Читать книгу Корректор (Митин Игорь) онлайн бесплатно на Bookz (16-ая страница книги)
Корректор
Корректор
Оценить:

5

Полная версия:

Корректор

Впереди, чуть в стороне, шли две бабушки. Одна — в платке, завязанном «по-стариковски» под подбородком; в другой платок было заботливо завёрнуто что-то тяжёлое и круглое. Вторая несла авоську, в которой глухо позванивали банки.

— …я ж ему сказала, не суйся, ещё промокнешь весь… — донёсся обрывок.

— Да он вечный, как те вёдра у них, — отозвалась другая. — Пока совсем не развалится — не выбросит…

— Ты смотри, сахар будет — хватай сразу, потом опять…

Голоса шли сплошным фоном, как далёкое радио. Я слышал их, но как бы отдельно, будто через стекло. Мысли были далеко от разговора про сахар и вёдра. Я шёл, глядя куда-то поверх голов, и дорога казалась просто серой лентой между чужими, одинаковыми дворами.

Рядом шагала Маша. Она обхватила себя руками, словно мёрзла, хотя воздух уже заметно потеплел, а от луж местами поднимался лёгкий пар. Куртка застёгнута до горла, плечи подняты, подбородок упрямо опущен к груди. Она старательно смотрела под ноги, выбирая, куда поставить ботинок, чтобы не наступить в самую кашу, и ни разу за всю дорогу не попробовала заговорить первой.

Становилось скучно. Одинаковые заборы, одинаковые лужи, одно и то же бабкино бормотание. Я пару раз перевёл взгляд на Машу — на её напряжённые руки, на натянутую линию губ — и уголок моего рта чуть дёрнулся.

Я чуть сбавил шаг, поравнялся с ней и наклонился ближе, чтобы слышала только она:

— Ну и что это за похоронная процессия? Почему такая грустная? У нас с тобой на сегодня очень весёлый день в планах.

Маша повернулась, как будто делая одолжение, и фыркнула в ответ.

Впереди одна из бабушек мельком оглянулась на нас, не разобрав слов, и тут же вернулась к своему. Я сделал вид, что просто пожимаю плечами:

— Знаешь, я ещё захвачу что-нибудь подстелить, а то опять коленки грязные будут, — ехидно добавил я.

Маша замерла, нога зависла над лужей. Она повернулась ко мне, глаза сузились до щёлочек, щёки вспыхнули. Шёпотом, буквально рыча:

— Заткнись…

Бабушки впереди оживлённо заговорили про сахар и цены, одна всплеснула рукой:

— Да на том рынке всё как всегда, лишь бы с руками не оторвали!

Я коротко хмыкнул — то ли в ответ на их слова, то ли сам себе.

Впереди уже доносился гул импровизированного рынка: вперемешку голоса, позвякивание стекла, чьё-то «подходи, выбирай!». Над крышей какого-то сарая вялая тряпка флагом прилипла к палке. Дорога после дождя тянулась к этому шуму широкой блестящей полосой, а в лужах отражались рваные куски неба и провисающие провода.

Рынок вырастал почти из ниоткуда: ещё пару шагов назад — заборы, огороды, лужи, а тут уже люди, гул голосов, запахи. Во дворе, между сараями и кривыми столбами, на ящиках и снятых с петель дверях стояли импровизированные прилавки. Земля всё та же размокшая, только притоптанная сильнее — в грязи месиво из отпечатков сапог и старых ботинок.

Первым делом по носу ударило. Всё сразу: копчёная рыба, сало, дым от железной бочки, где кто-то что-то грел, кислый дух капусты из бочек и тяжёлый сладкий запах мёда. Сверху всё это накрывала влажная сырость, которая никуда не делась после дождя.

Маша, как только мы вошли, почти сразу отодвинулась от меня и ушла к своей бабушке. Та уже проталкивалась к столу, где продавали яйца и картошку из мешка. Маша встала чуть сзади, почти прячась за её спиной, чтобы лишний раз ни с кем глазами не встречаться.

