнул, и Двенадцатый сразу отреагировал:
— Макс, я считаю, что наказание для неё будет незначительным за то, что она поспособствовала смерти Антона. У меня есть задумка, как довести месть до более логичного завершения.
Я удивлённо поднял бровь:
— И что же ты придумал? Поделись мыслями.
— Макс, я думаю, нужно все имеющиеся фотографии расклеить в школе, где она училась, — спокойно произнёс дрон. — Я могу использовать тяговый компенсатор и сделать что-то вроде стенгазеты, используя простую авторучку или карандаш: написать короткий текст и прикрепить к нему фотографию, разместив её на самом видном месте. А остальные снимки просто разложить по точкам, где их с большой вероятностью заметят.
Я хмыкнул и посмотрел туда, где примерно должен был висеть дрон.
— Помнишь, что я говорил про действия и ответственность? — напомнил я. — Если считаешь, что так правильно — делай. Неформально мы к этому не причастны, а прямых доказательств, кроме её собственных слов, у неё не будет. Как и покровителя, который, в лучшем случае, останется с переломанными ногами.
— Всё исключительно в научных целях, — съехидничал дрон.
Я расплылся в довольной улыбке. Казалось, Двенадцатый вместе с эмоциональной матрицей становился не просто более человечным, а куда более мстительным. Но вся его энергия шла в нужное русло, и это меня устраивало.
Пока мы беседовали, из-за поворота показались две фигуры. Сначала вышла старуха Тамара, соседка с другого конца улицы. Высокая, сухая, как высохшая ветка, в цветастом платке и старом плаще, который когда-то был бежевым. В руках у неё болталась авоська с пустыми трёхлитровыми банками, она шла уверенно, будто по линейке. Рядом с ней шла Маша. Русые, почти платиновые волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На ней куртка, под ней белая футболка, короткая юбка и кеды. На первый взгляд — всё та же наглая красотка с заброшки. Но я сразу увидел разницу. Глаза были не те. Раньше они смотрели сверху вниз, с ленцой и презрением. Сейчас же взгляд метался: то на асфальт, то в сторону, то на Тамару, будто Маша искала, куда спрятаться. Руки она держала скрещёнными на груди, пальцы нервно теребили рукав куртки. Походка стала чуть короче, будто она боялась сделать лишний шаг. Снаружи всё выглядело спокойно. Внутри её трясло. Тамара первой заметила Антона на лавочке.
— Здравствуй, Антоша! А Валентина готова? Мы с Машенькой за ней.
— Готова, Тамара Сергеевна, — откликнулась бабушка Валентина, выходя на крыльцо и вытирая руки о фартук. — Сейчас сумки возьму, и пойдём.
Маша в этот момент подняла глаза и встретилась с Максом взглядом. На долю секунды в её зрачках вспыхнул настоящий ужас, будто она снова услышала рычание тех двух псов из ниоткуда. Потом она быстро отвела взгляд, сделала вид, что поправляет прядь волос. Губы дрогнули в попытке улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой.
— Привет, Маша, — сказал Макс спокойно и даже дружелюбно.
— П-привет… — выдавила она, голос прозвучал чуть выше обычного.
Тамара, не замечая ничего, повернулась к Валентине:
— Так, мы с тобой пойдём вперёд, а молодёжь пусть тут пообщается. Нечего им с нами, старухами, таскаться. Маша, ты же не против с Антоном посидеть?
— Н-нет, конечно… — быстро кивнула Маша.
Бабушки зашагали к калитке, оживлённо обсуждая цены на сахар. Я поднялся с лавочки и, как самый обычный деревенский пацан, которому не терпится похвастаться, улыбнулся во весь рот:
— Пойдём, покажу тебе кое-что крутое. У меня теперь мотоцикл заводится.
Маша на секунду замерла, будто хотела отказаться, но потом всё-таки сделала шаг вперёд.
— Л-ладно… — тихо сказала она и пошла за ним, держась на полшага позади, словно боялась повернуться к нему спиной.
Я шёл спокойно, руки в карманах, насвистывая что-то беззаботное. А внутри уже предвкушал. Дверь гаража скрипнула. Я пропустил Машу вперёд, вошёл следом и аккуратно закрыл за собой тяжёлую деревянную створку. Щёлкнул старый шпингалет. Тишина. Только густой запах бензина и масла. Маша стояла посреди гаража, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Плечи едва заметно дрожали.
Но надо отдать ей должное: когда я захлопнул дверь гаража, она не растерялась. Увидев меня возле закрытой на шпингалет двери, она уже почти спокойно сказала:
— Я закричу.
Я с добродушной улыбкой пожал плечами.
— И даже не поинтересуешься, почему я так сделал? — всё так же улыбаясь, спросил я. На её лице мелькнуло удивление. Не став ждать, пока она начнёт нести какую-нибудь чушь с жалкими извинениями за то, что загнала Антона на убой, я начал первым:
— Я всё видел, что было вчера на озере.
На её лице отразился тот самый животный ужас. Похоже, в её голове случился жёсткий диссонанс: почему я говорю о том кошмаре так спокойно? Решив чуть разрядить обстановку, я перевёл тему:
— Нет, милая, я не о том, как вы с Толиком нажрались мухоморов, а потом бегали вокруг дерева и орали, как ненормальные. Я о том, что ты у нас, оказывается, любишь, когда тебе прочищают дымоход.
Маша с удивлением подняла брови:
— Что? — спросила она.
Я продолжил:
— Ну… предпочитаешь активно месить глину и шебуршить в дупле.
Лицо Маши сменилось на полное непонимание. Я закатил глаза и сказал прямым текстом:
— Анальный секс до брака, тупая ты шаболда. Я видел, как до того, как вы обожрались грибами, этот рыжий еблан пёхал тебя в задницу, пыхтя, как паровоз. Теперь дошло?
Маша зависла… по-видимому осмысляя сказанное и окончательно принимая тот факт, что «адский дедуля» был исключительно её грибным трипом. Выйдя из ступора, она опять натянула на лицо свою мерзотную высокомерную улыбку:
— Ну и что? Ну… спасибо, буду знать. Это всё? — она направилась к двери, но остановилась и, с той же язвительной улыбкой, добавила:
— Если надумаешь рассказать кому-то, просто подумай, кому все поверят: бедной девочке или идиоту с прозвищем «Ржавые ворота».
Но, видя, что с моего лица по-прежнему не спадает улыбка, к выходу она не особо спешила. А я пошёл в атаку.
— Знаешь, самоуверенность — это хорошее качество, — сказал я. — Но хочу рассказать тебе о своём замечательном хобби, о котором ты, конечно же, не знала.
Я достал из кармана рубашки сложенную вдвое фотографию и с той же улыбкой протянул её Маше:
— Ну же, смелее. Я не кусаюсь. Возьми и погляди.
Для наглядности я щёлкнул выключателем, включая единственную лампочку в гараже. Маша сделала резкий шаг вперёд, выхватила фотографию и развернула её.
Реакция была даже лучше, чем я ожидал: сначала всё то же удивление, а потом — буквально ярость и звериный оскал. С той же злобой она моментально разорвала фотографию, причём так старательно, что даже современный шредер не сравнится с тем качеством измельчения, с которым она уничтожала прямую улику. Покончив с фотографией, Маша застыла, глядя на меня полным злобы взглядом и раздувая ноздри. И снова эта надменная улыбка:
— А теперь ничего нет. И что ты будешь делать?
Не выдержав её непроходимой тупости, я позволил себе жест «рука-лицо», а улыбка перешла в еле сдерживаемый смех.
— Нет, что же мне действительно теперь делать… — протянул я, сбросив улыбку и глянув на неё уже спокойным лицом. — Слушай, а правда, все анекдоты про тупых блондинок настолько правдивы? Или ты просто умственно отсталая? Это была лишь фотография. Плёнка, конечно же, у меня. И, знаешь, это не единственная копия снимка, которую я заботливо распечатал прямо здесь. Ты же знаешь, что папа был репортёром, и у меня есть весь необходимый инструмент.