Я остановился чуть в стороне и огляделся. Слева тянулся рыбный ряд: на верёвках висела таранка, жёлтая, сухая, как фанера, ниже на досках лежали копчёные лещи и караси с потемневшей кожей и выступившим местами жиром. Хвосты чуть шевелились от ветра.

Дальше — сало. Пласты с прослойками мяса, обваленные в соли и какой-то красной приправе. Над столом висел лёгкий дымок, запах въедался в одежду так, что пить хотелось, даже если просто стоишь рядом.

Чуть поодаль — стол с крупой и пшеницей. Открытые мешки, сверху торчат жестяные кружки. Мужик в выгоревшей кепке пересыпал зёрна из одной посуды в другую и следил, чтобы ни крошки мимо. Рядом — банки с огурцами, помидорами, грибами; запотевшее изнутри стекло, мутный рассол, но народ с интересом разглядывал.

Справа, у ящика, накрытого тряпкой, толпились плотнее. Слово «сахар» там звучало тихо, почти шёпотом, но регулярно:

— Сахар-то будет?

— Уже разобрали…

— Мне сказали, после обеда ещё подвезут…

— Да кто тебе сказал, он сам, может, и бережёт…

Я заметил женщину, которая из-под полы быстро переложила свёрток в сумку другой. По тому, как обе оглядывались, было понятно: там тоже сахар, только не тот, что «по спискам».

Ближе ко мне стоял стол с салом. За ним мужик в ватнике, красное лицо, в руке тяжёлый нож. Он резал куски и раскладывал маленькие квадратики для пробы. Рядом старик в поношенной ушанке с длинными седеющими усами перегнулся через стол и смотрел на сало так, словно перед ним не еда, а святыня.

— Ну, давай, Иваныч, пробуй, — сказал продавец. — Домашнее, своё, на вишне коптил.

Он отрезал кусочек, подал старику. Тот взял, пальцы дрожали. Только поднёс к рту — кто-то сзади толкнул, или сам поскользнулся в грязи, и сало вывалилось у него из рук прямо в мокрую землю, в серо-коричневую кашу.

Я невольно задержал дыхание, ожидая привычного «эх, жалко…» или «режь другое». Но дед только секунду посмотрел на этот кусок, потом спокойно нагнулся, поднял его с земли. На сале — комочек грязи, налипшая соломинка. Старик терпеливо отряхнул кусок пальцами, дунул на него, как на горячий чай, и, не морщась, закинул в рот.

— Ну чего добру пропадать-то, — совершенно серьёзно сказал он, пережёвывая.

В этот момент я краем глаза заметил Машу. Лицо у неё побелело так, будто из него выдернули всю кровь. Глаза расширились, дыхание словно споткнулось. Она стояла рядом со своей бабушкой, но как будто отдельно от всех: вокруг шумели, кто-то торговался, кто-то ругался из-за цены, а она застыла, как сломанная кукла.

Я сразу понял, что дело не в сале и не в деде. Эти слова — «чего добру пропадать» — и то, как он поднял кусок из грязи… у неё в голове что-то с щелчком перевернули. Погоня, голографические собаки, её бег, когда она тоже была для кого-то «добром, которое нельзя упускать». Я видел, как этот момент снова встаёт у неё перед глазами: она перестала моргать и сжала руки, чуть впиваясь ногтями в рукава. Потом отвернулась и прижала руку ко рту.

— Антош, помоги сало выбрать! — окликнула меня бабушка.

Я подошёл ближе, будто помогая с сумкой, и тихо, чтобы слышала только Маша, спросил:

— Маш, ты чего такая бледная? Грибы вчерашние не вышли?

Маша заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Я подмигнул ей и взял кусок сала — чистый, с прилавка.

Базар гудел дальше, а Маша так и стояла белая, как призрак, пока бабушка Тамара не толкнула её локтем:

— Маш, ты чего, оглохла? Помоги сумку нести!