Я подмигнул ей и медленно облизнул верхнюю губу, от чего она невольно отшатнулась. На лице уже отчетливо читались все её эмоции — гнев, страх. Сделав несколько шагов назад и пройдясь по обрывкам только что уничтоженной фотографии, Маша почти фыркнула:
— Что тебе нужно?
— О, уже начались торги, — усмехнулся я. — Как долго до тебя доходило, что мне нужно всё, что ты можешь мне дать. А я, конечно, это с радостью возьму.
Глядя на неё исподлобья с натягивающейся улыбкой, я наслаждался моментом. Маша тяжело и злобно дышала, как хищник, угодивший лапой в капкан, а я продолжил издеваться:
— Ты же вроде хотела закричать. Уже перехотелось?
Приложив ладони к щекам, я изобразил максимально удивлённое лицо и начал паясничать:
— Ох, девушки, вы такие переменчивые… — с наигранной грустью надув губы, я покачал головой.
— Ты победил, Ржавые ворота, — прозвучало как плевок в мою сторону. — Давай здесь и сейчас. И ты отдаёшь мне плёнку.
Она развернулась и уже начала стягивать с себя куртку. Меня чуть не разорвало очередным приступом смеха.
— Серьёзно? Здесь и сейчас? — я криво ухмыльнулся. — Нет. Знаешь, на этой плёнке очень много пикантных кадров, и некоторые вообще не относятся к вашим с толиковым потрахушкам. Они мне очень дороги. Знаешь, насколько дороги? — с той же наигранностью произнёс я. — Настолько, что тебе придётся отрабатывать каждый кадр. Один кадр — один день. Ты будешь… — я подошёл к ней ближе, почти касаясь её лица своим, — отрабатывать, выполняя все мои хотелки. А за всё это время я накопил их, ой, как много. Так что слушай мои условия.
Я положил руку ей на плечо.
— Сегодня в два дня ты придёшь на ту самую заброшку. И мы вместе… — я умилённо улыбнулся, — будем искать твоё пропавшее колечко. Ой, прости, то есть «чинить твою калитку на заднем дворе». А если мне не понравится, то я смажу тебе и передние ворота.
От последней фразы Маша заметно вздрогнула.
— Отойди, — спокойно сказал я и запрыгнул на пыльный верстак, на котором стоял сверлильный станок и уселся.
— Тебе всё понятно?
Маша молча кивнула, но уходить не спешила. К моему удивлению, она спокойно подошла к пеньку возле мотоцикла, на котором раньше сидел я, и опустилась на него, пристально глядя на меня.
— Ты изменился, Антон, — выдала она заезженную всеми фразу.
— Неужели?! — наигранно удивился я, всплеснув руками. — А может, ты, в силу своей тупости, просто не видела того, что у тебя под носом? Знаешь, любому терпению в своё время приходит конец. И давать бесконечно шансы как-то надоедает.
Обвинение в тупости она как будто пропустила мимо ушей.
— Нет, ты изменился, Антон. А может, и правда не показывал себя… знаешь… если бы ты сразу показал себя вот таким…
— Таким? — переспросил я.
— Да, таким… настоящим. Я бы… — она сделала паузу, подбирая слова, — не считала тебя мусором. И даже попробовала бы с тобой замутить.
— Я ценю, — спокойно ответил я. — Попытка хорошая, но я тебе не верю. Больше не верю, понимаешь? А сейчас я сделаю тебе подарок.
Маша искренне выгнула брови:
— Подарок?
— Да. И ещё одно напоминание, — в этот момент в наушнике раздался голос Двенадцатого: «Принял, Макс». Сверху, на чердаке, еле слышно хлопнула дверца короба «Януса».