Маша быстро ретировалась и, подхватив сумку у своей бабушки, отстранилась, но в то же время держалась рядом, чуть позади неё. По ней было видно, что голова чем-то занята, вот только чем — понять было сложно. То ли пыталась внушить себе, что всё произошедшее в лесу, с погоней собак, было ненастоящим, то ли в её белобрысой голове уже рождались какие-то коварные планы. Во второе я верил гораздо охотнее. Я знал, что она уже продумывает, как максимально быстро доставить ту злосчастную фотографию Толику, а никак не выбирает, в каком нижнем белье явиться на «отработку» на заброшке. Собственно, именно для этого я и вручил ей эту фотографию — чтобы исключить даже малейшее недоверие со стороны Толика, взбесить его так, чтобы он, не раздумывая, бросился вытаскивать их из той задницы, в которую они залезли. И я прекрасно понимал: один он не пойдёт — потащит с собой свою группу поддержки.

Я поднёс руку с часами как можно ближе ко рту, зная, что даже шум базара не помешает дрону услышать всё.

— Дружочек, видишь, как она задумалась?

— Да, Макс, — отозвался Двенадцатый. — Я прогнозирую, что она уже решает, как преподнести рыжему их засвеченный провал.

— Верно, дружочек. Поэтому тебе нужно проследить за ней и убедиться на сто процентов, что она однозначно накляузничает про меня во всех красках.

— Принято, Макс, — ответил дрон.

Сместив внимание, я увидел разнообразие мёда. В моё время пчёлы уже исчезли, и настоящий мёд могли себе позволить только очень зажиточные люди, разводя их в отдельных террариумах с собственной экосистемой. Решив, что это мне нужно, я подошёл к бабушке и попросил её купить мёда. В ответ поймал её удивлённый взгляд.

— А я думала, ты, Антош, конфет или ещё чего-нибудь попросишь, — покачала она головой.

— Нет, бабуль, хочу мёда. Возьми немного, — сказал я.

Бабулька ухмыльнулась, потрепала меня по волосам, подошла к продавцу и, указав на трёхлитровую банку, спросила, почём. Я немного удивился, что такое лакомство продают вот так, трёхлитровыми банками. Мысль сама собой дёрнулась в сторону: а что, если скупать подобные деликатесы здесь и перепродавать в будущем? Стану настоящим медовым магнатом… Я усмехнулся этой бредовой, но всё же приятной идее. Пусть даже это будет не только мёд, а вообще раритетные продукты — я вполне смог бы поставлять их в своё или даже немного более раннее будущее, где они стоили баснословных денег или вообще отсутствовали. В любом случае для противостояния Континентальному Союзу были нужны ресурсы, а это выглядело неплохим способом добывать их без особых усилий. Эти мысли зацепились за следующую цепочку — всплыл старый план о том, что это время и место практически идеально для того, чтобы построить здесь свою перевалочную базу.

Получив трёхлитровую банку янтарного мёда, я вместе с ней получил ещё и небольшой кусочек хорошего настроения. Гуляя с бабушкой по рынку, я окончательно убеждался в правоте деда: она действительно закупается по полной. Похоже, что туда сейчас уйдёт добрая половина её пенсии. Тамара с Машей держались рядом, их сумки тоже постепенно тяжелели. Чем именно они набивали свои авоськи, мне было не особо интересно. Зато бабульки, увидев, что их грузовые мулы загружены по максимуму, где-то через полчаса решили сжалиться и мы все вместе направились к выходу из импровизированного рынка.

Пройдя метров двести от последнего ряда, я увидел знакомую чёрную «Волгу», возле которой, пуская серый дым, стоял Леонид. Бабушка Маши, будто получив второе дыхание, ломанулась в его сторону, опережая нас, и Маша не отставала. Мы с моей бабушкой не спешили. Подсознательно я понимал, что обратной совместной дороги у нас уже не будет.

Тамара недолго о чём-то говорила с Леонидом, и после этого вся троица развернулась, глядя в нашу сторону.

Идя к ним, бабушка подошла ко мне ближе и, взяв за рукав, как бы показала всем видом, что она со мной и никому меня в обиду не даст. При этом шаг её не замедлился — она спокойно продолжала идти вперёд, словно прикрывая меня собой.

Приблизившись к ним, она только бросила короткий взгляд и, по всей видимости, собиралась идти дальше, но её окликнул Леонид и, как мне показалось, максимально дружелюбным тоном произнёс:

— Валь, подожди. Давайте я вас подвезу, всё равно в ту сторону едем. Вон Тамарку с Машей взял — чего вас-то не подвести?

На это Валентина буквально прошипела:

— Обойдёмся, спасибо, — и ускорила шаг.

Не растерявшись, Леонид шагнул вперёд и буквально преградил нам дорогу. Лицо у него было, как у просящего щенка, несмотря на заметную военную выправку.

— Да подождите вы, Валь, послушай…

Бабушка с заметным усилием потянула меня за рукав вперёд:

— Пойдём, Антон, — и, повернув к Леониду голову, снова процедила: — Обойдёмся, я сказала.

Но Леонид не отставал. Опять зайдя вперёд, он протянул руку и буквально упёрся ладонью в плечо Валентине:

— Да подожди же ты, Валь.

Бабушка всё-таки остановилась и недовольно пробормотала:

— Ну, чего тебе?

— Послушай, — начал он, — я не знал всей ситуации вчера. Не знал, что мой балбес, как ссыкло, напал на твоего внука. Я уже принял меры, такого больше не повторится. Толик наказан. Я искренне прошу прощения у тебя и у Антона. Мне действительно жаль, что у моего внука такие проблемы с воспитанием и дисциплиной. Я не прошу его простить. Просто хочу сказать, что этого больше не будет. И что это полностью моя вина. Сами прекрасно знаете, что мой сын не лучший отец, а у меня не всегда хватает времени, чтобы нормально заниматься внуком. Я хочу, чтобы вы знали: я ваш должник, по факту моих ошибок. Извини, Антон.

Он протянул руку, собираясь положить её мне на плечо, но, встретившись с моим взглядом, резко одёрнул.

И тут до меня начало доходить. Леонид меня боится. Ни капли не раскаивается — боится. И мысль, как заноза: он что-то знает. Но что именно он знает?

В наушнике раздался голос Двенадцатого:

— Макс, надеюсь, тебе понятна ситуация. Он что-то подозревает. Это новая нестабильная переменная. Настоятельно рекомендую устранить её перед хронопрыжком. Я понимаю, ты сейчас не можешь ответить, но подумай об этом.

Я закатил глаза и выдохнул, глядя на Леонида. Бабушка перевела взгляд на меня, явно ожидая моего вердикта — простить или нет.

— У всего есть последствия, — сказал я. — И время будет ему судьёй.

Со всего добродушного и умилённого выражения лица Леонида моментально слезла маска. Он молча кивнул, но быстро попытался снова перехватить инициативу:

— Ну вот и хорошо. Не держи на него зла, Антон. Я уже говорил, армия его исправит. И ещё раз извини. Валь, позволь начать заглаживать вину — позвольте отвезти вас до дома.

Валентина посмотрела на меня, и я ей кивнул. Она с выдохом направилась к машине, где Тамара и Маша уже вольготно устроились на заднем сиденье. Бабушка залезла внутрь и, как мне показалось, со злостью хлопнула дверью.

Я развернулся и пошёл к машине, а Леонид тихо, практически шёпотом сказал:

— Не Антон, как я девчонок развезу? Останься, пожалуйста. Нам нужно с тобой серьёзно поговорить.

И я понял, что «не» — это не оговорка. Он действительно сказал «не Антон».