Я пнул ногой ножку верстака, на котором сидел, и, встав ногами на столешницу, перехватил вторую копию фотографии, протянутую мне дроном. Со снимком в руке я спрыгнул с верстака и протянул фотографию Маше:
— Держи, — спокойно сказал я.
Она перевела непонимающий взгляд с фотографии на меня. Этот снимок уже был цветным.
— Бери, бери, не стесняйся. Храни её у себя. Это будет тебе напоминанием о том, что… — я присел на одно колено и продолжил: — со мной не следует играть. И на ближайший месяц с лишним ты будешь моей маленькой сучкой.
Маша послушно взяла фотографию, сложила её вдвое и убрала во внутренний боковой карман куртки, по-прежнему вопросительно глядя на меня.
— А какие гарантии, — уже абсолютно деловым голосом спросила она, — что ты не обманешь и не будешь мной пользоваться, когда тебе вздумается, дольше оговоренного срока?
Я изобразил грустное лицо:
— Неужели ты во мне сомневаешься, и тебе недостаточно моего честнейшего слова? Ну что ж, давай сделаем так. Сегодня я принесу ту самую плёнку туда, на заброшку, и буду её каждый раз перепрятывать. После того как ты «отработаешь», мы вместе, взявшись за руку, будем её доставать. Это и будет твоим гарантом, что плёнка на месте. А по истечении оговорённого срока ты в последний раз заберёшь её себе. Договорились?
Маша снова улыбнулась своей фирменной «как будто незаметной» улыбкой одними уголками губ и протянула мне руку:
— Договорились.
Я протянул руку в ответ, и мы закрепили нашу сделку рукопожатием. И вот что, будь я настоящим Антоном, наверное, полностью выбило бы меня из колеи: она притянула меня за руку, обняла и шёпотом сказала прямо в ухо:
— А если мне понравятся наши встречи, то мы можем их продолжить и после окончания нашей сделки.
Улыбнувшись мне напоследок, она разжала объятия и, как ни в чём не бывало, сказала:
— Пойдём на лавочку. Бабки, скорее всего, уже собрались и скоро выйдут. Не нужно заставлять их ждать.
Маша подошла к двери и открыла засов, но у выхода остановилась, кивнув мне, приглашая идти вместе. Я щёлкнул выключателем, мы вышли во двор, где на лавочке уже сидели две бабульки, оживлённо обсуждая что-то своё. Первой обратила на нас внимание бабушка Маши.
— Ой, а вот и наши голубки пришли, наворковались, — протянула она. — Ну гляньте на них, ну прям жених и невеста, — толкнула в бок Валентину. — Ну што, у нас товар, у вас купец? Чего вы там от нас спрятались?
Маша, не теряясь и, как всегда, мгновенно находя, что ответить, сказала:
— Антон показывал мне мотоцикл и пригласил сегодня покататься.
Я утвердительно кивнул и добавил:
— Да, мы договорились с Машей, я её покатаю. Можете сегодня отпустить её со мной?
Тут уже вмешалась бабушка Антона:
— Да отпусти, Тамар, чего там. Дело-то молодое.
Тамара перевела взгляд с Маши на меня, погрозила пальцем и строго сказала:
— Только не допоздна, чтоб до темна дома была.
И тут же, утяжеляя взглядом внучку, добавила:
— Поняла?
— Конечно, бабуль, — сразу отозвалась Маша.
— Ну что, мы идём? — спросила Валентина.
— Эх… пойдёмте, — вздохнула Тамара.
Обе бабульки с сопением поднялись с лавочки, и мы все вместе направились в сторону импровизированного рынка.
По обочинам дороги тянулись низкие заборы, огороды ещё блестели — вода стояла в междурядьях тусклыми лужами. Земля пружинила под ногами, липла к обуви; где-то в канаве лениво текла мутная струйка, размывая глину. С веток капало — крупные капли срывались с яблонь и старых вишен, шлёпались в грязь или на плечи проходящим. В воздухе пахло мокрой землёй, дымом и чем-то сладковатым, прелым, от подгнившей травы у заборов.