В наушниках загрохотал встревоженный Двенадцатый:

— Макс, я не знаю, что делать дальше. Мне сопровождать Машу или остаться с вами, чтобы устранить его раньше оговоренного плана? Я понимаю, что ты не можешь ничего сказать, поэтому почеши нос: если остаться с вами — то левой рукой, если придерживаться первоначального плана — правой.

Я выдохнул и почесал нос правой рукой, зная, что разговор с Леонидом приятным не будет, но и угрозы прямой для меня сейчас нет: видно, что он меня боится, а больше всего — не понимает. Следовательно, никаких резких глупостей от него ждать не стоит, даже если беседа зайдёт в такое русло, где от меня потребуется ответ, способный сделать его врагом или, наоборот, притормозить. Я всегда могу соврать. Какую бы сделку он ни предложил — а он явно хочет её предложить, — я это понимал очень чётко.

Сложив все сумки в багажник машины, я уселся на переднее сиденье. Ехали мы под нескончаемый поток вопросов, которыми Тамара засыпала Леонида. Он отвечал максимально коротко, и только общая ситуация мешала ему сказать ей прямое «да заткнись ты уже».

Высадив Тамару и Машу у их дома, машина Леонида тронулась дальше, а в наушнике снова прозвучал голос Двенадцатого:

— Макс, дальность радиосвязи позволит мне контролировать ситуацию. Данные с часов получаю. Если она станет критической, я прилечу максимально быстро.

Я мысленно усмехнулся, ощущая, как Двенадцатый обо мне заботится.

Леонид ехал, как мне казалось, нарочито медленно и завёл разговор со мной ещё при бабушке:

— Знаешь что, Антон, ты толковый парень. Давай я тебя после школы к себе в часть заберу. А что, служить будешь возле дома, обижать я никому тебя не позволю. Да и видел сам — ты парень не промах. Несмотря на то, что Толик старше тебя, вон как ты его отделал. Что скажешь?

Он перевёл взгляд на зеркало, в котором отражалась бабушка.

— Ну что, Леонтьевна, заберу к себе внука после школы. Обещаю — пылинки с него сдувать буду. Свои же всё-таки, односельчане, — он улыбнулся и подмигнул мне.

Я понял, что весь этот разговор — всего лишь предлог, чтобы я остался в машине после того, как бабушка выйдет.

— Не знаю, — пожал я плечами.

Бабушка, судя по виду, хотела что-то сказать, но в наш с ним разговор не вмешивалась.

Довезя нас до дома, Леонид вышел из машины и открыл багажник. Взяв сумки, я понёс их к дому. Подходя к калитке, услышал за спиной:

— Ну что, Антон, пойдёшь ко мне служить на благо Родины?

Бабушка, услышав это, остановилась посреди двора, не дойдя до порога.

— Не знаю, — ответил я. — А можно узнать, что у вас и как?

Леонид, как мне показалось, даже обрадовался:

— Конечно же можно! Давай, я тебя тут подожду, обсудим как раз.

— Хорошо, — кивнул я и пошёл заносить сумки в дом.

Поставив их на стол, увидел, что бабушка уже успела что-то нашептать деду, который сидел на табуретке на кухне. Развернувшись, дед взял меня за руку:

— Я с тобой, внучок.

Я перевёл на него взгляд и со спокойным лицом сказал:

— Нет. Я пойду один. Ты будешь мешать.

Он убрал руку, прищурился.

— Хорошо. Я ненадолго, — добавил я уже мягче. — Похоже, он понял свою ошибку и теперь предлагает золотые горы, чтобы всё замять.

Развернулся и пошёл к выходу. Уже на пороге не удержался, оглянулся и подмигнул деду:

— Всё правда хорошо, — с улыбкой сказал я.

Дед затушил окурок в пепельнице, пробурчал:

— Если что — я на лавочке, во дворе.

Я кивнул и пошёл навстречу дожидающемуся меня Леониду.

Выйдя на крыльцо, я ощущал спокойствие. Точно такое же, как перед очередным профтестом, в хорошем результате которого я ни на секунду не сомневался. За спиной уже слышались шаги деда: он обещал поддержать меня и теперь собирался ждать исход нашего с Леонидом разговора, сидя на лавочке.

Я подошёл к машине, видя добродушную улыбку Леонида.

— О, вот и новый мой защитник Родины вернулся, — радостно возгласил он. — Ну что, — и уже тише добавил: — не Антон готов к разговору?

— Всегда готов, — так же бодро сказал я, выдёргивая из памяти Антона заезженную фразу.

И уже с абсолютно каменным выражением лица, глядя на него, добавил:

— Холодно здесь. Может, в машину сядем?

Леонид так же наигранно отозвался:

— Конечно, конечно, а то заболеешь ещё, а я уже обещал о тебе заботиться.

Обойдя машину, я уселся на переднее сиденье. Леонид сел за руль. Возникла короткая, густая пауза.

Из внутреннего кармана он достал маленькую стеклянную пробирку и встряхнул её у меня перед лицом. Внутри тихо звякнули о стекло две знакомые серебристые капли.

— Знаешь, что это? — спросил он.

Я ничего не ответил, но этого и не требовалось.

— Значит, знаешь, — удовлетворённо констатировал он, будто поставил у себя галочку.

Мы молча просидели несколько секунд. Потом он вздохнул и заговорил мягче:

— Я не собираюсь вредить тебе. Меня интересует только одно. Зачем ты здесь?

Я пожал плечами:

— Это был несчастный случай. Я сюда попал не по своей воле. И никаких планов насчёт вас у меня нет. Ни хороших, ни плохих.

Леонид какое-то время молча смотрел на меня, потом коротко кивнул:

— Ладно. Этого мне, по большому счёту, достаточно. Ты не захватчик, не разведчик перед высадкой десанта и не какое-нибудь чудовище, посланное подготовить почву. Уже полегче дышится.

Он отвёл взгляд в сторону, куда-то мимо дома, затем снова посмотрел на меня:

— Но, — добавил он, — раз уж ты здесь… грех не спросить.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Теперь я на сто процентов уверен, — сказал Леонид, — ты не отсюда. Но, знаешь, лично ты меня мало интересуешь. Мне нет дела до того, почему ты не ушёл обратно. Это не моё. Дело в другом — в том, что ты уже принёс сюда.

Я удивлённо поднял бровь:

— Принёс — в каком смысле?

— В смысле технологий, — с выдохом сказал Леонид. — Ты же наверняка знаешь, что твоё прежнее тело со всеми его открытыми ранами даже не кровоточило. Как и при получении новых, во время вскрытия.

Мне стало тошно и противно от самой мысли о том, как какие-то необразованные аборигены потрошили то, что осталось от моего прежнего тела. Того, которое я всю свою жизнь считал собой. Я недовольно поморщился.

Леонид, словно не замечая этого, продолжил:

— А если вспомнить про те металлические капли в моём кармане… — он хлопнул себя по левому карману. — Что это такое? Я не прошу отвечать, я просто констатирую: эти капли, тело, которое не кровоточит, — это технологии намного выше наших. Я уверен, что если позволить исследовать эти капли… наши учёные найдут в них то, чему сейчас нет никакого аналога. А главное — насколько они смогут толкнуть прогресс.

Это заставило меня фыркнуть, выдав короткий смешок.

Леонид удивлённо посмотрел на меня:

— Я сказал что-то смешное?

— Леонид, — ответил я, — у вас даже нет инструментов, с помощью которых вы могли бы сделать инструменты, с помощью которых вы сделаете хоть какие-то годные инструменты, чтобы попытаться понять, что это.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Знаешь, что будет, если выкинуть один из ваших калькуляторов или так называемых современных компьютеров на остров к аборигенам, которые ходят в набедренных повязках и охотятся с луком? Верно: в лучшем случае они будут использовать ваш «суперсовременный калькулятор», эту вашу ЭВМ, чтобы колоть кокосы. Или, ловко раскручивая над головой за шнур питания, бросать в обезьян на деревьях.

— Значит, мы для тебя аборигены, — тихо сказал он. — Интересно, насколько же вы более развитые… Хотел бы я… — он оборвал себя на полуслове.

— Знаешь, я как раз об этом и собирался с тобой поговорить, — сказал я. — Как я уже говорил, у меня есть технологии. И ты хочешь, чтобы я ими поделился?

Леонид ответил ровно, как на совещании:

— У нас страна большая, тяжёлая. Люди у нас не глупые, но мы всё время догоняем. Вечно кому-то в спину смотрим. А у тебя, по сути, в руках ключ от того, чтобы одним рывком вытащить нас вперёд. Сделать так, чтобы не мы за ними бегали, а они за нами. Сделать жизнь людей лучше. Сила, энергия, медицина, связь… да мало ли. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Понимаю, — кивнул я. — И сразу отвечаю: нет.

Он даже бровью не повёл — видно было, что именно такого ответа и ждал.

— Объясни, — коротко сказал он. — Не как ребёнку, а как взрослому.

Я вздохнул:

— Потому что любые технологии — не игрушки для добрых дяденек. Они сами по себе мир лучше не делают. Они только усиливают то, что уже есть. Если дать сильным ещё больше силы, они не станут добрее. Они просто начнут давить остальных эффективнее.

Леонид нахмурился:

— Ты сейчас про свой мир? Про то, откуда ты?

— Про него, — кивнул я. — Там, откуда я, ваши мечты давно стали реальностью. Реакторы, работающие почти из ничего. Сети, которые держат всю планету. Системы контроля, где про каждого знают всё, и даже больше, чем они сами о себе. На словах — для людей и ради людей. На деле — Континентальный Союз: узкая прослойка избранных и все остальные без права голоса.

Я усмехнулся без радости:

— Тебе это ничего не напоминает? «Во имя светлого будущего», «ради народа», «нужно немножко потерпеть»…

Он слушал молча, но челюсть у него напряглась.

— И ты думаешь, — медленно произнёс он, — что если ты поделишься чем-то с нами, у нас будет так же?

— Я думаю, что шанс очень близок к ста процентам, — ответил я. — Потому что вижу, как ты рассуждаешь. Ты уже сейчас уверен, что если дать людям всё, получится бардак. Значит, по-хорошему, технологии должны быть только у тех, кто «понимает». Остальным — по чуть-чуть, крошками. Верно?

Леонид отвёл взгляд:

— Если всем дать всё сразу, — сказал он, — они сами всё разрушат. Ты видел наш рынок. Представь, что таким людям в руки дать твою силу. Кто-то бы и воспользовался с толком, не спорю. Но большинство — нет. Поэтому да, я считаю, что такие вещи должны быть под контролем. У избранных, если хочешь. У тех, кто понимает, что делает. А народу… — он поморщился, но договорил: — народу нужно давать столько, сколько он в состоянии переварить. Чтобы не сожрал сам себя.

Я кивнул:

— Вот. Это и есть та дорожка, по которой у меня уже прошлись. «Избранные», «контроль», «крохи для остальных», «люди не готовы». На выходе всегда одно и то же — красивая клетка для всех, кроме тех, кто наверху. Я уже жил в таком.

Он коротко усмехнулся, без улыбки:

— Ты сейчас делаешь меня похожим на ваших континеталов?

— Ты сейчас говоришь их словами, — ответил я. — Только искренне. Они тоже когда-то верили, что действуют «во благо». Главное — цель. А люди… люди привыкнут.

Мы помолчали.

— Допустим, — сказал наконец Леонид, — я приму твой отказ. Допустим, не буду пытаться тебя ломать. Хотя, поверь, возможности у меня есть. Я мог бы поднять людей, вызвать кого надо — и ты очень быстро оказался бы в таком месте, откуда сам уже не вышел бы. Тебя бы разобрали по косточкам. Не из злобы — из интереса. Но я этого не хочу.

bannerbanner